Цикл и линия
Благодарности: подписчики-басилеи: Mikhail Nikorich, подписчики-эвпатриды: Захар Павленко, Алексей Зотов, Guido Anselmi, Леонид Соловьев, Евгения Кузьменко, ΛVΔ∇.
Крайне распространено убеждение, будто бы древние греки понятия не имели об однонаправленном, линейном времени, и представляли поток событий как нечто замкнутое в круге, обречённое на повторение. По выражению д. рел. А. Пюеша (1951), «для греков ... время течет циклически — по кругу, а не по прямой» (Видаль-Накэ 69). «Идея исторического прогресса, движения „от худшего к лучшему“ ... упорно не приживалась в Греции», пишет д.и.н. И.Е. Суриков (2013: 49): «преобладали всегда иные концепции: не прогресс, а либо регресс, постоянная деградация и ухудшение, либо в лучшем случае циклизм ... „вечное возвращение“ к одному и тому же».
«Понятие исторического свершения в эллинском мире не существовало», думал Бердяев (2014 [1923]: 31-2). «Греки воспринимали … движение истории как круговорот», «они не могли воспринять исторического процесса, исторического свершения ... Эта цикличность процесса характерна для греческого миросозерцания, оно представляло себе движение истории как круговорот». М. Элиаде (1949) полагал, что древние «жили в страхе истории» и не верили в развитие (Видаль-Накэ 70).
Из этого рассуждения часто следовало следующее, о том, что будто бы только в христианстве в оформленном виде впервые появилась идея прогресса во времени, которое, в свою очередь, унаследовало эту мысль от иудеев. Так полагал, скажем, всё те же Бердяев (2014: 32), а также Элиаде, да и многие иные, а сама мысль впервые высказана Августином Аврелием, который ругал циклизм, обзывая его «мнимыми кругообращениями», изобретенными «ложными и коварными мудрецами», полагая «чуждым вере»: «Христос однажды умер за грехи наши; восстав же, „уже не умирает“ … и мы по воскресении „всегда с Господом будем“» (Aug. De civ. D. XII.13).
Подписывайтесь на «Эллинистику» Вконтакте (и рассылку там), в Телеграм, и, конечно, на Бусти.
Некоторые традиционалисты-язычники, а также им сочувствующие, предсказуемо пребывающие не в восторге от христианства, основываясь на вышеприведённом допущении, начинают и вовсе поносить идею линейного времени. Д.ф. П. Видаль-Накэ (2001 [1983]: 69), однако, утверждает, что мнение, будто бы грекам было недоступно понимание развития событий во времени, хранит в себе лишь «определенную долю истины».
Как пишет к.и. и д.фил.н. Л.Я. Жмудь (2002: 34-5), «после исследований Л. Эдельштейна возобладала точка зрения, что Античность была отнюдь не чужда идее прогресса», который они именовали προκοπή, калькой с которого слово progressus и является. За выводы автор критиковался, но лишь потому, что противники признавали только прогрессивисткую идеологию XIX в., тогда как у греков, действительно, всё было куда более сдержанно: Л.Я. упоминает «ограниченность, а иначе говоря — реалистичность античного понимания прогресса», такого рода, который и у новоевропейцев окончательно утвердился лишь после ВФР.
Если же зайти с другой стороны, то оно и вовсе может начать напоминать злую шутку, ведь история Европы как раз в известной степени и напоминает спираль, или цикл: христиане, которые якобы изобрели однонаправленное время, на деле устроили историческому процессу нечто вроде перезагрузки, перезапуска. Речь идёт о том, что европейские Средние века донельзя напоминают описываемую Гомером эпоху феодалов и рыцарей бронзы, греческие Тёмные века: тогда произошёл сброс развития Европы, и ей пришлось начинать сызнова карабкаться на вершину мира.
Конечно же, с этим наотрез откажутся соглашаться те, кто убеждён, будто развитие мира было сугубо прогрессивным, чисто поступательным, движущимся неуклонно вверх, в первую очередь разнообразных марксистов; таких вместе с Видалем-Накэ (2001: 160) хочется спросить, «должны ли мы … отказаться от сопоставления воинских порядков средневекового Запада и гомеровского общества на том основании, что одно из них, по терминологии Маркса и Энгельса, принадлежит к „рабовладельческой“ общественной формации, а другое относится к „феодальному“ периоду?»; это, разумеется, риторический вопрос. Итак, если бы и было правдой, что только христиане додумались до однонаправленного времени, то применить на практике своё открытие им вовсе не удалось.
На деле уже у Гомера, то бишь «у истоков греческой литературы», пишет Видаль-Накэ (2001: 72), «друг другу противопоставлены два типа времени, в отношении которых уже возможно использовать определения „ощущаемое“ („воспринимаемое чувствами“) и „умопостигаемое“».
Первый тип времени, как нетрудно догадаться, впоследствии вдохновит Гераклита сочинить его мир, где, как известно из «Кратила» Платона, «все движется и ничто не остается на месте» (DK 22.12 = Pl. Cra. 402a), нет ничего вечного, кроме вечного изменения, а самого Платона — его измерение кажущихся чувственных копий, подобных теням от костра, которые отбрасывают настоящие предметы (Resp. VII.514a-19d). Второй же, напротив, приглянется Пармениду и его реальности, где ничто не изменяется (DK 28.A25 = Ar. Neb I.298b), а также опять же Платону, но на этот раз в контексте его занебесной области вечных и неизменных идей-эйдосов (Arist. Met. A987a-b, M1078b).
Согласно Видалю-Накэ, у Гомера мы видим желание «поведать историю с самого начала», что, однако трудно сделать в мире, где «мы ничего не знаем, молву единую слышим», потому-то поэту и нужен другой, из которого одного только и можно узнать, как было на самом деле. Этот иной мир исследуется не чувствами, а, например, божественным вдохновением, потому-то Гомер и вынужден обращаться к музам, дочерям Мнемосины, или Памяти: «вы вездесущи и знаете всё» (2001: 71; Il. I.5-6, II.485-6).
В мире богов, где пребывают эти музы, царят иные законы, и время там скорее условность; всё здесь остаётся неизменным, вечным, а если что и изменяется, то только задним числом; Платон описывает это в «Пармениде» так: изменения возможны только в «странном по своей природе „вдруг“, находясь совершенно вне времени» (Pl. Prm. 156d-е). В «Федоне» он выражает уверенность, что «если бы возникающие противоположности не уравновешивали постоянно одна другую, словно описывая круг, если бы возникновение шло по прямой линии, только в одном направлении … все в конце концов приняло бы один и тот же образ … и возникновение прекратилось бы» (Phd. 72b).
В то же самое время можно без труда отыскать немало примеров понимания линейного времени греками. Так, Гесиод, который рассуждает о деградации бытия, не упоминает цикла. Пять веков там сменяют друг друга, и каждый хуже предыдущего, но в конце нет никакого возвращения, движение там линейно. Как отмечает Видаль-Накэ (2001: 73), рождение мира у Гесиода «разворачиваются в прямолинейном времени … у истории богов есть „направление“»: «прежде всего во вселенной Хаос зародился, а следом широкогрудая Гея» (Hes. Theog. 116-7), и т.д.
В том же «Пармениде» Платон рассуждает о времени, которое «идет вперед» и определяется переходом из «прежде» к «потом» (Pl. Prm. 155d). Также и в «Теэтете» из утверждения Протагора, что «знание есть ощущение», вытекает, что «все движется» (Pl. Tht. 155b-с). «Все, чему присуще возникновение», подчиняется этому закону, пишет философ в другом месте (Pl. Phd. 70d).
По словам Алкмеона, люди «погибают потому, что не могут соединить начало с концом», i.e. из-за того, что их существование линейно, в отличие от богов, которые существуют в цикле и потому бессмертны. У Ксенофана «боги отнюдь не открыли смертным всего изначально, но лишь со временем мы изучаем новое» (DK 21.В18), а Сизиф в драме Крития говорит, что «было время, когда жизнь людей была еще неустроенной» (Crit. fr. 25 Diels).
Стоит заметить, что по-настоящему примордиальным, подлинно древнейшим концептом времени, будет не цикл, но полное отсутствие его. Так живут первобытные люди: как выразился Р. Ванейгем (1975), «неодомашненные люди знают только настоящее абсолютно», «примитивные народы не живут воспоминаниями и обычно не интересуются … собственным возрастом», пишет док. ест.н. и антроп. Л. Киприани (1966) (Zerzan 13). Апофозом тут являются индейцы пираха, которые не различают дни в принципе.
По мнению Пюеша, греки жили, «придерживаясь идеала умопостигаемости, уподобляющего подлинное и полное бытие тому, что заключено в себе и остается тождественным самому себе; тому, что вечно и неизменно, они полагают движение и становление низшими ступенями реальности, тогда как распознать ее наилучшим образом возможно лишь в стабильной и постоянной форме, в соответствии с законом повторяемости» (Видаль-Накэ 69).
Что перед нами, как не описание процесса научного познания? Редкая наука может существовать без этой самой повторяемости, иначе говоря, эксперимента. Познание же того, что находится в вечно изменяющемся мире попросту невозможно, ибо любое знание о нём тут же безнадёжно устаревает? например, согласно Гераклиту, «Солнце не только … новое ежедневно, но и всегда и непрерывно новое» (DK 22.6 = Arist. Mete. II.354b). Поэтому греки, высоко ценившие исследование, никак не могли не создать концепцию такого времени, где время будто застыло, и предметы повисли в воздухе; только после этого к ним оказалось можно подойти и старательно рассмотреть со всех сторон.
Наука и поныне познаёт, хоть и на конкретном примере, но всегда нечто абстрактное, универсальное, что целиком соответствует словам Платона о том, что истина возможна только насчёт неподвижных эйдосов: «Нельзя говорить о знании … если все вещи меняются и ничто не остается на месте» (Pl. Cra. 440a-b). Та же геометрия даёт знания не о конкретных существующих по истине прямых и плоскостях, но об абстрактных, верных на все случаи жизни, пребывающих исключительно в глубинах разума.
Невероятно наивно также считать, будто концепция циклического времени — это некий пережиток, который сейчас успешно оставлен позади, — или что это вообще следует делать. Так, более других греков циклы любили стоики, которые полагали, что мир время от времени сгорает в великом огне, чтобы возродиться снова (SVF II.267); эта концепция ни на йоту не утратила популярности в наши дни, и невероятно часто встречается в научной фантастике. Впрочем, и обычная физика знает теорию, согласно которой Вселенная в конце своего расширения схлопнется обратно, и всё начнётся заново, и так будет повторяться без конца.
Наконец, человеческому разуму, как верно указал уже Фрейд, пребывание в цикле вообще донельзя свойственно. Он склонен превращать получаемый в детстве опыт в шаблоны поведения, паттерны, которые формируют личность. Люди очень часто ведут себя именно так, как обращались с ними, и для того, чтобы вырваться из подобного порочного круга, закрыть гештальт, и служит терапия.
СПИСОК ИСТОЧНИКОВ
Сокращения античных авторов приводятся по OCD и LCJ.
Видаль-Накэ, П. «Черный охотник. Формы мышления и формы общества в греческом мире». М.: «Ладомир», 2001 [1981]
Жмудь, Л.Я. «Зарождение истории науки в античности». СПб: Изд. РХГИ, 2002
Суриков, И.Е. «Пифагор». М.: «Молодая гвардия», 2013
Бердяев, Н.А. «Смысл истории. Новое средневековье». М.: РГБ, 2004 [1923-4]
Zerzan J. «Future Primitive Revisited», — Feral House, 2012 [1994]