Как правильно волшебствовать
2.2.0 от 31.5.2026
Благодарности: подписчики-цари царей: Fabulous Bill, подписчики-басилеи: Mikhail Nikorich, Аркадий Гонорий, подписчики-эвпатриды: Алексей, Anton Shamray, почётные упоминания: vladimir dmitrenko, Дмитрий Булычев, froman11, Shellir
Звёзд не хватающие. Трагикомичность такого явления наших дней, как неоязычество, заключается, конечно, в законченном незнании большинством практикантов пресловутой «матчасти» — того, что же, собственно, представляла из себя древняя религия, к которой ими намечено духовное возвращение. Аналогично обстоят дела и с занятиями магией — при том, что уж в наши-то дни, казалось бы, проще простого уже стало изучить, что же там к чему в действительности у предков было…
Проблема заключается в том, что если уж эти люди и обращаются к некоей литературе с намерением просветить себя (что уже случается обычно только в качестве исключения), то совсем не к той, к какой стоило бы. Ведь все эти одухотворённые сочинения от самопровозглашённых адептов мистических искусств, как правило, ничего не стоят — да и тайным знанием их всерьёз никак не назовёшь, ведь они свободно продаются направо и налево, целиком профанированы.
По великой иронии, им в куда большей степени являются… академические исследования, которые только в наш век интернета так легко похитить, если знать места, — однако подразумевается вообще-то, что простые смертные, не вхожие в касту «белых халатов», лишены доступа ко всему подобному (либо же вынуждены сталкиваться с нарочито задранным paywall). Не говоря уже о том, что такие тексты будут крайне трудны для понимания тому, кто уже не обладает определённым образованием. Вот и выходит, что текст, действительно способный приоткрыть тайны магии, будет называться как-нибудь в духе The Oxford History of Witchcraft and Magic, это и есть истинная эзотерика — в том смысле, в каком термин понимал его автор, Лукиан (Luc. Vit.Auct. 26).
Правда, всякий там традиционализм науку обычно настолько не уважает, что предпочитает изучать… хммм, вот так неловко — да всё те же научные теории, просто те, что настолько устарели, что оказались уже выписаны из числа допустимых, — вроде учений Дж. Фрэзера (1890) и Э. Б. Тайлора (1871), которые потому и сейчас оказываются живее всех живых. Что это значит конкретно в случае магии?
Долгий девятнадцатый век. Как замечает Р. Дж. Валлис (Wallis, in Davies 2023 [2017]: 232–3), оба поименованных «считали, что вера в магию и колдовство в „примитивных“ обществах является „пережитками“ доисторических эпох», представляющие собой как бы ископаемые свидетельства неизбежности прогресса, который всякая культура обязана совершить «на пути от „варварства“ к „цивилизации“ … двигаясь от анимизма через … политеизм к монотеизму», в процессе чего «„магии“ … было суждено погибнуть». Тайлор, кроме того, полагал, что магия (как, впрочем, и религия) была своего рода способом дикаря объяснить понятным себе образом законы природы, — будучи, таким образом, всего-навсего недонаукой.
Этот колониальный викторианский шовинизм, которым «почему-то» с такой охотой пичкали население и советские школьные учебники, Валлис справедливо характеризует как problematic (популярная в академии характеристика, несколько опозоренная в последнее время разнообразными «левыми», которые, следуя извечному стремлению марксизма к наукообразности, взяли её на вооружение), — ведь, как уже давно ясно из данных этнографии и археологии, никакой подобной обречённости не наблюдается.
Всё потому, сообщает А. И. Зайцев (2005 [1977?]: 173), что концепция «основывалась … не на объективном изучении материала, а … на неправомерной экстраполяции общеизвестных фактов секуляризации Европы в XVII–XX вв. … Картина эволюции от религиозного мрака средневековья к триумфу эмпиризма и утилитаризма была … продолжена в прошлое и распространена на все человечество, приводя к представлению о том, что в истории человечества можно проследить единую линию от абсолютного всесилия религии и магии в направлении постепенного ослабления их власти над людьми».
В действительности же, согласно Зайцеву, «уже в обществах с письменной традицией мы нередко обнаруживаем длительные периоды нарастания роли магических представлений» (Ibid. 173). Это касается даже древних греков, в случае которых «культура микенских государств оказывается более секуляризованной, чем, скажем … архаических Афин» (Ibid. 170). Да и наше время тут тоже неплохо подходит.
Итак, магия это нечто большее, чем просто самая примитивная стадия вызревания религии или пик когнитивных способностей первобытного человека. Но что же именно она такое?
Магия и религия: заклятые подружки. В то время как Фрэзер и Тайлор оба были чисто кабинетными учёными, чуждыми полевых исследований, наследующие им антропологи действовали иначе. В частности, Б. Малиновский (1925) три года бок о бок прожил с аборигенами Меланезии, обнаружив в процессе, что магия для них в чём-то сродни психотерапии, к которой они обращаются только в ситуации бессилия, тем обретая иллюзию контроля (Ibid. 235–7). Много позднее К. Леви-Стросс (1985) тоже отмечал это сходство, даже заявив, что весь психоанализ является всего лишь попыткой переоткрыть то, что первобытному человеку известно испокон веков, в т.ч. оральную и анальную стадии (Dosse 1997 [1991]: 115). Что же, это объясняет, почему так часто в наши дни претендующие иметь отношение к магии в то же время заодно интересуются психологией — правда, почти всегда опять же не чем-то серьёзным, но лишь поп-жвачкой по мотивам. ЧПОК
Впоследствии Э. Дюркхейм (1912) вывел свою знаменитую дихотомию сакрального и профанного, отнеся к первому как магию, так и религию, — что не помешало его ученику М. Моссу (1903) резко их противопоставить (in Davies 234).
Чтобы понять, почему он так поступил, нам следует сперва осознать некий нюанс, для современника далеко не очевидный: как сообщает Дж. Клоппенборг (Kloppenborg 2019: 10–5), понятие «религия» наших дней «является анахронизмом … когда применяется к древности», ведь мы ему противопоставляем «светскость», отсылая к разделению церкви и государства — однако наши предки видели ситуацию совсем иначе.
Так, Цицерон антонимом religio видел superstitio (Cic. De nat. deor. II.71–2), т.е. суеверие — не только чрезмерное, но ещё и неоформленное справление ритуалов. Причём всё это справедливо отнюдь не только для т.н. «язычников», но и христиан как Античности, так и Средних веков: всем им не было абсолютно никакого дела до того, во что ты там веруешь у себя в глубине души, но интересовало лишь что ты публично демонстрируешь; религиозность в те времена была почти исключительно общественным явлением, способом коллективной идентификации. От гражданина ожидалось, что он будет следовать общепринятым культовым практикам, потому-то греч. πίστις и лат. fides означали в первую очередь «верность» (отсюда: semper fidelis); иное же поведение означало социальное самоубийство. Нынешнее же отношение, продолжает Клоппенборг, основанное на личных переживаниях индивида, некоем его «духовном пути», есть продукт лишь самых последних веков, дитя Реформации и Просвещения, а также модерна. Так оказывается, что в том смысле, в каком религию понимали древние, это явление на Западе (в т.ч. и у нас) сейчас просто не существует, есть одно только superstitio.
Таким образом, тем магия для древних по существу и отличалась от религии, что была скрытым от глаз явлением, тайной практикой, — а значит, и запрещённой. При этом она вовсе не исключала поклонения богам, просто в этом случае таких, о почитании которых распространяться особо не следует: так, у Аполлония «Медея … бессменно в храме Гекаты службу несла, ибо жрицей она состояла богини» (Ap. Rhod. III.251–2).
К. Клакхон (1944), изучавший индейцев Навахо, пришёл к тем же выводам: магия, по его словам, есть «воздействие на события сверхъестественными методами, находящимися под общественным запретом» (in Davies 237). Впрочем, верным всё это будет далеко не для любого общества: согласно М. Дикки (Dickie 2001: 18–9), многим из незападных культур подобное противопоставление просто неведомо. Нам же важно, что оно безусловно оказывается справедливым для греко-римского мира — и наследовавшего его мировосприятию христианского. ЧПОК
Что в имени? В случае греков всё оказывается ещё интереснее, поскольку словом μαγεία они обозначали как раз религию… просто не свою, но древнеперсидскую. Так, автор диалога «Алкивиад I» упоминает того, кто «преподает магию Зороастра, сына Ормузда; суть ее в почитании богов (θεῶν θεραπεία)» ([Pl.] Alc. I 122a). Вот и Ксенофонт не раз упоминает магов в «Киропедии», и всегда у него идёт речь о жрецах (e.g., X. Cyr. VIII.1.23)
Неужели древние просто не признали веру соседей за полноценную, усугубив это своей извечной склонностью к interpretatio graeca? Как сообщает Г. Люк (in Flink et al. 1999: 100), подобная проблема с коммуникацией не должна удивлять: достаточно вспомнить, что и христианство испокон веков обзывало «сатанизмом» чужие религии, их богов определяя в демоны.
Впрочем, было у греков немало и иных слов для обозначения этой деятельности. Среди них особо выделяется небезызвестная гоэтия (γοητεία), о которой какие только не ходят представления. Так, высказывалось мнение, что гоэты произошли от сибирских шаманов, — однако, как сообщает Дикки (Dickie 2001: 12–3), словоприменение термина в классический период никак не доказывает эту точку зрения — как не существует и надёжных подтверждений тому, что шаманизм уже существовал в ту эпоху, не говоря уже о влиянии его на греков. По другой версии, восходящей к византийской «Суде» (Suda s.v. goeteia), гоэтия была некромантией — однако, продолжает исследователь, и этому мнению нет доказательств. Наконец, не имеет никакого отношения к классической Греции и популярное восприятие гоэтии «чёрной магией» в противоположность некоей теургии (θεουργία), считающейся «светлой»: мало того, что последняя появляется только у неоплатоников, так ещё и разделение это, отмечает Дикки, без сомнения представляет собой interpretatio christiana.
В действительности же, как убеждён исследователь, все эти теории крайне искусственны и прямо противоречат тому контексту, в котором сами древние использовали соответствующие понятия. Они явно были вызваны к жизни несмолкающим желанием новоевропейцев хоть как-то разобраться в том обилии терминологии, которой греки обозначали тех, кто занимался магией. Кроме уже упомянутых μάγοι и γόητες также следует назвать φαρμακοί и ἐπαοιδοί, о которых можно вообразить, следуя из структуры слов, что они относятся соответственно к изготовлению снадобий (φάρμακα) и чтению, точнее, пению (ἐπῳδός) заклинаний. Однако ничуть не бывало, и все эти термины отнюдь не относятся к неким «школам магии», но абсолютно взаимозаменяемы: каждый из них мог быть применен к любому виду магических практик вне зависимости от их сути (Dickie 2001: 14).
Такая ситуация, к слову, была для греков довольно типичной: так, против популярного убеждения, не настолько уж и велика разница между ἔρως, φιλία и ἀγάπη. Согласно К. Дж. Доверу (Dover 1989 [1979]: 50), в языке греков эпохи классики «отсутствует слово для „любви“, которое бы исключало сексуальность». Гомеровское φιλότης, затем ставшее φιλία, временами употребляется им в контексте полового акта (Il. III.441; Od. X.333–5). Также и ἀγάπη, «позднее апроприированное христианскими авторами для обозначения любви, в которой отсутствует сексуальность», в [Dem.] LXI.6 прямо относится к отношениям эраста и эромена. Но это так, ремарка.
Обкастуй меня, сестра. Так что же, между словами, обозначающими волшбу, совсем не было разницы? Почему ж: как замечает всё тот же Дикки, назвать кого-то γόης было несколько более оскорбительным, нежели в случае μάγος (Dickie 2001: 13–4; Dickie, in Ogden 2007: 360), однако в конечном итоге каждый из этих терминов в самую первую очередь означал лишь следующее: «шарлатан», «мошенник», «проходимец» и т.д. В том одном в действительности и состоит связь слова «магия» с Персией: μάγος означало такого волшебствующего, который утверждал, что приобщился к неким особым восточными практикам. ЧПОК
Надо же, ничего не изменилось: вот и в наши дни подобные втирают очки глубинариям насчёт своего обучения мистическим искусствам у «всевозможных гималайцев» — или, точнее, скептик даже сказал бы, что тут мы ещё и уступаем древним, ведь сейчас такие понятия как «экстрасенс» и psychic почти не несут среди масс негативного оттенка. ЧПОК
П. Максвелл-Стюарт (Maxwell-Stuart, in Wallis 2023 [2017]: 19) подтверждает, что как власти, так и образованные элиты Древней Греции видели волшбу в т.ч. криминальной деятельностью, суть которой состояла в том, чтобы «избавить простаков и недалёких от их денег». Перед нами буквально отношение «просвещённого атеизма». Вспоминается А. П. Гайдар (1940–1): «„Это солдат волшебного войска... Не понимаешь? Ну, как бы по-вашему?... Колдун, что ли?“ — „Жулик? Так будет?“» («Комендант снежной крепости»). ЧПОК
Не следует, впрочем, думать, что подобное словоупотребление означает тот факт, что древние не верили в магию. Они поступали куда более осторожно, придерживаясь самой надёжной позиции — полагали шарлатанами лишь большинство тех, кто претендует на знание мистических искусств, но отнюдь не всех. ЧПОК
Магия против технологии: противостояние, которого не было. Впрочем, ничего такого уж предосудительного в уголовной деятельности древние не видели. Как замечает Р. Онианс (1999 [1935]: 31), у греков «удачливый вор и мошенник вызывает восхищение», и такой род занятий, прямо как в сказках братьев Гримм «Умелый вор» (Der Meisterdieb) и «Вор и его учитель» (De Gaudeif un sien Meester), считался почти точно таким же ремеслом, как и другие. ЧПОК
Вот и магия с гоэтией Горгием легко включаются в число ремёсел (τέχναι) (Gorg. Hel. 11), а Платон вовсе никак не выделяет волшебство, упоминая в числе прочих рабочих умений: его персонажи в диалоге «Политик» «отделили … искусство оград», затем «отсекли и искусство вооружения», также «то, что … носит наименование ткацкого искусства», «в самом же начале … магическое искусство (μαγευτικήν = μαγικός + τέχνη)» (Pl. Plt. 280d–e).
Да и в мифах мы видим прямую связь между магией и другими ремёслами, когда Диодором упоминаются «т.н. … дактили»: «будучи чародеями, они занимались заклинаниями, обрядами и мистериями», и, «как гласит миф, открыли … свойства меди и железа … и изобрели способ их обработки» (Diod. V.64). Собственно, сообщает К. Цагалис (Tsagalis 2017: 414), кузнечное дело и само полагалось весьма мистическим искусством, что заставляет границу здесь вновь расплываться.
Как известно, в языке древних и не было никакого различия между искусством и технологией, оба которых обозначались словом τέχνη, соответственно не могло у них быть и противопоставления, присущего современному восприятию этих явлений. Так, в современном фэнтези технология зачастую несовместима с магией на концептуальном уровне, например, попросту переставая работать в её присутствии.
Если же мы говорим о сеттинге, где эти явления сосуществуют — как, скажем, в случае Arcanum (2001), — то персонажа обяжут между ними сделать выбор, и тот, кто становится особенно искусен в магии, уже не может так хорошо управляться с технологией, в том числе вредить её адептам, et vice versa. А вот греческая Медея, бывшая, согласно Аполлонию, «сведущей по наставлениям … Гекаты в чарах» (Ap.Rhod. III.480–1), такой неспособности вовсе не показывает, но, напротив, искушена в устройстве робота автоматона Талоса. Ей прекрасно известно, что хотя Талос «всем телом и всяким членом был нерушим, под лодыжкой ноги кровавая жила вилась, ему назначая пределы жизни и смерти» (IV.1633–5): та была, по Аполлодору, «заткнута медным гвоздем». Под влиянием Медеи этот гвоздь тем или иным способом был извлечён, отчего «из Талоса вытек весь ихор, и он погиб» (Apoll. I.26).
Существуют тут, впрочем, и редкие исключения в виде Technomagic и прочего Magitek в супергероике Marvel и DC и кое-где ещё.
Интересно, что коллективное бессознательное в наши дни также демонстрирует, что о противостоянии не идёт и речи. Патоморфоз, т.е. изменение формы протекания заболеваний, в случае тех душевных болезней, которые именуются delirium или просто бредом, отлично это демонстрирует: так, если в прежние времена подверженные бреду воздействия были убеждены, что страдают от порчи, злого глаза, в общем, наведённого колдовства, то сейчас они скорее скажут, что им вредит некое «облучение» явно технологического происхождения. Иными словами, последнее совершенно заняло здесь роль волшебства в глазах обывателя: похоже, что в случае иного глубинария третий закон Кларка срабатывает на всё сложнее поварёшки.
Как её применять и кому этого делать не стоит: самый краткий гайд. Хотя Фрэзер какими только словами не поносил магию, называя её в т.ч. «выродком науки» и «абортом искусства», всё же он совершенно корректно вывел несколько извечных её закономерностей. Он выделял, в частности, «закон подобия (Similarity)», согласно которому похожие вещи воспринимаются как одна и та же вещь, а также «закон заражения (Contagion)», согласно которому вещи, единожды бывшие в контакте, навсегда остаются в нём (in Davies 232). Звучит знакомо?
Во многом или даже в первую очередь магия — это зельеварение, φαρμακοί. Уже у Гомера Кирка превращает спутников Одиссея в свиней (Od. X.233–40) с помощью φάρμακα. Вот и Медея, согласно Диодору, исцелила безумие Геракла снадобьями (Diod. Sic. IV.55), им же упоминается «найденный ее сестрой Киркой корень, обладавший силой делать так, что все сгорало дотла и потушить пожар было невозможно», в результате чего по одной из версий обидевший Медею царь Креонт и его дочь Главка «погибли, объятые пламенем» (54). Наконец, у Аполлония она помогает Ясону, дав ему мазь, которая укрепляет его тело, оружие и броню, делая его, хоть и ненадолго, равным по мощи богам (Ap. Rhod. III.1042–50). Впрочем, замечает Дикки, о том, в какой мере здесь литература отражает действительные практики древних, судить невозможно (in Ogden 359).
Кроме того, сообщает Г. Люк (in Flink et al. 1999: 105), для магических процедур зачастую требуется некая особая сила, которую «современные антропологи называют … маной» — впрочем, не секрет, что не только они. У греков же она именовалась δύναμις, она же лат. potentia, которую Аристотель понимал как своего рода возможность, из которой затем может получиться что угодно (Arist. Met. IX.1050a), а также χάρις или даже ἀρετή.
Вот только далеко не любому следует её зачерпывать, даже имей он к тому способность: в случае магии завсегда существовало определённое гендерное неравноправие — как минимум в среде тех, кого мы называем индоевропейцами. Таблица противоположностей, или систойхия (συστοιχία), которую приводит Аристотель (I.598а), была, по всей видимости, лишь греческой версией этого общего для всех родственных им народов отношения. С одной стороны она помещала, кроме прочего, также правое и мужское, с другой — левое и женское; впрочем, об этом уже есть отдельное исследование. В. Ю. Михайлин (2005: 172) отмечает, что этому следуют бытовые практики и поныне: в их числе «мужские/женские способы запахивать и застегивать одежду».
Про уже упоминавшихся дактилей Диодор приводит мнение «некоторых», что «число носивших это имя было … десять, т.е. равно числу пальцев (δάκτυλοι) на руках» (Diod. V.64), причём Софокл в передаче Страбона уточняет, что то были 5 братьев и 5 сестёр (Strab. X.3.22 = Soph. fr. 337 Nauk). То же утверждает схолион к Аполлонию: «Говорят, пять их с каждой стороны, мужчины — справа, женщины же — слева … гоэтами были они и фармакеями, говорят ещё … Левые из их числа, согласно Ферекиду, гоэты, правые же — разрушители чар» (fr. 2 EGEF = Σ Ap. Rh. I.1126–1131b, “Δάκτυλοι Ἰδαῖοι” [pp. 101.8–102.9 Wendel]). Речь явно идёт о пальцах на разных руках, — и действительно, как замечал уже Р. Эрц (2019 [1907]: 208–10), «всякий левша — возможный колдун, которому не стоит доверять»: вот и волшебствуют всегда только левой рукой; иначе поступают только шарлатаны. В этом смысле можно сказать, что у каждого человека вне зависимости от его пола левая рука будет женской, правая — мужской: прямо как у Юнга любой совмещает в себе Анимуса и Аниму.
Итак, магия имеет самое прямое отношение к той стороне бытия, которая левая и женская, будучи занятием по преимуществу прекрасного пола: тот же Эрц называет женщину «исключительно способной к колдовскому искусству», с помощью которого она берёт реванш за свою маргинализацию в других областях (Ibid. 194).
Взрослый статусный мужчина, во всех смыслах принадлежавший к прав(ильн)ому, напротив, никак не мог практиковать магию, скорее наоборот, осуществлял её dispel. Левая рука в приличном обществе у него зачастую работать не могла вовсе: Михайлин (2005: 182) напоминает, что «иногда его костюм нарочито подчеркивает главенство, открытость и свободу правой стороны (руки) в противовес левой», которая полностью замотана в складки гиматия или тоги.
У скандинавов тот, кто был замечен в использовании seiðr, характеризовался как ergi — что означало немужественность или даже склонность к пассивной гомосексуальности* (in Davies 248–50). Иное дело тот, кто отличается в этом смысле определённой флюидностью, какой-нибудь *kóryos, не получивший ещё аттестата зрелости лиминальный юноша — или же некто, так и оставшийся «одной ногой в могиле». Вот и их боги вроде Аполлона или Одина могли себе позволить волшебствовать: например, последнего Локи обвинял так: «Ты, я слышал … средь людей колдовал … ты — муж женовидный» («Перебранка Локи» 24). В действительности же такой попросту понял, что такое хиральность, стал властелином обоих миров.
Сюда напрямую относится такое явление как мат, — который, согласно Михайлину, «есть прерогатива мужской части русского (и русскоговорящего) народонаселения» (2005: 334–5), при этом когда-то он легко мог служить в качестве заклинаний. Назову, пожалуй, только самое мощное, а звучит оно так: «ёб твою мать». Как сообщает исследователь, подразумевается, что описываемую манипуляцию совершает *kóryos, т.е. обладатель «собачьего» социального статуса и «хтонической» природы, а сама фраза «являет собой … формулу магического „уничтожения“ оппонента, ибо с точки зрения территориально-магических коннотаций смысл ее сводится к следующему: мать оппонента была осквернена псом ... оппонент нечист, проклят и фактически уже мертв ... его отец не был человеком», а сын потустороннего существа и сам является таковым. «Таким образом, оппонент трижды проклят … [чем] достигнута высшая в магическом смысле компрессия, поскольку в традиционных мифо-ритуальных схемах троекратный повтор какого-либо действия традиционно означает его „окончательный и не подлежащий обжалованию“ характер» (Ibid. 343–4).
Как легко может убедиться любой, в наши дни эта формула может привести к уничтожению разве что самого неудачно её произнёсшего: всё потому, что сработать ей суждено лишь в таком обществе, где её примут к сведению и соответственно «выпишут» жертву из числа обладателей высокого статуса. Магия, таким образом, оказывается тесно связана с социальным договором, срабатывая только тогда, когда в неё верят, — хотя до полноценного эгрегора тут и не доходит (что, учитывая ненависть автора к этой концепции, которая по самой своей природе вызывала бы к жизни самые чудовищные заблуждения толпы, не может не радовать). ЧПОК
________
* — в РФ подобным образом колдовать не следует
БИБЛИОГРАФИЯ
Сокращения античных авторов приводятся по OCD и LCJ
M. Dickie, “Magic in Classical and Hellenistic Greece,” in A Companion on Greek Religion, D. Ogden, ed., Blackwell Publishing, 2007, pp. 357–370
Matthew W. Dickie, Magic and Magicians in the Greco-Roman World, Routledge, 2001
R. J. Wallis, “Witchcraft and Magic in the Age of Anthropology,” in The Oxford History of Witchcraft and Magic, O. Davies, ed. Oxford University Press, 2023 [2017]
Peter Maxwell-Stuart, “Magic in the Ancient World,” in The Oxford History of Witchcraft and Magic, O. Davies, ed. Oxford University Press, 2023 [2017]
V. Flink, R. Gordon, G. Luck and D. Ogden, Witchcraft and Magic in Europe, Volume 2: Ancient Greece and Rome. London, The Athlone Press, 1999
А. И. Зайцев, “Древнегреческая религия и мифология. Курс лекций”, СПб.: Филфак СПбГУ, М.: Академия, 2005 [1977?]
Р. Эрц, Смерть и правая рука, М., Ars Press, 2019 [1907]
В. Ю. Михайлин, Тропа звериных слов. Пространственно-ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции, М.: Новое литературное обозрениe, 2005
J. S. Kloppenborg, Christ’s Associations. Connecting and Belonging in the Ancient City, Yale University Press, 2019
K. J. Dover, Greek Homosexuality, Harvard University Press, 1989 [1979]
Р. Онианс, На коленях богов, М.: Прогресс-Традиция, 1999 [1935]