«Исправители» древнегречества
1.3.0 от 20.5.2026
Благодарности: подписчики-цари царей: Fabulous Bill, подписчики-басилеи: Mikhail Nikorich, Аркадий Гонорий, подписчики-эвпатриды: Алексей, Anton Shamray, почётные упоминания: vladimir dmitrenko, Дмитрий Булычев, froman11, Shellir
«Нет предела совершенству» — звучит старинный девиз, справедливый, по мнению некоторых, и для такого, казалось бы, завершённого явления, как древняя мифология. Чем, если не следствием этого мышления является существование разнообразных «исправителей», стремящихся, так сказать, доработать легенды прошлого?
Для того, чтобы таких встретить, особенно далеко ходить не требуется: скажем, доводилось наблюдать, как они гнездились в комментариях к некоему видео на Youtube, представляющему собой отрывок из пеплума Troy (2004), крайне вольной экранизации Гомера. Сцена изображала финальный бой Ахилла и Гектора, который в этом фильме зачем-то осуществляется в виде своего рода согласованной по всем правилам дуэли, откуда-то взявшейся посреди военных действий.
При этом не то, что бы древние того периода не ведали подобной практики: собственно, в той же «Илиаде» дважды случается нечто в таком духе. Так, в III.275–382 противоборствующие стороны договариваются решить исход войны с помощью μονομάχος, единоборства двух чемпионов, Менелая и Париса, что весьма к месту: ведь с их личного конфликта вся война и разгорелась. Также и в VII.38–290 случается дуэль Гектора и Аякса. Война в обоих этих случаях действительно как бы приостанавливается, и прочие войска становятся наблюдателями. Вот только подобная ситуация — это исключительное явление, которое специально заранее обговаривается, обыкновенно же ничего такого не происходит.
В то же время в XXII песни, когда разгневанный Ахилл наконец настигает Гектора, ни о чём подобном не идёт и речи. Не подразумевается здесь никакого особого договора и кинофильмом — и всё же мы наблюдаем, как Гектор, узрев прибытие одинокого Ахилла под врата Трои, попросту и без затей выходит ему навстречу. Причиной подобного поведения являются исключительно сомнительные решения постановщиков.
Эта странная ситуация и заставила многих комментаторов восхититься, а заодно и посетовать, что-де ушли безвозвратно те времена высокой чести, когда никто не спешил помочь своему чемпиону стрелой с городской стены. Другие на это замечали, что это явная художественная глупость, пеняя, однако, за неё не создателям кинофильма, но самому Гомеру, заверяя, что они бы такого преступления против мимесиса никак не допустили.
Однако у отца художественной литературы, разумеется, ничего подобного нет и в помине: Гектор у него в той же сцене отнюдь не спешит сойтись в схватке с Ахиллом, но, напротив, бежит от него со всех ног как раз под защиту союзников: однако же «сколько он раз ни пытался, у врат пробегая Дарданских, броситься прямо к стене, под высоковершинные башни, где бы трояне его с высоты защитили стрелами», так ему этого Ахилл сделать и не позволяет (195–8). Греки, в свою очередь, тоже не прочь угостить ненавистного врага из своих луков, чему противится уже сам «Пелид быстроногий, им запрещая бросать против Гектора горькие стрелы», опасаясь, чтоб «славы … не отнял пронзивший, а он бы вторым не явился» (205–7).
Как мы видим, здесь «исправителям» делать попросту нечего: сцена абсолютно монолитна, а психология её участников предельно реалистична. Иное же мнение вызвано исключительно поверхностным знакомством с мифом через игру в испорченный телефон, напевы в оный различных Рабиновичей. Впрочем, неспособность глубинария отлепить одну репрезентацию от другой — проблема далеко не новая.
Лучше всего эту его особенность иллюстрирует такой жанр, как советский анекдот, в котором книжных и реальных прототипов совершенно затмевают популярные образы из кинофильмов. Согласно В. Ю. Михайлину (2022: 57–8), в случае Наташи Ростовой «искать какие бы то ни было следы толстовских сюжетов, ситуаций и обстоятельств, перенесенных из романа в анекдот, не стоит», поскольку этот образ основан совсем на иной ипостаси, взятой из эпопеи «Война и мир» (1965–7), а её «стандартным партнером … выступает поручик Ржевский … [из] киноводевиля „Гусарская баллада“ (1962)». Причём «точно такие же трансформации анекдот совершает не только с литературными героями, но и с историческими персонажами. Так, анекдотический Ленин списан с персонажа Бориса Щукина в дилогии Михаила Ромма о вожде мирового пролетариата … Сталин — пародия на многочисленных … сталиных, сыгранных Михаилом Геловани».
Однако вышеописанный пыл «исправителей» не идёт ни в какое сравнение с тем состоянием, в которое они впадают в связи с другим аспектом героической биографии всё того же Ахилла. Кто не слышал их упрёка в сторону матери героя, богини Фетиды? По их словам, она поступила не слишком мудро, когда закаливала героя в младенчестве в водах Стикса, удерживая сына за пятку, тем самым оставив слабое место, пресловутую Ахиллесову пяту, — тогда как могла бы, мол, защитить и полностью, погрузив целиком, найдя для этого способы. Вновь как бы полагается, что древние были наивны, и им, видимо, просто не пришло в голову лишний раз задуматься над сюжетом. Подобный настрой К. С. Льюис, автор «Хроник Нарнии», в своё время метко обозвал «хронологическим снобизмом», любимой утехой современника.
Вот только у Гомера нет и намёка на предполагаемую неуязвимость героя, — напротив, троянец Агенор уверен, что тело Ахилла, «как и всех, проницаемо острою медью» (XXI.568), в чём убедился своими глазами чуть ранее, когда герой Астеропей, который «копьеборец … был оборучный», т.е. амбидекстер, застал своим умением сына Пелея врасплох: «в щит Ахиллесов одним угодил … дротом другим … ссаднил десную», в результате чего у Ахилла возле локтя «черная кровь заструилась» (163–7) — что, впрочем, не спасло ловкача от ответа, ставшего смертельным.
В то же время Гомер, как известно, не очень любил изображать откровенно сверхъестественные ситуации, сильно смягчал их: так, сообщает А. И. Зайцев (1990: 402), поэтому «в „Одиссее“ сказочные приключения героя в неведомых странах вкладываются поэтом в уста самого Одиссея: поэт не хочет брать на себя полную ответственность за их реальность». Вот и здесь, на его взгляд, автор знает, что Ахилл должен быть неуязвим и просто «полемизирует с этим представлением», уже на тот момент имевшимся (Ibid. 405).
Тут он ошибается: как замечает Дж. Бёрджесс (Burgess 1995: 218), ранняя греческая традиция не знала того, что принято называть называть «несовершенной неуязвимостью» (imperfect invulnerability) применительно к Ахиллу. Самое раннее сохранившееся свидетельство об этом принадлежит аж римлянину Публию Статию во вт.п. I в. н.э., у которого Фетида говорит: «сына суровою влагою Стикса я защитила — жаль, не всего» (Stat. Achill. I.269–70). Это далеко не единственный такой случай, когда обыватель знает только крайне позднюю и/или авторскую версию, которую воображает единственной: так, в оригинальных греческих мифах Медея вовсе не убивала своих детей, а Медузу Горгону никто не насиловал, она всегда была змееволосым чудовищем. Тут уже нетрудно представить, насколько мимо будут бить выводы о древних, выведенные из таких вот представлений…
С другой стороны, несовершенная неуязвимость не является чем-то неслыханным в индоевропейском мифе, а конкретно у греков можно припомнить подобное для Кикна (Ov. Met. XII.82–145), Кенея (Apollod. E.1.22; Ap. Rhod. I.61–4), Аякса Теламонида (Σ Soph. Aj. 833) и Талоса (Ap. Rhod. IV.1633–5) — особенно последнего, который тоже погиб от раны в пятку, заставившей вытечь весь его ихор (Apoll. I.26).
Да и в случае Ахилла сцены его смерти уже с древнейших времён изображают героя раненым в пятку (Burgess 226–30), то же сообщают на этот счёт Аполлодор и Квинт Смирнский (Apoll. Epit. V.4; Quint. Smyrn. III.36), по-видимому, опирающиеся на «Эфиопиаду», составленную ок. VII в. Из этого вовсе не следует, впрочем, что эта рана его тут же и прикончила: впервые подобное утверждается только Гигином (Hyg. Fab. 107), жившим лишь на полвека ранее Статия.
По всей видимости, попадание в пяту лишь обездвижило героя, который без этого был попросту неодолим, ведь его регулярными эпитетами были ποδάρκης и πόδας ὠκύ: «быстроногий». И только после этого другая стрела в более привычную область добила Ахилла (Burgess 234–5). Учитывая, что в «Трое» это событие показано в точности так, выходит, что этому поверхностному блокбастеру здесь случайно удалась буквально реконструкция… Такая вот ирония судьбы: вот уж где следовало бы брать пример «исправителям».
Впоследствии древние и сами подзабыли тонкости собственных мифов, по своему обыкновению истолковав визуальный канон заново; так и родилась версия со Стиксом. Однако и она не возникла из ниоткуда: согласно ранней традиции, Фетида действительно пыталась подвергнуть младенца Ахилла определённым алхимическим изменениям, погружая его в особую стихию, вот только не в Стикс, но в огонь или же (по-видимому, кипящую) воду. Согласно Аполлодору, «когда Фетида родила дитя от Пелея, она, желая сделать его бессмертным, тайно … укладывала его ночью на огонь, чтобы выжечь в нем все смертное, которое было в нем от отца, днем же обтирала его амвросией. Пелей подстерег ее за этим занятием и, увидев, как его сын корчится на огне, громко закричал. Тогда Фетида, не имея возможности довести начатое до конца, покинула своего младенца» (Apollod. III.13.6). Так что же выходит, Фетида сделала всё, что могла, и винить следует скорее Пелея?
Вовсе нет — ведь это её know-how ни разу не закончилось ничем хорошим: так, в поэме, авторство которой приписывали Гесиоду, а также Кекропу Милетскому, оказывается, что Ахилл был далеко не первым Пелея и Фетиды ребёнком, однако его братья пали жертвами экспериментов богини: как сообщает схолия к Аполлонию, «автор „Эгимия“ рассказывает … что рожденных от Пелея детей Фетида … бросала … в огонь. Так погибло много детей, и тогда Пелей вознегодовал и не позволил бросить в котел Ахилла» (Σ Apoll. Rhod. IV.816 = [Hes.] fr. 300 M–W). Ликофрон в III в. до н.э. рассказывает то же: что только «седьмому из детей, огня единственному избежать достанется» (Lyc. Al. 178–9). Не всегда за действиями богини стоят добрые намерения (Σ Il. XVI.37; Σ Pind. Pyth. III.178; Σ Aristoph. Nub. 1068): согласно комментарию Цеца к «Александре» Ликофрона, она уничтожила своих детей намеренно, считая жалких смертных недостойными себя (Tzetz. ad Lycoph. 178). Так или иначе, прерывание процедуры, похоже, свело на нет весь эффект от её воздействия, и в итоге Ахилл не приобретает никаких новых свойств, однако ничего и не теряет.
Если мы теперь попробуем собрать эти разрозненные версии в последовательную историю, что вообще-то по-хорошему делать не стоит, то получится, что выжигание смертного начала в полубоге действительно могло помочь ему вознестись: подобная exusta mortalitate, согласно Плинию, случилась, когда Геракл взошёл на костёр в конце своего земного пути (Pliny NH XXXV.139). Только тогда она и уместна, но никак не вскоре после рождения: выходит, что действия Фетиды, даже достигнув они успеха, лишили бы Ахилла возможности пройти его путь героя. Богу просто нет места среди смертных.
В итоге даже в той версии, где обговариваемая уязвимость в виде пяты и имелась, она была неустранимым недостатком: ведь герой, который не может умереть, по определению не является таковым. Соответственно, никакого «Гнева Ахилла» — сюжета, известного нам как «Илиада», — попросту бы не существовало, завершись замысел Фетиды успехом.
Итак, внутренняя логика повествования вновь оказывается безупречна и опять не оставляет никакого места для манёвра «исправителям» даже в случае позднего fanfiction (понятие, к слову, не заслужившее обычной для него неприязни: ведь фанфиками без сомнения являются и такие выдающиеся произведения как «Энеида» Вергилия и «Потерянный рай» Мильтона). Не сомневайтесь, что похоже дело обстоит и для любого иного античного сюжета, — а значит, и воображающий, будто ему под силу присочинить там удачное улучшение, до которого сами древние додуматься не смогли, будет тем ещё υβριστής. Но если даже они что-то и правда проглядели, то для того, чтобы это распознать, нужно судить не с наскока, нахватавшись по верхам, как в упомянутых случаях, но изучив сперва тщательно все нюансы: деконструкции должно предшествовать всестороннее познание конструкции.
БИБЛИОГРАФИЯ
Сокращения античных авторов приводятся по OCD и LCJ
J. Burgess, “Achilles' Heel: The Death of Achilles in Ancient Myth,” Classical Antiquity, Vol. 14, No. 2; Oct. 1995, pp. 217–244
А. И. Зайцев, “Древнегреческий героический эпос и «Илиада» Гомера”, в Гомер, Илиада, Л.: “Наука»”, 1990, сс. 395–416
В. Ю. Михайлин, Бобёр, выдыхай! Заметки о советском анекдоте и об источниках анекдотической традиции, М.: “Новое литературное обозрение”, 2022