Ко дню рождения Льва Толстого: разбор вопросов относительно гения. Часть 2

1. МАСШТАБ РАБОТЫ И ВОПРОС О ГРАФОМАНИИ.

Едва ли не самая частая претензия ко Льву Толстому – чрезмерная растянутость его работ; доходит до обвинения писателя в графомании. Однако если задуматься, то все эти претензии на самом деле обращены к «Войне и миру», и едва ли их можно обратить ко творчеству Толстого в целом. Много ли «неуместной воды» можно найти в трилогии сравнительно коротких повестей «Детство. Отрочество. Юность», в «Севастопольских рассказах», в повести «Казаки», в «Анне Карениной»? Ответ неизменно будет отрицательным. Про короткие рассказы, такие как «Смерть Ивана Ильича» или «После бала», нечего и говорить. Получается, что тезис о «сверхдлинном Толстом» основывается лишь на одном произведении – «Войне и мире».

Тем самым нужно переформулировать вопрос: не «является ли Толстой графоманом» (однозначно нет), а «является ли “Война и мир” графоманским произведением?». На первый взгляд всё очевидно – огромный роман из 4 томов, который кажется кошмаром для многих школьников… Но тогда вопрос – а почему тогда те же самые школьники не боятся читать «Гарри Поттера» – ведь семь книг Джоан Роулинг по своему совокупному объёму намного превышают четыре толстовских тома? (Про фанфики, число которых исчисляется сотнями тысяч, и вовсе лучше умолчать.) Или грезят Средиземьем – ведь Легендариум Толкина тоже едва ли уступает в совокупности «Войне и миру»? Уже одно это заставляет задуматься: точно ли объём «Войны и мира» – такая уж сильная преграда для вхождения? (Да и каковы вообще критерии, по которым роман можно считать слишком длинным?)

Справедливости ради, в эпопее Толстого действительно есть проблема, но она заключается не в банальном «многабукаф ниасилил» (это проблема не автора, а читателя), а в том, что в ней есть словно два произведения: есть «Мир» – история жизни толстовских героев (с первым балом Наташи Ростовой, жизненными поисками Пьера и Андрея и так далее), и есть «Война» – историко-философские рассуждения Льва Николаевича. Здесь и заключается проблема: читатель наблюдает за жизнью персонажей – и вдруг эта история внезапно обрывается, и начинаются заумные и непонятно зачем ему нужные авторские размышления о роли личности и масс в истории, о истории Наполеона и Кутузова, о подлинном и мнимом героизме – и прежде хорошее настроение сразу исчезает, сменяясь кислой улыбкой. Потому-то школьникам и тяжело читать, и именно в «Войне» и содержится то, что воспринимается как «вода». Ещё Николай Яковлевич Данилевский, когда писал в «России и Европе» о перспективах развития русского искусства, отмечал «Войну и мир» (которая тогда была не признанной классикой, а только-только появившейся новинкой, которая вышла практически одновременно с самой «Россией и Европой») как роман, по своему величию не уступающий лучшим плодам западноевропейской словесности, но несколько испорченный авторскими рассуждениями.

А ведь и в «Войне» хватает хороших вещей. Скажем, для меня как для человека, увлечённого историей, опыт чтения «Войны» был очень ценным: мысли Толстого заставили задуматься о недопустимости сведения исторического процесса к действиям великих людей (что само по себе является отличным противоядием), о нравственной стороне истории, о том, какую войну можно одобрить, а какую – нельзя, в чём источник победы в Отечественной войне и о многом другом… Сами мысли оказались неплохи, если бы они ещё были бы отдельны от основного романа… Ведь и Данилевский верно подметил, что историко-философские размышления Толстого смущают не ошибочностью или безграмотностью, а скорее своей неуместностью.

А «Мир» – это подлинно великая история, которая представляет нам более 500 уникальных персонажей (и при этом имеет чётко очерченный круг 15-20 главных действующих лиц, что делает её не сложнее иных классических романов, но позволяет ей принципиально возвыситься над ними), наша русская «Илиада» (только в отличие от гомеровского шедевра, здесь победили «троянцы» – русские, защищавшие родную землю), гимн русскому обществу, остановившему нашествие с Запада. Объективно, в «Мире» есть практически всё, что есть, например, в обожаемых девочками «Унесённых ветром – история любви (причём их несколько), дворянская аристократичность, жизнь на фоне общественного катаклизма. Не будь эпопея Толстого раздута за счёт «Войны» – наверняка ей могли бы зачитываться не хуже, чем бестселлером Маргарет Митчелл.

Но если Вас всё же пугают объёмы «Войны и мира» – для Вас есть «Анна Каренина», которая содержит целую галерею психологических портретов, является не меньшей «энциклопедией русской жизни», чем пушкинский «Евгений Онегин», и при этом не отягощена историческими рассуждениями, как «Война и мир». «Каренина» примечательна тем, что в ней, казалось бы, нет масштабных исторических событий, однако при этом улавливается дух переломной эпохи индустриализации и социальной модернизации (не случайно Анна гибнет именно под колёсами поезда, а не топится в реке), и остро чувствуется, что дворянский мир пока ещё стоит на ногах, но уже шатается – то же, что в тургеневских «Отцах и детях», но куда глубже и масштабнее. Без преувеличения, «Анну Каренину» можно назвать одним из величайших романов в истории мировой литературы, и если уж заменять «Войну и мир» в школьной программе, то только на неё. (А можно заменить «Карениной» и отнюдь не только «Войну», но и другие произведения – скажем, «Грозу» Островского, которая тоже рассказывает о традиционном обществе на пороге перемен, но намного слабее написана.)

И много у Льва Николаевича и других произведений – трилогия «Детство. Отрочество. Юность» с бесподобным изображением психологического взросления (можно сказать, аналог «Головоломки» в реалистической литературе), «Севастопольские рассказы», соединяющие описание героизма солдат с неприятием войны и способные удовлетворить чувства как пацифистов, так и патриотов, лирические «Казаки», обличающий псевдо-добродетель рассказ «После бала» и многое другое. По многообразию созданного материала в русской литературе Лев Толстой уступит, пожалуй, только Пушкину. Объективно, каждый может найти в Толстом что-то для себя – и разные литераторы ценили яснополянского автора за самые разные черты: писателей викторианской Англии привлекала честность Толстого и неприятие им викторианского ханжества, а для их современников из Франции – напротив, неприятие им чрезмерного натурализма и сочетание правдивости с нравственной чистотой; для немцев он был идеолог пацифизма, а славянские авторы ценили Льва Николаевича за симпатию к малым и угнетённым народам и героическую направленность его произведений.

Продолжение следует…

© Александр Кафеев, 2026. При перепечатке ссылка на автора и исходный пост обязательна. Нарушение преследуется по ст. 1301 ГК РФ.