Безработные и изолированные, жители реабилитационного центра для хикикомори

Сегодня, по оценкам, около 1,5 миллиона японцев можно считать хикикомори. Это явление не ограничивается Японией: аналогичные случаи зарегистрированы в Южной Корее, Италии, Испании, Китае, Франции, Аргентине и США. Однако, несмотря на растущую распространённость, единого мнения о том, что же такое хикикомори и каковы его причины, по-прежнему нет. Эта неясность делает перспективу «излечения» ещё более призрачной.

Журналист Psyche, в поисках ответов, отправился в Японию, чтобы посетить одно из сотен учреждений по уходу за хикикомори, появившихся по всей стране за последние десятилетия.

Холодным зимним утром 2024 года он прибыл на железнодорожную станцию в центральной Японии, где его встретила женщина чуть за тридцать, которую он называет Фумико. Она уже несколько лет работает в одном из многочисленных японских реабилитационных центров для хикикомори.

От вокзала Фумико отвезла журналиста через город к зданию на окраине, рядом с пригородными домами, рекой, небольшим участком сельхозугодий и фабрикой с выцветшим фасадом.

В течение десяти дней журналист наблюдал за жизнью центра. Распорядок дня был расписан почти с монастырской точностью: подъём в 7:30, завтрак через час, а в 9:30 начало занятий, о чём возвещал звонок, похожий на школьный. Тот же звонок отмечал обед, а в 16:00 сигнализировал об окончании учебного дня и начале подготовки к ужину и уборке, дел, которые обычно выполняли сами жильцы. Исключениями из распорядка были занятия физкультурой по средам и редкие вылазки, например, рабочие поездки на соседнюю ферму.

Общежитие состояло из небольшой гостиной с телевизором, прилегающей кухни и коридора, ведущего в женскую комнату в задней части здания. На втором этаже находились крошечные мужские комнаты без окон. Отопления не было, и зимой температура внутри могла опускаться ниже нуля.

Журналист беседовал с жителями центра, расспрашивая их о жизни. Их истории различались, но объединялись одной идеей: после страха, травмы или стресса изоляция помогала восстановить душевное равновесие. Она становилась способом вернуть чувство безопасности. Хотя момент ухода в изоляцию обычно помнился отчётливо, объяснить, почему она затянулась, многим было сложно.

Многие описывали своё состояние как жизнь в ловушке, где каждый день — борьба. Их рассказы пронизывало чувство вины — за то, что подвели родителей, семьи и общество. Большинство выглядели уставшими, грустными и втайне надеялись, что пребывание в центре поможет им начать жизнь заново.

Как центр помогает им стать лучше?

Занятия включали декоративно-прикладное искусство, актёрское мастерство и публичные выступления. Однако казалось, что их цель не обучение, а занятость. Уроки часто выглядели импровизированными и не имели чёткой структуры. Основатель центра объяснил философию учреждения просто:

«Когда люди не могут следовать правилам, они становятся хикикомори. Когда взрослые не знают правил, им трудно адаптироваться к работе. Поэтому здесь мы учим прежде всего следовать правилам».

В основе этой идеи лежала вера в то, что социальная интеграция достигается не через взаимопонимание, а через подчинение. Это отражало более широкую культурную установку Японии, где душевные трудности часто воспринимаются как испытание, которое нужно стерпеть. Благополучие определяется стойкостью, упорством и способностью спокойно принять судьбу. Такой взгляд остаётся распространённым, особенно в отношении хикикомори, которых часто считают ленивыми или морально слабыми.

Целью занятий было развитие качеств, необходимых для выживания: дисциплины и самостоятельности. Этот принцип распространялся и на быт. От жильцов ожидали полной самостоятельности, их отговаривали от взаимопомощи даже в мелочах. Помощь в стирке или мытье посуды считалась нарушением правил.

Даже комнаты в общежитии были частью программы. Их дискомфорт был преднамеренным. Когда журналист упомянул Фумико, что в его комнате очень холодно, она ответила без колебаний, что это сделано специально, чтобы жильцы выходили в тёплые общие помещения и не оставались в изоляции.

Журналист пришёл к выводу, что забота в подобном центре не означает тепла, утешения или принятия. Она означает подчинение. Здесь личность воспринимается не как нечто, что следует понять, а как то, что нужно исправить.

Хикикомори не имеет официального диагноза, а значит, нет и общепринятого определения выздоровления.

Реабилитационные центры создают собственные критерии «лечения», чаще всего основанные на ожиданиях родителей. В этом учреждении успех измерялся степенью самостоятельности и ответственности. Некоторых пациентов направляли на работу: на фабрики, фермы или в почтовую службу. Но оставался открытым вопрос, способна ли такая независимость защитить их от причин, которые изначально толкнули их в изоляцию.

Одна из бывших жительниц, назовём её Миюки, женщина чуть старше 30 лет, которая в итоге устроилась в центр на неполный рабочий день, рассказала журналисту, как теперь она живёт с двумя своими «я».

Внешне она вернулась в общество. У неё была работа на неполный рабочий день, и она следовала распорядку дня. Но она не «излечилась». Вместо этого она жила бок о бок с версией себя-хикикомори.

Реабилитация делает людей самостоятельными, но не обязательно возвращает им чувство принадлежности. Для таких, как Миюки, одна форма изоляции просто сменяется другой, и в этом корень проблемы хикикомори.

В эпоху виртуализации, нестабильной занятости и распада сообществ хикикомори отражают логику современных обществ, где участие ценится лишь тогда, когда оно связано с производительностью. Они не просто изгои, отгородившиеся от мира, — они зеркало, в котором отражается отчуждение миллионов, даже тех, кто живёт «нормальной» жизнью.