Хьюберт Хамфри о Хьюи Лонге
Из книги «The education of a public man : my life and politics»(стр. 64-66)
«Хьюи Лонг был особенным созданием американской политики. Я видел его дважды до того, как его убили. Первый раз — в 1932 году в Сиу-Фолс, Южная Дакота, когда он выступал на предвыборной кампании Франклина Рузвельта. Второй раз — в 1935 году, когда я сидел на галёрке для посетителей в Сенате. Лонг ворвался в зал — в белом костюме, кремового цвета, с галстуком и в оранжевых туфлях — и произвёл драматическое впечатление.Пресса изображала Лонга как экстравагантного, показного персонажа, и его внешний вид в тот день подтверждал это. Однако его речь была совсем другой.
Позже, когда я побывал в Луизиане, я узнал его послужной список. Он был радикальным популистом и порой демагогом. Его окружала коррупция, моральная распущенность и своего рода политический деспотизм. Но при этом у него была и приверженность делу. Хьюи Лонг был «политиком народа, живущего в грязи», как он сам говорил. Он стремился изменить «интересы», которые угнетали людей.До Лонга политика штата Луизиана находилась под контролем нефтяных, газовых, минеральных и лесных баронов, которые почти не платили налогов, а население получало очень мало услуг: почти не было дорог, больниц, школ, асфальтированных или хотя бы гравийных дорог.У Лонга был язык простого человека.
Он был демагогом (на публике), но с сердцем очень сострадательного человека. Он обращался к так называемым «rednecks» — бедным белым сельским жителям — и обещал вытащить их из грязи, дать им лучшую жизнь: построить дороги, больницы и школы. Он действительно вытащил их из грязи. Когда Лонг стал губернатором, он сделал Луизианский государственный университет (LSU) довольно хорошим ВУЗом. Он перенёс кампус от окрестностей столицы в Батон-Руж до открытых полей, где построил красивый новый кампус. Впервые в истории отрасли и те, кто нажил состояния, были вынуждены платить справедливую долю налогов на невозобновляемые ресурсы штата.
Политика Хьюи Лонга была для нас странной: он был политическим автократом, с популярной и избранной базой поддержки, и он использовал деньги и власть, чтобы безжалостно вознаграждать друзей и уничтожать врагов. Но самая основная коррупция не заключалась в строительстве замков и дворцов для себя. Его коррупция была куда более всепроникающей — типичная для политики: ненасытное южное желание публичности и власти.
Политика Лонга — это не отклонение от нормы на Юге. Это образ жизни. В случае с Хьюи Лонгом смерть стала логическим завершением. Всё, что происходило в Луизиане — учёба, работа — было обусловлено той средой, часто странной, причудливой.
Луизиана научила меня кое-чему об американской жизни, чего я едва знал в теории. Я никогда по-настоящему не сталкивался с институционализированным белым патернализмом по отношению к неграм — «white paternalism» к чёрным американцам. Северные либералы, подобные мне, много говорили о неграх, но никто из нас не имел близких, интимных отношений с чёрными — ни как с детьми, ни как со взрослыми.
Мы уважали их как группу, но не знали их по-настоящему.На Юге, особенно в Луизиане, иллюзия нашей «привязанности» к чёрным как к детям или взрослым начала медленно рассеиваться во мне. Я жил среди южан, сталкивался с проблемой расовых отношений в полном объёме, и это ударило меня с полной силой, когда я вернулся на Север.
Я помню, как один мой белый однокурсник из LSU рассказывал мне о своём детстве: его воспитывала «мамми» — чёрная няня, которая сделала для него больше, чем родная мать. Он говорил о ней с любовью, которую мог испытывать только к матери. И всё же, будучи взрослым, он держал всех негров на расстоянии вытянутой руки.Я был потрясён тем, что увидел: статные дома белых соседств, где на ухоженных лужайках негров были открытыми сточными канавами.
Когда я увидел белые и цветные надписи на питьевых фонтанчиках и туалетах — «WHITE» и «COLORED» — они показались мне нелепыми и оскорбительными. Помню наивную реакцию одного чёрного: «Почему это неэкономно?» Никто, думал я, не мог бы так думать. И всё же, это могло иметь значение для меня не только как то, что я увидел, но и как реакция Севера на предрассудки сегрегации.
Моя абстрактная приверженность гражданским правам обрела плоть и кровь в течение моего года в Луизиане. Но главная цель там, конечно, заключалась в продолжении моего формального образования, и я погрузился в свои исследования. К концу учебного года я пошёл к Чарльзу Хайнеману и сказал ему в отчаянии, что потерял надежду получить степень магистра, поскольку мой научный руководитель Алекс Даспит, стипендиат Родса, работавший над продвинутой степенью в Гарварде, и я схлестнулись рогами по поводу моей диссертации. Он считал мои взгляды на Рузвельта менее объективными. Даспит и я считали их справедливыми, объективными и научными.
Разрешение наших разногласий казалось невозможным, и я решил вернуться в Гарвард, чтобы закончить свою собственную работу. К тому времени, когда подошли предварительные устные экзамены летом, Даспит уже уехал, и моим экзаменационным комитетом стали Хайнеман,⁵ Харрис и Нортон Лонг (однофамилец, но не родственник Хьюи Лонга).
Экзамен прошёл гладко, за исключением одного дикого момента. Я подумал, что всё идёт хорошо, когда внезапно Нортон Лонг, который был примерно моего возраста, сказал: «Хьюберт, я собираюсь провалить тебя на этом экзамене». Я замер и едва смог выдавить: «Почему?»
Лонг сказал: «Ну, если мы дадим тебе степень, ты с такой же вероятностью закончишь профессором колледжа,† и если мы провалим тебя прямо сейчас, ты с большей вероятностью вернёшься в Миннесоту и выдвинешься в Сенат Соединённых Штатов, и тогда из тебя что-то выйдет».
Я присоединился к смеху лишь слегка.
В последующие годы я стал вице-президентом Американской политологической ассоциации и получил большое удовольствие продолжать работать в этой требовательной и захватывающей дисциплине.
Примечание: Norton Long — это Нортон Лонг (Norton E. Long), известный политолог, не родственник Хьюи Лонга, хотя фамилия та же. Это шутка экзаменатора, который подколол Хамфри, намекая, что из него выйдет скорее политик, чем академик.