Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца
Флавий Арриан, «Анабасис Александра»Если бы кто-нибудь захотел изложить все в подробностях, то это было бы не легче, чем описать деяния Александра, сына Филиппа … [и всё же] я берусь выполнить для тебя эту трудную задачу и попытаюсь вычистить стойла Авгия, если и не все, то насколько хватит у меня сил. Я вынесу оттуда несколько корзин навоза, чтобы по ним ты мог судить … какое [его] неизмеримое количество … [они] накопили в течение многих лет
Лукиан, «Александр, или Лжепророк»Символы реальнее того, что они символизируют; означающее предшествует означаемому и определяет его
Клод Леви-Стросс, «Введение в труды Марселя Мосса»
2.0.3 от 9.9.2026
Благодарности: подписчики-цари царей: Fabulous Bill, подписчики-басилеи: Mikhail Nikorich, Аркадий Гонорий; подписчики-эвпатриды: Алексей, Anton Shamray, Cinericus, charrsky; почётные упоминания: vladimir dmitrenko, Дмитрий Булычев, froman11, Shellir
Как приготовить Амледа. Не секрет, что произведения Шекспира нередко представляют собой переосмысление действительно имевших место исторических событий. Менее известно, что исключением из этого правила не является и «Гамлет». Ведь про некоего Амледа из ютов (племени, что как раз в Дании) Саксон Грамматик (XIII в.) сообщает нечто до боли знакомое: опасаясь своего дяди, уже умертвившего его отца, он, как и Гамлет, притворяется слабоумным, в то же время поджидая удачного момента для отмщения (“Деяния данов” I.3.6.6).
Другое дело, что история самого Амледа, в свою очередь, поразительно, а точнее, подозрительно напоминает ещё одну, много более древнюю. Согласно Титу Ливию (I в. до н.э.), «Луций Юний … услыхав, что виднейшие граждане … убиты дядею … решил: пусть его нрав ничем царя не страшит … с твердо обдуманным намереньем он стал изображать глупца … и даже принял прозвище Брута — „Тупицы“, чтобы … выжидать своего времени» (Livy I.56).
При этом сходства этих историй не ограничиваются общей сюжетной аркой, но наблюдаются и в мелочах. Например, в какой-то момент Брут намекает на подлинное положение дел, принося «в дар Аполлону золотой жезл, скрытый внутри полого рогового», и точно такой же изготавливает принц Датский Ютский (“Деяния данов” 21). Да и раскрывает в конце концов свою игру Амлед посредством пафосной речи (14), напоминающей ту, которую, согласно Дионисию, изрёк Брут: «Суждение вас обо мне, как о полоумном, было ложным и создано … лично мною … [чему причиной] был страх за жизнь, ведь Тарквиний, едва взойдя на трон, обрек на смерть моего отца … и старшего брата … погубил … Несомненно, он не пощадил бы и меня … если бы мне не пришло в голову прикинуться недоумком» (Dion. Hal. Ant. Rom. IV.77).
Отважившиеся сомневаться и отвадившие это делать. При виде столь явных подобий не нахмурила бы лоб разве что та жертва «популяризаторов науки» (не путать с настоящими учёными), которую они уже сумели отучить от пытливости. Потому ведь они и пользуют столь активно такие пугала как «апофения» и pattern recognition bias, что никто из них на самом деле отнюдь не стремится, но даже опасается воспитывать у простого трудящегося критическое мышление.
Предупредить сомнение им любезно помогают те, кого они вроде как полагают своими величайшими врагами, обзывая «фриками», «антинаучными мракобесами» и т.д. В авангарде тут идут авторы «Новой хронологии», которые устраивают диверсию, в контексте исторического скепсиса поступая нарочито нелепо: например, на основании того лишь факта, что Иван Грозный при крещении получил имя Тит, отождествляют его с императором Титом Веспасианом. Это очевидная глупость на своём месте: ведь нет лучше метода, чтобы поддержать мейнстрим, нежели маргинализировать оппозицию, создав управляемое и карикатурное на неё подобие. Всё это приводит к тому, что любая попытка ревизии будет вызывать устойчивую ассоциацию с этим чучелом: «А, вы из этих…». Так «обскуранты» с «популяризаторами» в действительности оказываются лучшими (а вернее — заклятыми) друзьями, практикуя занятия, по Гегелю и положенные противоположностям.
Серьёзные исследователи, правда, на всех вышепоименованных не обращают ровным счётом никакого внимания, почему-то и далее преспокойно полагая, что не только Амлед уподоблен Бруту вполне намеренно, но и что вообще все такие подражания возникают по одному принципу. Классическое объяснение приводит Б. Смолли (Smalley 1975: 63), согласно которой для средневекового историка понятия перемен и развития не имели смысла, и именно поэтому «в его трудах римские императоры говорят и ведут себя в точности как средневековые государи», et vice versa.
Всё описываемое им он подгонял под имеющиеся прецеденты (или то, что ему казалось таковыми) — веря, что тем самым дописывает к Библии или Античности всё новые страницы, позволяя им как бы продолжаться без конца. Чувство анахронизма было ему совершенно чуждо, а кроме того, новое событие в глазах человека того времени вовсе не имело легитимности, если не напоминало пересказ другого, уже хорошо известного. Современность для него словно и не существовала по истине, будучи лишь эхом чего-то куда более великого, эдаким набором жалких отражений вечных универсалий. Например, Гийом Тирский (XII в.) столь презирал современные ему нравы и мораль, что считал их достоверное отображение способом превратить повествование «скорее в сатиру, нежели историю» (Ibid. 15). ЧПОК
Такой же была манера уже у Сульпиция (IV–V вв.) (Ibid. 49), а Исидор Севильский (VI–VII вв.), кроме того, прямо утверждал, что в случае, если речь идёт не о событиях, которые наблюдались лично, написание истории и должно состоять в рерайте древних источников (Ibid. 187). Итак, заключает Смолли, когда читаешь историю того времени, «античные и библейские персонажи то и дело встают на пути повествования», заслоняя собой реальность; при этом автор «присваивает (appropriated) их образы», подгоняя под своё время. ЧПОК
Особенно это касается речей, которые чаще всего в приписанных им устах звучат откровенно неуместно. Это потому, что те их и не изрекали, но они были взяты, например, у Саллюстия (Ibid. 19–20). Считалось, что только так (или же как Цезарь, ну и т.д.) и может говорить, например, настоящий военачальник — который сильно терял в правдоподобности, если от него слышали нечто оригинальное.
М. Оттер (Otter 1996: 5) полагает, что всё вышеописанное делалось во многом осознанно, поскольку средневековые авторы по-своему понимали «текстуальность» (textuality) истории, — т.е. тот факт, что доступные нам тексты представляет собой лишь репрезентацию реальности, с ней самой будучи связаны весьма условно. Ведь уже Исидор удалял от друг от друга res gestae (дела) и narratio (повествование) (Ibid. 9). Если так, то это ещё хуже перед нами довольно актуальный, постмодернистский взгляд, который аналогично считает, что объективной истины не существует, но есть только попытки интерпретации реальности. Согласно Оттер, в Средние века эту уязвимость не только осознавали, но и, так сказать, иронически обыгрывали: соответственно, они не то, что намеренно врали, а просто были убеждены, что в любом случае творят скорее литературу, нежели науку, а потому спрашивали себя — почему бы не последовать тому совету, который дают в случаях, если не можешь нечто победить?
Согласно менее академическому объяснению, об истории определённых периодов просто очень уж мало чего сохранилось, отчего по большей части её приходилось додумывать, такими «заплатками» порой «латая». Однако мотивы, по которым так вышло, в конечном итоге не так важны, ведь результат всё равно один: мы не в силах понять, где именно в подобных «исправленных» сюжетах нарративная ткань перестаёт быть «дополненной реальностью» из заплат прошлого, а значит — не можем быть уверены и в том, осталось ли в них хоть что-то от их изначальности, исторической истины, или же они представляют собой лишь историесодержащий продукт. При этом многие народы только в таком виде и знавали Клио, отчего с уверенностью судить об их прошлом становится затруднительно…
Подписывайтесь на «Эллинистику» ВК, в Телеграм и в особенности на Бусти.
Рождение истории. Ещё в XVIII–XIX вв. не принято было церемониться по этому поводу с выводами: например, Э. Гиббон в своём opus magnum (1776–89) приходил к выводу, что «искусство и гений истории … никогда не были известны азиатам, которым неведомы законы критики» («Упадок и падение Римской империи. Т. 6»). Также и Гегель (1993 [1822–30]: 159, 199) был уверен, что «Китай и Индия находятся … так сказать, за пределами всемирной истории», и, хотя там «имеются очень древние предания … у них нет истории». То же верно, согласно философу, для арабов и других восточных народов — всех их он называл «неспособными к историографии», будучи уверен, что у них «нельзя искать того, что мы называем исторической истиной и правдивостью, рациональным».
Соглашавшийся с ними Энгельс, в то же время, к «внеисторическим» (geschichtslose) народам отнёс и ряд европейских («Борьба в Венгрии» и др.). Если, однако, воспринимать это понятие не географически, но социокультурно, как временное своеобразное состояние упадка, Средние века оказываются как раз «реазиатизацией» Европы, когда азиатами стали все.
А им не иметь истории только логично, учитывая, что она — изобретение Европы, которое появляется впервые, как и всё остальное, лишь в Греции. Варварам же, как правило, присуще отношение, которое описывал уже Лукиан в своём труде «Как правильно писать историю»: «Эти люди, по-видимому, не знают, что у … поэтических произведений одни задачи и свои особые законы, у истории другие … это большой — вернее, огромный — недостаток, если кто не умеет отличать [их] … и начнет вносить в историю принадлежащие поэзии украшения, мифы … и свойственные им преувеличения» (Luc. Hist. Conscr. 8).
Конечно, и грекам с римлянами зачастую в этом отношении было над чем работать. Собственно, история самого Луция Брута тоже весьма сказочна, — как и, похоже, вообще всё, что известно о Вечном городе эпохи царства, а то и вовсе до Первой пунической войны. Как замечает Р. Ю. Виппер (2016 [1908]: 184), «наиболее скептичные исследователи решаются начинать достоверную историю Рима лишь с III в. до Р.X., а во всей … переданной истории … предшествующих столетий готовы видеть лишь политико-исторический роман, сочиненный поколениями конца республики».
Как сообщает М. Витби (Whitby, in Sabin et al. 2008: 59), также и Каллисфен, описывая деяния Александра, явно намеренно искажал события так, чтобы создать аллюзию на сказания Гомера, которого великий македонец, как известно, весьма чтил — отчего исследователь делает уже знакомый нам вывод о том, что «различение „реальности“ и её репрезентации обречено быть непростым». Впрочем, передаёт Лукиан, совсем уж далёкую от реальности выдумку Александр попросту утопил в Гидаспе «со словами: „И с тобой бы следовало сделать то же, Аристобул, за то, что ты [пишешь в этой книге, что] … убивал слонов одним ударом“» (Luc. Hist. Conscr. 12). Вот и описание смертного одра императора Юлиана Философа/Отступника, по Витби, неспроста столь напоминает последние моменты Сократа, но, «по-видимому, намеренно стремится отразить жажду императора походить на своего кумира» (Whitby, in Sabin… Ibid.; Amm. Marc. XXV.3.21–3). В то же время во всех упомянутых случаях речь идёт всё же во многом об Азии — ситуациях, удалённых в пространстве и/или времени от классической Греции и Рима поздней республики/ранней империи, так что тезис страдает несильно.
Всё это, напомню, никакой не секрет для специалиста по эпохе, но рутинные реалии его с ней работы. Об этом я уже подробно писал, приводя в качестве примера скептицизм того же Виппера, не увидевшего никакой проблемы в том, чтобы крайне невысоко оценить достоверность сведений об Афинах VII–VI вв., несмотря на то, что они исходят от таких титанов, как Аристотель и Плутарх.
Если уж и этим нельзя особенно доверять, то чего ожидать от непосредственных, несомненных азиатов уже совсем не в переносном смысле? Там всё должно быть совсем уж плохо, не так ли? Однако вместо этого там мы видим, напротив, глубокую распущенность в отношении критицизма: на всяческие подозрительные моменты принято попросту закрывать глаза. Но, может, в том-то всё и дело, что специалистам прекрасно известно, что за бездна открывается, стоит им только распахнуть веки?
Смерть меты. В этом отношении особенно любопытно изучить столь (по понятным причинам) популярное в отечественных реалиях явление, как монгольские завоевания XIII в. Критический подход здесь запредельно маргинализирован «рассуждениями» в духе далекоидущих спекуляций из топонимов по типу «Тартария» на картах раннего Нового времени, или же оперирующих какой ещё похожей чепухой.
Ничем не лучше и на первый взгляд более основательная критика, к которой прибегает известный ревизионист Д. Е. Галковский, который ни разу не был замечен в той тщательной деконструкции источников о некоем явлении, на основании одной которой его и можно с полным правом объявить сомнительным. Вместо этого он оперирует своеобразным «дедуктивным методом», исходящим из неких самоочевидностей, а с противоречащими его теориям фактами обходится по Гегелю. Впрочем, оно и понятно: ведь эти подходы несоразмеримы по сложности исполнения.
Вот и империи Чингисхана по Д. Е. не было потому, что «концепция кочевого государства абсурдна … все эти монголы, хазары и прочие кидани — идеологическое кидалово, причём низкопробное» (“288. Империя летучих обезьян”, http://galkovsky.livejournal.com/74039.html, 02.08.2006). Показательно, что аналогичной является и, мгм, методология самого простого обывателя, твёрдо убеждённого, что «элементарного здравого смысла» в духе «не может быть, потому что не может быть никогда» вполне достаточно для радикального скептицизма и пресловутого «немоглизма». (Например, именно так им объявляются логистически невозможными походы монголов.) ЧПОК
Подобный подход, впрочем, придуман не ими и не вчера, но когда-то являлся основным modus operandi в антропологии, пока в сер. XX в. не оказался низложен структурной революцией К. Леви-Стросса. Тогда он, критикуя тогда мейнстримный метод, по которому «на основании эмпирических исследований какого-либо общества можно достичь универсальных объяснений», обозначил его как «своеобразное сочетание догматизма и эмпиризма», который трудно не обвинить в «упрощенчестве и априорности» (2001 [1958]: 23–5). Sic! Вот почему в наши дни принято рассуждать лишь о конкретных случаях, воздерживаясь от сочинения на их основе верных на все случаи жизни законов — которые по определению будут приносить факты в жертву обобщению (как то: марксистские формации). Как и обещал Лиотар, в постмодерне метанарративам не осталось места.
О монголах или ничего, или всё, кроме правды. Основательный же подход занялся бы конкретикой, обратив внимание на собственно первоисточники, сообщающие о монголах.
В некоторых аспектах к ним в монголоведении принято крайне попустительское отношение, в т.ч. в отношении пресловутой логистики: следует признать, что Sachkritik здесь местами застрял в нач. XIX в. — как раз перед тем моментом, когда сообщаемая нам численность войск былых времён была подвергнута критическому пересмотру. В позапрошлом веке её ещё принимали на веру: так, Дж. Денисон (2001 [1877]: 157) преспокойно оценивал численность участников Первого крестового похода в 100 тыс. конных и 500 тыс. пеших. Однако в наши дни, сообщает Дж. Вербрюгген (Verbruggen 1997 [1954]: 6–9) эти числа занижены на порядки, и принято считать, что в ближневосточных битвах 1098–1119 гг. на стороне европейцев число всадников в среднем составляло от 200 до 700, пехоты же — от 900 до 3 тыс.
Иное мы видим в среде монголоведов, которые зачастую себя ведут так, словно и не было никогда никакого Дельбрюка. Скажем, Рашид ад-Дин приписывал Хорезму войско в 400 тыс., с чем Д. Мартин (1950) и Д. Синор (1999) и не думают спорить. С тем же успехом можно верить и в 2,6 млн воинов Ксеркса, о которых сообщает Геродот (Hdt. VII.185) или хотя бы в 500 тыс. гуннов, что передаёт Приск через Иордана (Jord. Get. 182), вот только вы не найдёте античника, который бы так делал; здесь же — пожалуйста. ЧПОК
Относительно же самих монголов оценка К. Свердрапа (Sverdrup 2010: 109–11) в 75 тыс. в 1219 г. (и это только силы, направленные против Хорезма, в Китае имелись и иные) считается самой скептической, остальные рисуют куда больше. Под эти числа приходится подтягивать и противников — поэтому, как считается, в 1241 г. венгры с союзниками выставляют против монголов не менее 50 тыс., — что, как признаётся сам же Свердрап, трудно сообщить с реальностью средневекового мира, где король Франции и император СРИ в 1214 г. не смогли наскрести и 10 тыс.
Впрочем, в ответ на подобное следует выдавать вовсе не дилетантскую критику — в которой ещё и нет никакой нужды, ведь вся работа уже проделана самими специалистами: критика источников в монголоведении не только имеется, но её вивисекция за последние полвека ещё и была зачастую довольно безжалостна.
Она не обошла стороной даже такую «священную корову» как «Яса Чингисхана» — свод законов, издревле служивший источником сведений о законодательстве созданного монголами государства. Как сообщают Н. Н. Крадин и Т. Д. Скрынникова (2022 [2006]: 17, 493), ранее было «принято считать, что наиболее подробные сведения о составе Ясы … содержатся в трактате египетского писателя XV в. ал-Макризи», где, собственно, «черпали информацию … все интерпретаторы». Однако «Д. Айалон (1971–73) убедительно показал, что все сведения о Ясе — вымысел автора», а кроме того, «Сокровенное сказание монголов», ключевой первоисточник, вовсе «не содержит такого понятия, как „Яса Чингис-хана“».
Избиения не избежало и само это «Сокровенное сказание», иначе «Юань(-чао) би-ши», о достоверности которого выводы специалистов самые нелестные: так, А. Вэйли (Waley 1964: 8) характеризует историческую ценность сочинения «как практически ничтожную (nil)», наполнение же полагает «легендарным сказанием, а не историей». Согласно же И. де Рахевильтцу (de Rachewiltz 2004: lxi–lxii), «реальная ценность этого труда лежит не в его историзме», ведь речь идёт об «искусном смешении исторического повествования и эпической поэзии, в котором регулярно и неожиданно переплетаются факт и вымысел». «Отделение чисто исторические факты от полу- или целиком выдуманных в „Сокровенном сказании“ — задача … зачастую попросту неосуществимая», а «ряд характерных эпизодов … мог в действительности быть просто выдуман … будучи вдохновлён народной молвой и сказаниями».
Или же чем-то ещё: так, согласно одному из них, Чингисхан, готовясь к походу на Хорезм в 1219 г., из-за недостатка собственно монголов был вынужден призвать под знамёна и другие народы, затребовав войска в т.ч. с покорённых им тангутов. Однако их правитель, почуяв слабину, ответил сакраментальным: «Коль у тебя не хватает сил, так незачем быть ханом!» (§ 256). Несколько похожее у Плутарха некая старушка говорит Филиппу Македонскому, услышав, что у него нет времени рассудить её: «Тогда нечего быть царём!» (Plut. Regum. 25.32[31] = Mor. 179c–d).
Не исполняет ли здесь Плутарх ту же роль, какую играл Саллюстий для средневековых историков? Впрочем, сходство здесь всё-таки весьма условно, да и контексты довольно различны. Если же всё-таки допускать преемственность, следует заметить, что эта ἀπόφθεγμα уже в Античности стала бродячим сюжетом и τόπος κοινός: сам же Херонеец приписывал её также Деметрию (Plut. Dem. 42), а позднее Стобей и Дион — Антипатру и Адриану соответственно (Dio Cass. LXIX Ep. 6.3; Stob. Florileg. II.13.48). Могло ли высказывание пойти ещё дальше, дабы в итоге попасть к монголам, столь сильно изменившись в процессе?
Это правдоподобно уже потому, что именно таковой была судьба следующего сообщаемого «Сокровенным сказанием» сюжета. Он посвящён прародительнице монголов Алан-Гоа, которая перед смертью вручила каждому из своих пяти сыновей по стреле и предложила их переломить, что они без труда и сделали; однако когда она взяла ещё пять таких же стрел, но уже связанных вместе, их они сломать не смогли даже сообща (§ 19). Свой урок она объяснила предсказуемо: разобщёнными их легко сломить так же, как и одинокие стрелы, совместно же они крепки, подобно их пучку (§ 22). Вот и у Плутарха «[скифский царь] Скилур, у которого было 80 сыновей, предложил им, умирая, связку стрел, чтобы каждый попробовал ее сломать; но все отказались. Тогда он, вынимая стрелы по одной, переломил их все без труда», сказав в поучение всё то же (Pl. Regum. 17 = Mor. 174f).
Конечно, этот сюжет никак не назовёшь уникальным в своём роде; скорее наоборот, он весьма архетипичен и даже имеет собственный номер 910F в ATU index. Вот только в древности он был известен вовсе не так широко, а впервые появился и вовсе в басне Эзопа (VII–VI вв.) о земледельце и его сыновьях (Aesop. 53 Perry = 103 Halm) и лишь парой веков позднее упоминается вновь Плутархом. При этом не ясно, действительно ли что-либо такое бытовало в среде скифов кон. II в. до н.э. и как тогда к ним попало от греков, или же, что более вероятно, Херонеец им это просто приписал.
Далее этот сюжет внезапно всплывает ок. V в. н.э. в фолклоре туюйхуней, также называемых тогонами, конфедерации племён, общепринятым о которых является мнение, как сообщает Дж. Ратклифф (Ratcliffe 2014: 6), что она «была по преимуществу этнически монгольской». Хотя о связи этих протомонголов Внутренней Азии и скифов Причерноморья известно немногое, как замечает Ратклифф, версия о заимствовании одной кочевой культуры у другой напрашивается сама собой. Затем ту же историю мы слышим уже у турок, начиная с XI в. (Ibid. 10), пока, наконец, она не выдаётся за совершенно аутентичную в «Сокровенном сказании» XIII в. Итак, всё как будто достаточно убедительно объясняется, хотя и оставляет определённый осадок.
Жить как в книжке. Впрочем, это «Сокровенное сказание» было написано и не для того, чтобы рассказывать о том, «как было», но дабы учить, «как надо», формировать нужное мировосприятия у монголов эпохи их великого завоевания. Однако этого предназначения оно выполнить попросту не могло, поскольку, согласно С. Камоле (Kamola 2015: 564), долгое время ни в коей мере не было достоянием общественности, оставаясь тайным, доступным для глаз лишь узкого круга родственников Чингисхана: отсюда и название; эдакие «Протоколы каракорумских мудрецов». Однако, к счастью, было другое произведение, это в искомом качестве заменившее — хотя и не совсем то, которое можно было бы здесь ожидать…
В написанной в 1934–1954 гг. трилогии «Нашествие монголов» её автору, некоему В. Г. Ян[чевицком]у, кроме прочего, удалось убедительно передать незримое присутствие того, кому по сюжету довелось стать невольным вдохновителем всей затеи. Имя ему — «Искандер-Руми, непобедимый завоеватель вселенной», более известный нам как Александр Македонский.
Казалось бы, что перед нами, если не пример художественного улучшения в чистом виде? Однако ничуть не бывало, и здесь Ян, напротив, отличился впечатляющей прозорливостью. Ведь не только монголы, но и другие кочевники и даже иные оседлые тех времени и местности, подтверждает Камола, буквально сходили с ума по Искандеру, во всеуслышание мечтая хотя бы отчасти ему уподобиться, словно задавшись довести понятие ἀντιμίμησις до абсурда.
Правда, свои представления о великом все они черпали явно не там, где это делает наш с вами современник, попросту не имея под рукой Арриана сотоварищи, но преимущественно из крайне своеобразного труда — а точнее, неисчислимых его вариаций, именуемых в совокупности обычно просто александрийским романом. Это — сочинение по мотивам жизни и деяний великого македонца, назвать которое лишь псевдоисторическим — будет сильно ему польстить.
Вслед за К. В. Мюллером, впервые издавшим текст (1846), его авторство традиционно приписывали Каллисфену, придворному летописцу Александра; порой, много реже — Аристотелю, Птолемею и даже Эзопу. Однако, как впоследствии выяснилось, в действительности роман не имеет ни к кому из них никакого отношения и составлен куда позднее (Lusini 1994: 95). В наши дни первоначальную версию принято датировать ок. 140–340 гг. н.э., а её создателя — определять как неизвестного жителя Александрии, которого обозначают как Псевдо-Каллисфен.
Не вызывает сомнений, сообщает К. Доуден (Dowden, in Reardon 2019: 650–2), что мы говорим «о самом успешном романе Античности», ведь факт существования 80 версий на 24 языках говорит сам за себя: превзойти подобную популярность под силу затем оказалось только Библии. При этом литературные качества получившегося труда Доуден характеризует как «крайне сомнительные», называет его «хромым стилистически и нечасто возвышающимся выше среднего», таким, где «хронология и география совсем запутаны», а «факты и неумелые выдумки ничтоже сумняшеся переплетены» (здесь, впрочем, нет противоречия с упоминавшейся популярностью, но совсем напротив: ведь то, что рассчитано на самую широкую аудиторию, просто обязано не превышать уровня наихудшего её представителя).
Интересно, однако, насколько это описание напоминает то, в каких выражениях Рахевильтц отзывается о «Сокровенном сказании»… Предлагаю также представить, как бы сочетались с имеющимися наши представления об Александре, если бы реконструировали его историю исключительно по этому труду и похожим. ЧПОК
Александр Монгольский: fanfiction мечом. Дальнейшая история романа довольно своеобычна, поскольку переписчики в его случае, против более или менее устоявшегося обыкновения, не только не стремились сохранить оригинал, но, напротив, старательно его «улучшали» согласно своему умению и пониманию — дав таким образом сочинению несметное число соавторов. Дошедшие до нас тексты, отмечает Доуден — это «копии, снятые с копий копий», и так до бесконечности (Ibid.), что ожидаемо влекло за собой всё нарастающую потерю связи с оригиналом, симулякризацию образа. По сути, перед нами нечто вроде википедии, которую 8 веков правили анонимы, переживающие то, что кое-где обозвали «каскадом Азимова».
Учитывая, что александрийский роман распространился буквально по всему свету, дойдя даже до Малайзии, нет ничего удивительного, что знали его и в Монголии. Согласно Камоле (2015: 563–4), известен как минимум один монгольский манускрипт XIV в., содержащий версию романа, однако регулярно приписывать Чингисхану деяния Александра начинают уже в XIII в.: это явление называется ὠσμόςσις.
О чём это тут идёт речь? Можно предположить, что, например — о стремлении монгольского кагана преследовать правителя Хорезма Мухаммеда II хоть до края Земли даже после потери им всякого намёка на власть. Согласно Рашиду ад-Дину (1952: 209), это дело Чингисхан поручил своим командующим Джэбэ-нойону, Субэдэй-багатуру и Тогучару с тремя туменами, наказав им: «Отправляйтесь в погоню за султаном Хорезм-шахом … Заклинаю вас … не возвращайтесь назад, пока вы его не захватите». Здесь нет ничего удивительного, если вспомнить, что война в те времена нередко осознавалась как личный конфликт правителей, хотя и нечасто эта идея при этом воспроизводилась столь последовательно. Тем более, что речь шла о борьбе за претензию властвовать над миром, в ходе которой «остаться может только один». Тот же мотив был и у Александра, когда тот гнался за Дарием до самого конца последнего, полагая, что пока тот жив, о свершённом translatio imperii говорить не приходится. При этом о таком сообщают как первоисточники (Arr. Anab. III.20), так и Псевдо-Каллисфен ([Callisth.] I.20–1).
Сходной является и характерная склонность Чингисхана карать жестокой смертью тех изменников, которые предали не его, но своих хозяев в его пользу. Согласно «Сказанию», она проявилась уже во время конфликта кагана с его бывшим побратимом Джамухой (§ 200). Аналогично проявил себя и Александр, когда Дарий был убит своими придворными во главе с Бессом, надеявшимися выслужиться перед македонцами, о чём опять же извещают оба варианта его биографии: исторический и романтический. (Надо сказать, довольно мудрое поведение, у которого следует учиться и современнику, дабы избежать ситуации: «Почему он мне изменил, он ведь был такой хороший, когда изменял со мной своей бывшей?»)
Наконец, некий эдикт Гуюка называет Чингисхана «сыном божьим» (filius dei) и «живущим богом» (dei vivi) (Voegelin 1940–41: 389), при этом обожествление правителя для степняков было как будто беспрецедентным явлением, обычно они ограничивались лишь благоволением Неба-Тенгри (Крадин и Скрынникова 2022: 309–12). В случае же Александра подобное настолько общеизвестно, что достаточно привести следующее: упоминаемое Авлом Геллием письмо Александра матери, где тот называется «сыном Зевса-Аммона» (Gell. XIII.4.2); слова Курция Руфа, согласно которому «царь не только позволил называть себя сыном Юпитера, но даже отдал об этом приказ» (Ruf. IV.7.30); и переданную Плутархом реакцию спартанца Дамида на всё это: «Если Александр желает, пусть называется богом» (Plut. Apoph. Lac. 25 = 219e). Правда, в романе иной настрой, и там претензию на божественность имеет не македонский царь, но его противники — тогда как сам он даже издевается над Дарием ([Callisth.] I.38), когда тот именует себя «родичем богов» и «богом самолично» (36), а также «великим богом» (39–40). Когда же и Пор продолжает в том же духе, Александр замечает, что у всех варваров, похоже, разум находится в состоянии ἀναισθησία (III.2).
Так что же, может ли речь идти об этих параллелях? На первый взгляд — отнюдь: ведь монголы читали совсем иную версию Псевдо-Каллисфена. Хотя уже оригинал романа далеко ушёл от исторического Александра, эпигоны же эту игру в «испорченный телефон» продолжили, доведя до логического апофеоза — имеющийся же у монголов мутант-огрызок TID 155 представляет собой венец многовековых «улучшений». ЧПОК
Из него они могли извлечь лишь следующее: что был такой Сулькарнай из города Мисир (араб. название Египта) в иранском Хорасане (sic!), на момент начала событий уже проживший 2000 лет, а затем — ещё 1000. При этом хотя он и имел Благословение Небес, род его занятий составляли совсем не завоевания, о которых здесь вовсе не говорится, но путешествия: он спускался в самые недра океана, посетил Страну Мрака/Тьмы (Зулумат) и успешно отыскал там воду бессмертия — которую, однако, передумал пить, вместо этого приняв, наконец, свою смертность (Cleaves 1959: 56–61). Вот эти-то «деяния Александра» в первую очередь и приписывали Чингисхану: так, согласно Марко Поло, Страна Мрака входила в число монгольских завоеваний (Kamola 2015: 563), с другой стороны, один из манускриптов «Сборника летописей» Рашида ад-Дина изображает посещающего её Александра одетым, как монгол (Casari, in Ashtiany 2023: 430), а о поисках каганом эликсира вечной жизни сообщает уже автор «Си ю цзи» в 1224 г. (Храпачевский 2005: 324) (Не путать с одноимённым фэнтези 1590 г., из которого родом персонаж Monkey King одной популярной moba).
Маловато будет? Так и есть — при этом мы явно видели больше. Да и такой «Сулькарнай» совсем не впечатляет, и подражать ему может захотеться только вкупе с тем, что о нём известны какие-то иные, много более великие свершения.
И действительно, монголам были доступны также другие версии романа об Александре, не настолько кастрированные — или даже, так сказать, расширенные.
Иранская традиция никогда не забывала того, кто вверг во прах империю Ахеменидов, — правда, спервоначалу ожидаемо оценивая это событие крайне негативно, согласно М. Казари (Casari, in Ashtiany 2023: 386–8), буквально демонизируя Александра, которого на его завоевания будто бы толкнул сам Ариман. Такого взгляда придерживалась в первую очередь зороастрийская литература, особенно же к ней были склонны ранние Сасаниды, этой неприязнью, вероятно, отвечая на претензии Траяна и Каракаллы быть «новыми Александрами»: как мы видим, монголы были далеко не первыми из тех, кто задумал осуществить imitatio Alexandri. Однако уже к нач. VII в. ситуация меняется, когда очередной подражатель Ираклий встречает достойного соперника в лице Хосрова II, который, как следует из Тиофилакта, начинает свою кампанию против Византии, поскольку и сам надеется стяжать лавры великого македонца.
С этого момента объёмы восточной литературы, посвящённой македонцу, начинают расти в геометрической прогрессии, а мы «наблюдаем постепенное превращение Александра из вероломного узурпатора в персидского царя». При этом паттерн для легитимизации был проложен уже Псевдо-Каллисфеном, у которого Александр был тайным сыном последнего фараона ([Callisth.] I.1–13). Вот и у персов уже ок. VI–X вв. он становится отпрыском некоего царя Дараба из несуществовавшей династии Кеянидов (отождествляемого с историческим Дарием I Ахеменидом), и, тем самым, — законным претендентом на трон Персии (in Ashtiany 382–3).
В плане достоверности здесь мы наблюдаем всё то же, о чём уже говорилось, а именно — крайнюю оторванность от реальности, полное отсутствие различия между художественной выдумкой и историографией. Начиная с ок. VI в. персы уже не сомневаются, что Александр доходил до Китая (Ibid. 396), а в «Зеркале Искандара» кон. XIII в. он и вовсе подчиняет эту страну после победы над её императором в ходе состязания в армрестлинге, причём одолевает того с такой лёгкостью, «будто кисть его была сделана из воска» (Ibid. 493). В нач. X в. «История посланников и царей» ат-Табари сообщает, что Александр достигал аж Северного полюса (Ibid. 425), на фоне чего блекнут уверения «Шах-наме» нач. XI в., что он всего-навсего таки покорил Индию полностью и достиг Андалусии (Ibid. 444). Тогда же появляются и упоминания семи мудрецов при дворе македонца, которых при этом исторически разделяли века или больше того: так, если Фалес-Волис умер за 189 лет до рождения Александра, то Порфирий-Фарфуриос родился через 557 лет после его смерти, а Гермес и вовсе не принадлежал к числу «по праху влачащихся смертных».
Не отставала от персов и арабо-мусульманская традиция: уже Коран (нач.–сер. VII в.) упоминает рассказ о Зу-ль-Карнайне, который, что характерно, затребован иудеями-скептиками от Мухаммеда в качестве теста на его профпригодность в качестве пророка (Q. XVIII.83–101). Впрочем, Александр сам здесь иногда бывал пророком, но чаще — святым и мессией (Ibid. 524), который, согласно «Длинным известиям» ад-Динавари (IX в.), отрёкся от многобожия, обратился в ислам и даже совершил хадж в Мекку (Ibid. 424–5). В то же время среди мусульман всегда существовала контроверза по поводу того, кем же именно был этот Зу-ль-Карнайн (Ibid. 422) — при том, что уже Абу-Али Балами в «Истории пророков и царей» (X в.) преспокойно замечал: «У Филиппа был сын, которого звали Искандар, который и есть Зу-ль-Карнайн» (Ibid. 427). В наши дни существуют богословы, которые в такой идентификации последнему отказывают наотрез, аргументируя, правда, довольно наивно/лукаво, в духе: «Зу-ль-Карнайн построил в Дербенте великую неприступную стену, а об Александре такого Арриан не сообщает». ЧПОК
Разумеется, этим всё не исчерпывалось, и уже в XI–XIII вв., пишет Камола, Александр Македонский «становится центральной фигурой для целого ряда этиологических сказаний, распространённых у кочевников Центральной и Внутренней Азии». Итак, уверен исследователь, нам «следует по крайней мере допускать возможность того, что роман был тем основанием, на котором монголы XIII в. выстраивали свою коллективную идентичность» (2015: 563). Интересно, однако, выходит: мало того, что быт и нравы целого народа были основаны на художке, так ведь и ещё крайне низкокачественной — эдакой поп-жвачке своего времени.
Это как если бы сейчас кто-то отталкивался от морали из фэнтез… а, ну да. Тут, собственно, даже слова приходят на ум те же самые: «Прочитайте уже другую книгу». Любопытно ещё, что даже такой законченно недалёкий жанр как супергеройские комиксы, конкретно DC, выводят Александра и Чингисхана одним человеком: всё настолько на поверхности.
Таким образом, вполне возможно сказать, что монголы задумали написать как бы очередной fanfiction в бесконечном ряду тех, что были посвящены великому македонцу — разве что не пером (вернее, не только им), как другие, но мечом. Чем напоминают, пожалуй, дона Кихона, — а также любого ребёнка, который после знакомства с очередным сюжетом в книге, фильме и т.п. бросился энергично его LARP'ить. Неудивительно, что здесь уже приходят на ум теории XIX в. О. Конта, Г. Спенсера и др., которые уподобляли людей цивилизации взрослым, а примитивные и варварские народы — детям. ЧПОК
Новоевропейцы той же и позднейшей эпох были заняты чем-то очень похожим, разве что их примером для подражания преимущественно был Рим. Другое дело, что если тот же Саксон Грамматик без особого труда мог прочесть о Бруте у того же Ливия, труд которого не был утерян в Средние века, то монголы зачастую демонстрируют уподобление Александру уровня, для которого прочитанного в восточной литературе будет явно недостаточно…
Мандат на «Последнее море». Это касается уже такой ключевой особенности их мышления, как намерение покорить весь мир. П. Джексон (Jackson, in Pfeiffer & Quinn 2006: 3–5) называет «общим местом» «убеждённость в том, что монголы XIII в. верили в дарованный им самим небом (Тенгри) мандат, делающий их суверенами всего мира», отчего, продолжает в другом иследовании (Jackson 2014 [2005]: 46–7), воспринимали «все прочие народы по определению своими субъектами, а любое сопротивление полагали восстанием».
При этом подобное мироощущение никого не удивит только в наши дни, когда желание покорить весь мир настолько легкодоступно пониманию, что им наделяют даже каждого первого фэнтезийного злыдня. Исторически же оно было скорее исключением — тем более это верно в отношении кочевников, куда менее искушённых в идеологической mania grandiosa. Ведь соответствующий концепт рождён полной противоположностью номадов: оседлой дальше некуда цивилизацией Междуречья.
Как сообщают Ю. Левин (Levin 2002: 361–2) и шумерский «Список царей», город Киш, в котором, возможно, впервые появилась письменность, со временем стал символом власти самой по себе. Соответственно и титул šar-kiššati, «царь Киша», начиная с Саргона Аккадского, начинает означать «царь Вселенной». Затем, по К. Стивенсу (Stevens 2014: 74), этот титул тысячелетиями наследуют и оспаривают правители Междуречья, включая вавилонян и ассирийцев. Затем он логически отходит к завоевавшим их всех персам: им пользуется уже Кир I, основатель империи Ахеменидов, а затем и его потомки. В частности, сохранился т.н. «цилиндр Кира» (II Великого), где высечено соответствующее титулование.
Роман Псевдо-Каллисфена, в свою очередь, выводит своеобразное translatio imperii, где эту претензию у персов Александр как бы символически отбирает. Когда Дарий, задумав поиздеваться над юношей, присылает ему детские игрушки, в ответ на это одну из них, мяч (σφαίρᾳ), македонец интерпретирует как земной шар, который ему целиком передали в пользование ([Callisth.] I.38). И действительно, далее мы видим, что титулом называются те, кто наследовал Александру, а последним, кто именуется šar-kiššati в истории, оказывается Антиох I: на соответствующем «цилиндре Антиоха» и заканчиваются «цари Вселенной» (Ibid.).
При этом только персы предпринимали какие-то заметные попытки перевести этот титул из de jure в de facto, хотя и не ясно, воспринимали ли они вторжение в Грецию подобным образом. Всё же подобную мотивацию им приписывает Геродот, вкладывая в уста Ксеркса следующие слова: «Если мы покорим афинян и их соседей … то … не воссияет солнце над какой-либо другой страной, сопредельной с нашей, но все эти страны я обращу … в единую державу» (Hdt. VII.9).
Безо всяких сомнений подобный manifest destiny мы впервые видим лишь у Александра. Первый κοσμοκράτωρ, согласно Плутарху, «замыслил … пройдя весь материк, его цивилизовать, исследуя пределы земли и моря, довести (προσερεῖσαι, букв. „твёрдо прикрепить“) границы Македонии до океана» (Plut. De Alex. I.10 = Mor. 332a). Он же сообщает, что когда царь спросил у оракула Аммона, «будет ли ему дано стать властителем всех людей», тот отвечал утвердительно (Plut. Alex. 27).
Позднее у греков эту культуртрегерскую миссию заимствуют римляне, рассуждая в схожем духе, строя imperium sine fine. Так, Юпитер у Вергилия заявляет: «[Римскому] могуществу … не кладу ни предела, ни срока» (Verg. Aen. I.278–9), Овидий же и вовсе явно противопоставляет нравы соотечественников и всех прочих: «Земли народов других ограничены твердым пределом; Риму предельная грань та же, что миру дана» (Ov. Fast. II. 683–4). Позднее Вегеций даже характеризует своих предков времён начала Республики как «людей, которым предстояло подчинить своей власти всю вселенную» (Veg. IV.26).
Однако впоследствии подобный настрой вновь становится немыслимым: согласно Казари (in Ashtiany 2023: 388), вскоре мы можем наблюдать контраст между прежним «стремлением к объединению, которым характеризуется эпоха … македонского завоевателя, а также его эллинистических и римских наследников» и новым «движением к культурному, политическому и религиозному расхождению (separatism), присущих Поздней Античности».
Империй и как его транслировать. Откуда же монголы могли взять эту идею, к их временам давно и прочно забытую? Из романа об Александре? Действительно, он её содержит: там, помимо уже упоминавшегося случая с мячом, ещё мальчиком будущий царь слышит от пифии и Аристотеля предсказание о своём будущем владыки всего мира (κόσμου) ([Callisth.] I.15–6). Персидские же версии сообщают нечто куда более смутное: например, «Шах-наме» упоминает понятие «джахандар», кальку с греч. «космократора», каковым называет лишь двоих: Дару, т.е. Дария III, и Александра (in Ashtiany 456).
Другой вопрос, брали ли они её вовсе? Ведь в действительности, замечает Д. Морган (1989), не существует свидетельств того, что Чингисхан полагал себя (потенциальным) правителем всего мира (in Pfeiffer & Quinn 2006: 3–5). «Сокровенное сказание», написанное после 1228 г., упоминает небесный мандат лишь единожды, и он подразумевает власть только над монгольским улусом, т.е. всеми местными кочевниками, ни словом не обмолвляясь о большем (§ 244).
Ан-Насави в 1242 г., ранее которого таких сведений просто не существует, описывая дипломатическую манеру монголов ок. 1218 г., также не упоминает намерений монголов по покорению мира. Да и сам титул «Чингисхан», который принял человек по имени Темуджин, согласно актуальным представлениям, вовсе не означал, как прежде считалось, «Потрясатель Вселенной» (in Pfeiffer & Quinn… Ibid.).
Т. Олсен (Allsen 1989: 123) убеждён, что «прежде кампании в Хорезме монголы не выдвигали претензий на мировое господство. На тот момент времени Чингисхан, кажется, вполне довольствовался установленной им властью над восточными степями и северным Китаем». Победа в Трансоксиане, однако, всё меняет, и «монгольская дипломатия по тону и содержанию отныне высказывает заметно иной набор политических стремлений и самовосприятий. Теперь от любой иностранной державы ожидается подчинение … строящейся Монгольской империи. Те же, кто отказывался или уклонялся (procrastinated), полагались порочащими … небесный мандат … и наказывались соответственно».
Поскольку этот мандат — вообще-то понятие китайской политической метафизики, логично было бы ожидать, что именно после завоевания Китая (1211–1215) у монголов появляются соответствующие амбиции. Однако этого мы не наблюдаем, а кроме того, так до сих пор и не ясно, включало ли вообще их понятие «тянь-ся» претензию на власть над всем миром. Тем более не может быть дело в романе вне зависимости от его версии — ибо тогда искомый настрой был бы присущ монголам с самого начала.
А. В. Майоров и С. Поу (Maiorov & Pow 2024: 9, 11, 20) также убеждены, что монгольская «идеология господства над миром … возникла во время или непосредственно сразу после завоевания Хорезма» (1219–1221), ведь такого мнения придерживался уже фра Юлиан, доминиканский монах, посещавший в 1237 г. Русь. Он замечал по поводу Чингисхана, что именно из победы над Хорезмом «он вышел дерзновенным, и, возомнив себя сильнейшим в мире … принялся нападать на страны, стремясь покорить весь мир». Позднее Юлиан даже высказал свое знаменитое предупреждение о том, что монголы «намерены … покорить Рим и дальше Рима».
Согласно Ю. Полу (Paul 2022: 351), когда в 1210 г. хорезмшах Мухаммед II сокрушил своих соседей каракитаев, иначе кара-киданей, данником которых прежде был, он тем самым как бы вывел свой статус на совершенно новый уровень. Это событие привело к его решению принять новые титулы, «целью которых», пишет Пол, было «продемонстрировать свою претензию на власть над миром». Один из них звучал как Iskandar-i thānī — «Второй Александр», и под этим именем Мухаммед даже изображался на монете того времени.
Как мы помним, такой «второй» он был уже далеко не первый — однако, в отличие от предшественников, шах мог подкрепить свою претензию также владением немалой части бывшей империи Александра, включая Иран. Отняв эти земли, монголы с ними заполучили и амбицию, возводимую напрямую к македонцу: теперь им онтологически как бы «разрешалось» завершить его план дойти до «Последнего моря». Однако будет не совсем корректно сказать, что этим они просто наследовали великому, но скорее оказались парадигмально подчинены его нарративу: вынужденные отныне следовать за кумиром шаг в шаг, монголы далее неотвратимо обрекают построенную ими империю разделить судьбу александровой. При желании этим можно объяснить даже ситуацию, когда они аналогичным образом «поворотили коней» на самом пике своего завоевания, не сумев сломать четвёртую стену.
Всё это тем менее удивительно, что, согласно О. Латтимору (1940), кочевники всегда находились в структурологической зависимости от своих соседей-земледельцев, из чего следовало преобладание в степном мире циклических тенденций над эволюционными (Крадин и Скрынникова 2022: 52).
Царь горы. Новый настрой монголов, уверен Джексон (2014: 47), особенно заметен в ультиматумах, которые в 1245–1255 гг. от этих кочевников получили европейские правители. В том, что достался папе Иннокентию IV через его посла Карпини, новый каган Гуюк заявляет: «Силою бога [Тенгри?] все земли, начиная от тех, где восходит солнце, и кончая теми, где заходит, пожалованы нам» (Крадин и Скрынникова 2022: 319).
Эдикт того же Гуюка ещё интереснее: согласно нему, «[как] бог [Неба?] высится надо всеми … [так] на земле единственный владыка — Чингисхан» (Ibid. 314; Voegelin 1940–41: 389). Эту фразу в народе обычно переделывают в нечто в духе «одно небо над нами — один каган на земле», однако изначально она звучит так.
В «Сказании» есть схожее по настрою высказывание: там некий Таян-хан, возмущённый амбицией Темуджина занять опустевшее место Ван-хана, т.е. великого хана, заявляет следующее: «Уж не вздумал ли он, Монгол, стать ханом? Разве … [возможно], чтобы и солнце и луна светили … на небе разом? [Ещё как — Б.] Так же и на земле … как может быть … разом два хана?» (§ 189). В версии китайской летописи «Юань ши» (не путать с «Юань би-ши», т.е. с «Сокровенным сказанием»), созданной после 1369 г., эта фраза звучит несколько иначе: «На небе нет двух солнц — неужели народ имеет двух ванов?!» (Храпачевский 2005: 453).
Опять что-то знакомое? Ну конечно: в точности той же формулой отказывает Дарию Александр, когда царь Персии просит македонца о прекращении военных действий в обмен на 10 тыс. талантов, руку дочери и половину Азии. У Плутарха на это «он ответил, что как над землею не бывать двум солнцам, так над Азиею двум царям» (Plut. Regum 26.11 = 180b–c).
Это уже третий отрывок из плутарховых «Изречений царей и полководцев», для которой есть схожий аналог в речах монголов, только на этот раз сходство не частичное, а verbatim. Влиянием александрова романа этого не объяснишь, ведь даже его оригинал подобного просто не содержит ([Callisth.] II.17). Выходит, создать нужное соответствие мог только тот, у кого под рукой был и Плутарх? ЧПОК
В академической среде приходить к таким выводам при схожих обстоятельствах — вовсе не экзотика. Так, согласно ибн Василу, хан Берке после битвы с ханом Хулагу говорит следующее: «Да посрамит Аллах Хулавуна этого, погубившего монголов мечами монголов. Если бы мы действовали сообща, то мы покорили бы всю землю». Р. Ю. Почекаев (2012: 263) убеждён, что «эти слова являются всего лишь парафразом изречения спартанского царя Агесилая из „Сравнительных жизнеописаний“ Плутарха … „Горе тебе, Греция, что ты сама погубила столько людей, которые, если бы они еще жили, способны были бы, объединившись, победить всех варваров вместе взятых“» (Plut. Ages. 16). «Несомненно», полагает он, что «арабский автор-эрудит, знакомый с трудами древнегреческого историка, просто-напросто „адаптировал“ эту фразу к событиям сер. XIII в.».
Объяснение Почекаева, однако, неудовлетворительно и явно вызвано популярным заблуждением, согласно которому арабы будто бы сохранили немало греческих текстов, откуда затем якобы преимущественно до нас и дошли. В действительности же труды, которые не были бы получены напрямую через Византию, можно пересчитать по пальцам одной руки, а в случае работ по истории или философии таких и вовсе не существует. Эта глупость опровергается элементарно: достаточно обратиться к тексту первоисточников и поискать там не греческий, но арабский язык; собственно, будь иначе, античники зачастую учили бы его третьим. То, что попадало к ним в руки, превращалось в сугубые адаптации, в которых часто оригинал узнать было невозможно, подлинники же исчезали без следа.
Согласно Э. Дас и П. Коэтчет (Das & Koetschet, in Xenophontos & Oikonomopoulou 2019: 373–5), средневековому Востоку были известны лишь немногие труды Плутарха. Так, книготорговец ибн ан-Надим (X в.) осведомлён лишь о пяти из них (из которых три, к тому же, псевдоэпиграфичны), в число которых «Сравнительные жизнеописания» не входят — отчего эти исследовательницы заключают, что «средневековые арабы находились в неведении относительно его вклада в биографию».
Впрочем, даже попади монголам в руки нужный текст, они бы просто не сумели его прочесть, ведь не знали не то что древнегреческого, но даже и латыни. Именно поэтому ответ папы Гуюку, как сообщает современник Симон де Сен-Квентин (Voegelin 388), они оказались вынуждены переводить дважды: сперва на персидский, а уже с него на монгольский. Из чего следует, что искомое сходство могло быть придано только много позднее, самое раннее — европейцем кон. XIV в., когда, согласно М. Луккези (Lucchesi, in Xenophontos… 436–7), «Жизнеописания» впервые оказываются за пределами Византии.
То же касается и «Изречений царей и полководцев», которые хотя и попадают вместе с кодексом Vindob. phil. gr. 129 на Запад несколько ранее, уже в нач. XII в., однако, как сообщает Ф. Бекки (Becchi, in Xenophontos… 458), оказались замечены лишь ок. п.пол. XV в., когда появился латинский перевод.
Впрочем, возможно, что Херонейца монголам могли напрямую передать несторианские монахи? ведь им был известен сирийский язык (впрочем, Рубрук утверждал обратное: R. Foltz 1999: 52), на который, согласно А. Риголио (Rigolio, in Xenophontos… [2013]: 362–3), ок. V–VI вв. были переведены ещё как минимум три «Моралии» (одна из которых, правда, приписана ему ложно). Однако «Изречений…» не встречается и среди них, — а кроме того, их «перевод» с оригиналом обошёлся мягко говоря вольно, например опустил все личные имена, обратив Ксеркса просто в «персидского царя», Аркесилая — в «философа», а великого понтифика Спурия Минуция и вовсе в «судью» (Ibid. 366). Тем самым апофтегмы стали гномами, и намеренного подражания Александру бы не получилось в любом случае. Да и достаточно вспомнить, в каком виде через них до монголов дошёл роман об Александре…
В нашем случае сходство, впрочем, объясняется и иначе: ведь искомая фраза встречается у Конфуция (VI–V вв. до н.э.) задолго до Плутарха: «Как на небе не бывает двух солнц, так у народа … двух ванов-правителей» (Мэн-цзы, Вань Чжан I.9.4). Оттуда её авторы «Юань ши» явно и заимствовали, а всё сходство — чистой воды совпадение. Правильно?
Объяснение это, пожалуй, даже слишком хорошо — а ведь хороший детектив (которого, как я уже замечал, дотошный историк и должен напоминать) принципиально не верит в совпадения. Кроме того, он склонен обращать особое внимание на то имя, которые встречаются уж слишком часто — даже если при этом у этого подозрительного типа и находятся каждый раз отличные отговорки, почему он попадался на месте преступления. Хотя зачастую такого в итоге и приходится отпустить за недостатком улик, всё же он уже никогда не выходит из поля зрения следователя. Тем более если, как и в нашем случае, все нити ведут в одну сторону.
Впрочем, авторам «Юань ши» Плутарх доступен явно не был, это понятно уже по представлениям той эпохи об Александре. Так, «Описание варварских народов» (нач.–сер. XIII в.) сообщает лишь о том, как некий Цзугэни выстроил сторожевую башню высотой более 600 м, которая с помощью гигантского зеркала издалека обнаруживала врага (Fariello 2024: 283–4).
Всё меняется лишь после появления в Китае иезуитов, и в нач. XVII в. местные наконец впервые узнают о другом Александре — точнее, Лишань ване, при восстановлении образа которого Маттео Риччи и его последователи уже опираются на Плутарха (правда, лишь на «Жизнеописания») и Курция Руфа (Ibid. 287.). При этом, как сообщает Ф. Ялян (Yaliang 2023: 234), уже сам Риччи для составления соответствующих трудов немало времени посвятил чтению конфуцианской литературы. Интересно однако получается… ЧПОК
Десант из прошлого. Хотя всё это можно было понять уже из нашего прежнего краткого экскурса в историю легенды об Александре на Востоке, Камола ещё раз указывает на растущий в последние десятилетия скептический настрой исследователей в отношении того, что нам сообщают персидские историки. Как он отмечает, из их сочинений можно узнать не столько о периодах, о которых они сообщают, сколько о политическом контексте, в котором были созданы (2015: 574).
Касается это и ключевого труда, на который уже с нач. XIX в. вся европейская историография привыкла полагаться при обращении к событиям монгольского завоевания: речь идёт о написанном после 1309 г. «Джами ат-таварих», иначе «Сборнике летописей» (Ibid. 555–6). В наши дни по значению он идёт сразу же после «Сказания», и вместе они далеко обходят всех тех, кто следует далее, при этом страдая схожими заболеваниями: ведь этот труд, согласно Камоле, также представляет собой «литературно-исторический гибрид» (Ibid. 574)
Если прежде его объективность было принято оценивать довольно высоко, в наши дни уже стало понятно, что всё сочинение Рашида ад-Дина, визиря и историка Ильханата (оно же «гос-во Хулагуидов») представляет собой чистую идеологию (Ibid. 560), направленную на легитимизацию власти его монгольских владык в персидско-мусульманской среде (Ibid. 574). В этом он следовал за Джувейни (ок. 1260 г.), на записи которого кроме того активно опирался, а в отношении последнего даже обычно всеядный Храпачевский призывает к большой осторожности (2005: 17).
При этом персидский историк честно признаётся, что на тот момент, когда он приступил к делу, сведения о монгольском прошлом существовали лишь в форме разрозненных, полузабытых сказаний — которые, в свою очередь, представляли собой эклектику из различных легенд и сказаний, распространённых в то время в Евразии. Тут уже совсем неудивительно, что Камола требует определённой подозрительности при чтении этого труда (2015: 557–60), автор которого выдумывает целых персонажей — вроде Огуз-хана, объединяющего в себе образы одновременно Чингисхана и Александра.
Рашид ад-Дин и Джувейни подводят casus belli и под агрессию Чингисхана против Хорезма; в качестве Гляйвица им служит т.н. «Отрарский инцидент», в ходе которого Инальчук Кайыр-хан в ответ на некое оскорбление задержал и умертвил караван, состоявший из послов и купцов Чингисхана. Приказ при этом будто бы отдал сам хорезмшах, что якобы и стало причиной дальнейшей безжалостности кочевников: «Он не понял того, что с разрешением их убийства и [захвата их] имущества станет запретной жизнь [его и подданных]», пишет Рашид ад-Дин (1952: 198). Храпаческий уверен, что Мухаммед II знал, к чему всё приведёт и намеренно «сжёг мосты» (2005: 315).
Интересно, что убийство послов в истории — ситуация довольно исключительная, кроме этого можно припомнить ещё разве что пару случаев; при этом следующий по известности схож и мотивацией. Как следует из Геродота, когда персы начали вторжение в Грецию, их владыка затребовал от ряда греческих городов символов подчинения, «в Афины же и в Спарту Ксеркс не отправил глашатая с требованием земли [и воды], и вот по какой причине»: ранее посланцев Дария «афиняне сбросили … в пропасть, а спартанцы — в колодец и велели им оттуда принести [царю] землю и воду». Он тоже считает, что тут были последствия: «Какое несчастье постигло афинян за их поступок, я не могу сказать, кроме того, что их земля и сам город были разорены» (Hdt. VII.133).
Согласно Геродоту, посольство персов перебили и македонцы, действуя по приказу Александра, сына царя Аминты, поскольку приезжие стали приставать к женщинам: в результате их имущество «со всем обычным у персов скарбом … вместе с самими послами бесследно исчезло» (Hdt. V.18–21). ЧПОК
Интересно, что В. Г. Ян, при описании произошедшего в Отраре использующий то же самое выражение: «Все четыреста пятьдесят купцов … исчезли бесследно в подвале крепости», что ещё можно списать на совпадение, затем совершает похожую стилизацию вновь, на этот раз несомненную. Так, после битвы при Парване в 1221 г., окончившейся поражением монголов, в его версии войско Джелаль ад-Дина раскололось не просто из-за ссоры вокруг добычи, как сообщают все источники, но потому, что Чингисхан пообещал его союзникам «верблюдов, нагруженных золотом». Здесь очевидно влияние знаменитой фразы Филиппа Македонского, которую ему во всё тех же «Изречениях…» приписывает Плутарх: когда царю доложили, что место, которое он замыслил взять, очень укреплено, «он спросил: „Так ли уж [оно] труднодоступно, чтобы не прошел и осел с грузом золота?“» (Plut. Regum. 25.14 = 178a–b). Похоже, что влияние Античности на эти события так велико, что его гравитация никому не позволяет избегнуть горизонта событий… ЧПОК
Два брата contra Orient. Другое сходство касается очередного «уникального», донельзя воспетого know-how монголов, в действительности аутентичного не более, нежели история Алан-гоа. Речь идёт о принятом в войске Чингисхана «революционном» методе подразделения войска на десятки, сотни, тысячи и десятки тысяч (они же мириады тумены), о чём сообщает в т.ч. Карпини. Крадин и Скрынникова (2022: 441–2) на полном серьёзе сравнивают «открытие принципа … десятичной системы» по ценности с «изобретением колеса для технического прогресса» — правда, тут же замечая, что «она была широко распространена у многих народов мира», а «в истории Внутренней Азии … известна, во всяком случае, начиная с Хуннской державы».
В то же время для Геродота является будничным тот факт, что военачальники Ксеркса перед началом похода в Грецию «назначили начальников тысяч и десятков тысяч, а … [те] в свою очередь поставили сотников и десятников» (Hdt. VII.81). Правда, прямо перед этим историк перечисляет разделение того же войска по племенам и народам (61–80), так что две системы не исключали друг друга.
Вот и Крадин со Скрынниковой сообщают, что успехи Чингисхана «в борьбе против племенного трайбализма несколько преувеличены», а «большинство воинских формирований … были основаны на старых племенных связях» (2022: 348–9). Так, согласно Т. Барфилду (1992), среди тысячников только 20% стали таковыми согласно принципам меритократии, ещё 10% назначены вследствие непотизма, оставшиеся же 70% явно были традиционные клановые лидеры.
Может ли быть так, что перед нами попросту аллюзии на древнюю историю Персии? Однако мы уже видели, на каком уровне в Средневековье имелись о ней представления, причём конкретно о греко-персидских войнах тогда в лучшем случае знали лишь то, что такие были: Буруни в XI в., например, упоминает только это (in Ashtiany 2023: 426). Геродот же в Средние века был доступен даже меньше Плутарха: о каких-либо переводах с греческого известно не ранее нач. XV в. (Wilson 2015: xxiii).
Тем любопытнее видеть, насколько завоевание Руси монголами напоминает конфликт греков с персами. Ведь, как сообщают русские летописи вроде Новгородской (1950: 61–2), битву при Калке также предваряло убийство послов, при этом хронист, как и Геродот, полагает разгром расплатой за это злодеяние. Кроме того, в обоих случаях речь идёт о европейском народе, крепко впавшем в состояние раздробленности, против которого предельно децентрализованная азиатская империя с претензией на мировое господство сперва присылает лишь небольшой корпус, однако спустя несколько лет, оправившись от смерти своего выдающегося правителя, которого считала богом, отправляет уже полноценную армию вторжения, причём её заявленная численность столь абсурдна, что критика здесь является общим местом. Сходства эти ясно ощущаются и глубинариями, и отнюдь неспроста убогое поделие «Легенда о Коловрате» (2017) так силилось стать «нашим ответом» известному кинофильму «300» (2006). ЧПОК
Тех двоих, которые последние противостоят Азии, упоминает и сказание о вышеупомянутом Огуз-хане: имя им — урум каган и его младший брат урус бек (Kamola 567), т.е. император Византии и князь Руси. Даже тот факт, что греков с персами разделяло преимущественно море, тогда как русских и монголов — степь, на самом деле не различие: ведь, как замечает В. Ю. Михайлин (2005: 110), и то и другое относится к «хтоническому» пространству, именно поэтому у греков и прочих пиратских народов «вместо степи границу … определяет море», а конь и корабль воспринимаются явлениями одного порядка. (Правда, «хтоническими» тут оказываются греки и монголы, а русские с персами — напротив, «посюсторонними», что соотносится и с разницей в исходах этих конфликтов.) ЧПОК
Иллюзия существования монголов. Подытоживая, нельзя не поразиться тому апломбу, железобетонной уверенности, с которой монголоведы рассказывают о своей эпохе, качество источников по которой мы уже наблюдали. При этом, хотя сообщаемое о македонце несравнимо по достоверности, К. Р. Мур (in Moore 2018: 3–4) честно признаётся, что «мы можем так никогда и не познать „подлинного“ Александра» — ведь «многое из того, что, как мы надеемся, есть „истина“, в действительности представляет собой лишь совокупность восприятий, рецепций». Собственное исследование он характеризует как «в лучшем случае лишь позднее примечание к таинственному отрывку, являющемуся частью грандиозного нарратива, который и сам по большей части утрачен, в немалом отношении выдуман и вечно оспаривается». Так, пишет он, им был рождён очередной Александр — которых и без того набралось уже столько, что вместе они по численности не уступят и войску, приведённому Дарием III в 333 г. к реке Исс.
(Как водится, неуверенность они компенсируют наглостью через буквоедство: например, требуют произносить не как раньше, «каган», но исключительно «хаган» или «каан», иначе грозят огнём и мечом. Конечно, так оно, может, и правильнее: но только найдите мне античника, который всерьёз бы домогался, чтобы люди непременно говорили Кайсар и Кикерон вместо Цезаря и Цицерона.)
Вот только делать из этого вывод, как некоторые, что никакого монгольского нашествия в принципе не произошло, разумеется, нельзя ни в коем случае, non sequitur. Напротив, по всему выходит крайне вероятно, что очень даже было — другое дело, что чуть ли не одно это и можно с полной уверенностью утверждать, все детали же по определению оказываются под подозрением. ЧПОК
Тем мы убеждаемся, что прежнее сопоставление с симулякром удачнее некуда, к соответствующей философии отсылает и название настоящего текста, а если точнее — то к Бодрийяру и его «Войны в заливе не было» (2016 [1991]: 21). При этом название его эссе несколько вводит в заблуждение, ведь философ вовсе не отрицал факт проведения специальной военной операции «Буря в пустыне». Он лишь полагал, что «на основании доступных нам данных (избыток комментария при недостатке образов) можно предположить, что мы имеем дело с широкомасштабной рекламной кампанией … которая имела огромный успех именно потому, что принадлежала к сфере чистой спекуляции. Эта война … спекулятивная … до такой степени, что мы не представляем себе уже самого реального события, того … чем бы оно могло быть».
Кроме того, следует признать, что какие бы источники к конечном итоге не использовались монголами и прочими для вдохновения, уподобление Александру им всем удалось только весьма ограниченное — лишь на том уровне, на каком варвары оказались способны эллинов постичь. Похожей была ситуация уже собственного отца македонца: по Плутарху, «тот самый Филипп, который впоследствии силою оружия оспаривал у Греции ее свободу … мальчиком … жил в Фивах … и … считался ревностным последователем Эпаминонда. Возможно, что Филипп и в самом деле кое-чему научился, видя его неутомимость в делах войны и командования (что было лишь малою частью достоинств этого мужа), но ни его воздержностью, ни справедливостью, ни великодушием, ни милосердием … Филипп и от природы не обладал, и подражать им не пытался» (Plut. Pelop. 26).
Заодно мы можем, наконец, понять, как именно такие получаются: их создатели пытаются оперировать сильно попорченными чертежами, отчего и конструируют нечто чрезвычайно далёкое от задуманного. И в то же время —далёкое недостаточно, нечто, что им бы просто не удалось, будь у них под рукой только то, что, как считается, могло быть. Когда экспериментальная археология приходит в своей сфере к таким результатам, её типичный вывод — что нечто оказалось неучтённым, и древним было доступно больше, чем считалось (например, качество римской стали можно объяснить только тем, что им был известен роликовый металлопрокат). ЧПОК
В нашем случае нет никакого сомнения, что история монголов была некоторым образом стилизована под Античность, вопрос только в размахе этого. Помимо очевидного влияния восточной рецепции деяний Александра, которое следует считать доказанным, мы также наблюдали менее явные сходства. Однако если и эти допущения были не совпадениями, следует признать, что масштаб работы далеко выходит за рамки возможностей современников. Объяснить подобное можно только более поздними исправлениями, однако тогда придётся утверждать, что множество независимых источников было изменено или даже создано европейцами много веков позднее. Что создаёт гораздо больше новых вопросов, чем решает старых.
И всё же слишком уж много мы видели связей между монголами и Античностью, не только Александром: если, скажем, создать т.н. Conspiracy board, она же Сrazy wall, т.е. доску, демонстрирующей с помощью разноцветных ниток связи между явлениями, здесь она явно будет впечатляющей. И всё же, продолжая аналогию с детективом, следует заметить, что не каждый из них раскрывается: иногда в вине подозреваемого можно быть уверенным, have a hunch, feel it in your gut, но полноценных доказательств для его прищучивания так и не заиметь. Вот и здесь остаётся «висяк». ЧПОК
Схватка, которая была обещана. Впрочем, что может быть драматичнее, нежели возвращение к собственному расследованию позднее, желание рассчитаться-таки за этот «должок»? Вот и автор этих строк обещает нечто подобное, разве что совсем в другом формате, в котором историческая ревизия не только будет допустима, но и естественна — эдаком философско-концептуальном труде и при этом явно художественном произведении, выстраивающим сеттинг на откровенно ревизионистских концепциях. Так сказать, не анализ, но синтез, а также не деконструкция, но реконструкция; наконец, не постмодерн, но метамодерн. ЧПОК
Скажем, его может вдохновить идея, невольно поданная Яном: в его книге Джучи-хан замечает своему сыну, юному ещё Бату, что дед его, «единственный и величайший Чингисхан, завоевал половину вселенной, а Искандер Двурогий — вторую половину». После этого он спрашивает, что же остаётся монголам дальше — на что мальчик тут же выказывает следующее wishful thinking pensée désidérative: «Я отниму все земли у Искандера!..»
И действительно, единство этих противоположностей мы уже наблюдали; логично, что должна случиться и их борьба. При этом противостояние монголов и Александра в определённом смысле было предопределено задолго до возвышения первых, даже предсказано: на этот счёт имеется самое настоящее пророчество.
Библейской книгой Иезекииля (VI в. до н.э.) упоминается некий «Гог в стране Магог» и его из «коней и всадников … большое полчище», которое, как уверяет автор, явится «от пределов севера» (Ezek. 38.2–6). Впоследствии «Апокалипсис» (I в. н.э.) обещает, что когда «окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы … Гога и Магога, и собирать их на брань», которых будет «число … как песок морской» (Rev. 20.7).
Иосиф Флавий (I в. н.э.) уточняет, что «Магог … положил начало тому народу, который … ими [греками] именуется скифами» (Joseph. AJ I.6.1 = 123–4), в другом месте объясняя, почему их вторжению случиться не суждено: ведь нужный проход в Кавказских горах «царь Александр сделал неприступным посредством железных ворот» (BJ VII.7.4).
Как следует из т.н. «Сирийской легенды об Александре» (614 или 630 гг.), последний великими вратами из латуни и железа перекрыл перевал к северу от Армении, дабы не допустить вторжения гуннов и их царей Гога и Магога (Boyle 1979: 124), однако в судный день им суждено преодолеть и эту преграду (in Ashtiany 403). Из неё этот сюжет заимствует Коран (нач.–сер. VII в.), в котором царь Зу-ль-Карнайн громадной стеной предупреждает нашествие племён Йаджуджа и Маджуджа, которые вернутся перед концом света (Q. XVIII.83–101). Идея ворот или стены, посредством которой Александр огородил мир от вторжения кочевников, далее только развивается, попадая и в роман Псевдо-Каллисфена (in Ashtiany 405–6). (А вот стена в известном фэнтези, защищающая от всяких ужасов с севера некие семь королевств, с этой никак не связана, и вдохновлена иным: валом Адриана.)
Наконец, пишет Дж. Бойль, Гог и Магог, которых прежде уже видели во всяком успешном захватчике из степей, в XIII в. «равно ожидаемо и логично, были отождествлены с монголами» (1979: 124). Их вторжение многие полагали тем самым обещанным концом света, а другое наименование этого народа, «татары», читали как «тартары», вспоминая греческий миф. Сами они эту репутацию только приветствовали: так, сообщает Гетум, в неких «историях татар», похоже, утверждалось, что монголы — это именно те, кого в своё время Александр запер; но они выбрались (Kamola 564).
«Что, если?», или Маска против лица. Подобное сочинение о давно обещанном противостоянии само собой разумеющимся предполагает рассуждение на тему «кто бы кого». Некоторые, конечно, тут же возразят против самой возможности мышления, называемого контрфактным, обратившись к известной присказке «история не терпит сослагательного наклонения». На это, однако, следует сурово заметить, что оная повторяется исключительно глупцами, поверившими в своё время проходимцу, который явно не имел ровным счётом никакого отношения к исторической науке, в действительности подобный принцип нимало не уважающей.
Ведь уже «отец истории» пространно рассуждал о том, что бы случилось, «если бы афиняне в страхе перед грозной опасностью покинули свой город или, даже не покидая его, сдались Ксерксу». Тогда, уверен Геродот, «флот варваров стал бы захватывать город за городом» и даже «лакедемоняне … после героического сопротивления всё-таки пали бы доблестной смертью … [или же] им пришлось бы еще раньше сдаться на милость Ксеркса»; в итоге вся «Эллада оказалась бы под игом персов» (Hdt. VII.139). Вот и П. Крентц (Krentz 2010: 172–5), заметив, что «игра в „что, если?“» восходит к Геродоту, всю 9 главу своей монографии, целиком посвящённой битве при Марафоне, рассуждает о возможных последствиях поражения при ней греков.
В то же время Титу Ливию приходит в голову нечто очень похожее на то, что и нам: ему тоже «хочется представить себе, какой исход могла бы иметь для римского государства война с Александром», при этом историку, разумеется, хочется верить, что «Александр … не смог бы сокрушить римскую мощь» (Livy IX.17–9).
Так оказывается, что подобные рассуждения — отнюдь не прерогатива интеллектуального большинства из среды поклонников сугубо военного аспекта истории. Впрочем, физическое противостояние, учитывая контекст всего нашего исследования, было бы в таком конфликте далеко не основным: его бы далеко затмила борьба на совсем другом, метафизическом уровне, в котором оригинал бился бы с собственным отражением, злым хиральным двойником, причудливо искажённым кривым зеркалом времён.
Библиография
Сокращения античных авторов приводятся по OCD и LCJ.
P. Jackson, The Mongols and the West, 1221–1410, Longman, 2014 [2005]
Н. Н. Крадин, Т. Д. Скрынникова, Империя Чингис-хана, М.: Академический проект, 2022 [2006]
K. Dowden, “Pseudo-Callisthenes: The Alexander Romance,” in Collected Ancient Greek Novels, B. P. Reardon, ed., University of California* Press, 2019, pp. 650–735
A. Waley, The secret history of the Mongols: and other pieces, NY: Barnes & Noble, 1964
Ж. Бодрийяр, Дух терроризма. Войны в заливе не было, М.: РИПОЛ классик, 2016 [1991]
M. Whitby, “Reconstructing ancient warfare,” in The Cambridge History of Greek and Roman Warfare. Volume I: Greece, the Hellenistic world and the rise of Rome, P. Sabin, H. Van Wees, M. Whitby, eds., Cambridge University Press, 2008, pp. 54–84
P. Krentz, The Battle of Marathon, New Haven & London: Yale University* Press, 2010
Р. Ю. Виппер, Римская цивилизация, М.: Алгоритм, 2017 [1908]
I. de Rachewiltz, The Secret History of the Mongols. A Mongolian Epic Chronicle of the Thirteenth Century, Vol. 1. Leiden and Boston, 2004
Y. Levin, “Nimrod the Mighty, King of Kish, King of Sumer and Akkad”. Vetus Testamentum, 2002, 52 (3): 350–366.
K. Stevens, “The Antiochus Cylinder, Babylonian Scholarship and Seleucid Imperial Ideology”. The Journal of Hellenic Studies, 2014, 134: 66–88
Jackson P. “World-Conquest and Local Accommodation: Threat and Blandishment in Mongol Diplomacy,” in History and historiography of Post-Mongol Central Asia and the Middle East: Studies in Honor of John E. Woods, J. Pfeiffer and S. A. Quinn, Eds., Wiesbaden, 2006, pp. 3–22
M. Casari, “Alexander legend in Persian literature,” in A History of Persian Literature. Volume III: Persian Narrative Poetry in the Classical Era, 800–1500, M. Ashtiany, ed., I.B. Taurus, 2023, pp. 378–542
J. Boyle, “Alexander and the Mongols,” Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain and Ireland, 2, 1979, pp. 123–136,
J. Paul, “Khwārazm: An Empire with Feet of Clay?” in Empires to Be Remembered. Ancient World through Modern Times. Michael Gehler, Robert Rollinger, Eds. Wiesbaden (Springer) 2022, pp. 335–354.
Allsen, T. “Mongolian Princes and their Merchant Partners, 1200–1260”. Asia Major. Third Series. Vol. 3, 1989.
A. Das and P. Koetschet, “Para-Plutarchan Traditions in the Medieval Islamicate World,” in Brill’s Companion to the Reception of Plutarch, S. Xenophontos and K. Oikonomopoulou, Eds., Bril: 2019, pp. 373–388
M. Lucchesi, “The First Editions of Plutarch’s Works, and the Translation by Thomas North,” in Brill’s Companion to the Reception of Plutarch, S. Xenophontos and K. Oikonomopoulou, Eds., Bril: 2019, pp. 436–457
A. Rigolio, “Plutarch in the Syriac Tradition: a Preliminary,” in Brill’s Companion to the Reception of Plutarch, S. Xenophontos and K. Oikonomopoulou, Eds., Bril: 2019, pp. 361–372
F. Becchi, “Humanist Latin Translations of the Moralia,” in Brill’s Companion to the Reception of Plutarch, S. Xenophontos and K. Oikonomopoulou, Eds., Bril: 2019, pp. 458–478
Wilson N. G. Herodotea: Studies on the Text of Herodotus, Oxford University Press, 2015
Р. Ю. Почекаев, Цари ордынские. Биографии ханов и правителей Золотой Орды, СПб.: “Евразия”, 2010
К. Леви-Стросс, Структурная антропология, М.: ЭКСМО-Пресс, 2001 [1958]
В. Ю. Михайлин, Тропа звериных слов. Пространственно-ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции, М.: Новое литературное обозрениe, 2005
Г. В. Ф. Гегель, Лекции по истории философии, СПб: “Наука”, 1993 [1822–30]
Р. П. Храпачевский, Военная держава Чингисхана, М.: АСТ ЛЮКС, 2005
R. Foltz, “Ecumenical Mischief Under the Mongols,” Central Asiatic Journal, 43 (1), 1999, pp. 42–69
Рашид ад-Дин, Сборник летописей. Т. I. Кн. 2, М., Л.: 1952.
Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов, М., Л.: Изд-во академии наук СССР, 1950
B. Smalley, Historians in the Middle Ages, NY: Thames and Hudson, 1974
J. Ratcliffe, “Some comments on the longevity of the Fable of Bundled Arrows in Inner Asian Cultures and its reception in the West,” Eurasia Studies Society of Great Britain & Europe Journal, Vol.3. No.2. August 2014.
K. P. Moore, “Framing the Debate,” Brill’s Companion to the Reception of Alexander the Great, K. P. Moore, ed. Leiden and Boston, MA, 2018, pp. 3–40
F. Fariello, “Alexander the Great: Homo Mirabilis within Chinese and Mongolian Sources. The Transmission of Legendary Narratives from West to East,” in La ricezione dell’ultimo Alessandro, F. Piccioni, E. Poddighe, T. Pontillo, Eds. De Gruyter, Berlin, Boston 2024, pp.
Fu Yaliang, “Matteo Ricci’s depictions of Alexander the Great in Late Ming China,” Renaissance Studies, Vol. 38 No. 2, 2023
C. Sverdrup, “Numbers in Mongol Warfare,” Journal of Medieval Military History, 2010, pp. 109–117.
Д. Денисон, История конницы: в 2 кн. Кн. 1, М.: АСТ, 2001 [1897]
______________
* — признаны в РФ очень нежелательными, вай-вай