Альфия Ляпина: демография, журналистика и Восток

Альфия Ляпина — ученый, а также бывший журналист Include, «Таких Дел», «Теплицы социальных технологий» и «Агентства социальной информации». Вы можете знать ее по материалам о Дагестане или о противолавинном отряде для «Настоящего Времени» и «Радио Свободы». Сейчас она учится в магистратуре ВШЭ по программе «Демография». Мы взяли у нее интервью, чтобы понять, как из Саратова через журналистику в Казани можно переехать в Москву и начать заниматься проблемами беженцев.

КМС, хорошие сочинения и протестный характер

— Ты родилась в Саратове. Как прошло твое детство?

— Мне кажется, только сейчас начинаю понимать, что такое Саратов, спустя время и переезды. Но у меня нет какой-то жесткой ассоциации с городом, и так и не осталось никакого теплого отношения к нему. Я всем говорю, что я из Саратова, но ничего при этом не чувствую. Наверное, потому что большую часть моего детства, все лето, я проводила в Ульяновске. У меня больше ассоциаций всплывает, когда я читаю про поволжских немцев, что весь центр города построен ими, что там было их самое большое поселение. Саратов — одна из тех вещей, с которыми я себя ассоциирую, но чувств он не вызывает.

— Как тебе твоя школа?

— Я считала свою школу цирком. Когда я пыталась спорить с завучем, у меня начинались проблемы. Меня раздражали отличники, которые делают все как надо и не перечат учителям. Из-за спорта у меня было очень много всяких пробелов в кругозоре, я не успевала нормально учиться. Например, так и не прочитала ни одно большое произведение, хотя и работала журналистом впоследствии. Не прочла «Войну и мир» или «Тихий Дон», даже фильмы не посмотрела. Когда я приехала в Казань, на 1 курсе у меня спросили прохожие: «Девушка, а где синагога?» И я такая: «Что такое синагога?» То есть были какие-то глубокие знания, а в чем-то пробелы, из разряда очевидных вещей. Сейчас такое бывает, но реже. Я много отдала спорту, не смотрела мейнстримовые сериалы, типа «Зачарованных».

— В интервью для Curios ты говорила, что занималась профессиональным спортом. Каким?

— Я занималась подводным плаванием. Я посвятила этому спорту всю свою юность, с 8 до 17 лет. У нас было по 2–3 тренировки в день. По воскресеньям баня.

Спорт многое у меня забрал, но и многое дал. В 16 лет получила КМС и ушла.

— Почему ушла?

— У меня бы не получилась спортивной карьера. Я всегда хотела быть журналистом, с детства. Как раз тогда была школа журналистики в СГУ (Саратовский государственный университет, — прим. ред.), и я пошла туда. Поступила и поняла, что все, пора заняться тем делом, которым хотела.

— Почему ты с детства хотела стать журналистом?

— Не знаю, само получилось. Я хорошо писала, мои сочинения хвалили. На самом деле история стандартная: я хорошо пишу, мне нравится литература, остальное не привлекает, мне нравилось работать с языком и всегда было небезразлично, что происходит в обществе. У меня был немного протестный характер, то есть все просто как-то сложилось. Иногда мне кажется, мы не выбираем сами. Мы думаем, что выбираем, но на самом деле нет. Иногда вокруг слишком много факторов. Иногда просто, чтобы адаптироваться к среде, мы внушаем себе, что это путь, который мы хотим.

Я до сих пор не уверена, действительно ли я делаю, что хочу, или так просто сложилось. Наверное, второе. Ну или и то, и другое. Короче, не знаю

Казанский журфак

В 17 лет Альфия переехала в Казань, где училась в КФУ: первый курс на международной журналистике, после чего перешла на программу «Конфликтология».

— Как выбор пал на Казань?

— Я не помню, этот выбор был очень детский. В 17 лет ты не осознаешь, что происходит. У меня была идея-фикс — уехать из семьи. Просто нужно было уехать. Мне пора было свалить, я так считала. У меня было четкое ощущение, что либо сейчас, либо потом будет трудно, что нужно уехать в другой город, чтобы быть самостоятельнее. Я мечтала пожить в общаге, такой студенческой жизнью. Мне не хотелось учиться в городе, где живут родители — это раз. Два — мне хотелось город получше. Когда тебе 17, кажется, что Саратов не самый лучший город для жизни. Люди там работают, строят бизнес, но мне казалось, что там делать нечего, я же хочу быть журналистом, город побольше нужен. Я пыталась в Питер поступить. Решила: или СПбГУ, или КФУ. В СПбГУ я не поступила, мне не хватило баллов. А в Казань хотела, потому что это был классный развивающий город, да и к тому же Татарстан. Еще бабуля живет там рядом, в Ульяновске, если что, смогу ездить к ней.

Сейчас меня удивляет, как родители приняли такой неопределенный выбор и сказали: «Окей, да, езжай, почему нет». Мне кажется, недостаточно было оснований. Училась я на коммерции, а в Саратове проходила на бюджет. Родители все равно поддержали, спасибо им за это.

— Ты училась на конфликтолога. Почему именно эта специальность?

— Я поступила на журфак КФУ, отучилась год, закончила первый курс. Он был полным дерьмом. Мне было стыдно платить за это деньги и перед родителями тоже. Они же должны были за это деньги платить, вкладывать в мое будущее, а какое будущее, мне было противно там: меня все время затыкали, мы делали статьи там для практики для сайта КФУ. Естественно, половину вырезали. Меня это совсем не устраивало. Я подумала, что нужно перевестись на какую-то область, связанную с социумом. Таким образом черпать какие-либо идеи для журналистской работы. Это оказалось эффективнее, чем учиться на журфаке. У меня была специальность «Международная журналистика», а мы в конце марта обсуждали, что такое информационная заметка. Вела это преподавательница, которая до этого работала пресс-секретарем МВД. Я понимала, что не выйду оттуда никаким журналистом, тем более международным. Это был полный позор.

Прям позор, другого слова нет. И мне позор, за то, что я там год провела, и кафедре, и университету тоже. К сожалению. Но я понимаю, что так бывает, такие проблемы по всей стране. В МГУ тоже, как говорили мои знакомые оттуда. Я так спокойно это приняла и сделала все, чтобы оттуда убежать. Поэтому конфликтология.

Я думала, политология или конфликтология. Конфликтология была дешевле, и мне казалось, что она более всеобъемлющая. Я никогда не воспринимала образование в прикладном смысле. Не планировала извлечь ничего прикладного. Я хотела быть образованным человеком, и кафедра с этим справилась — она сделала из меня образованного человека. Не номинально с образованием, а действительно с образованием.

— В 2015 году ты выступала со стихами. Когда ты начала их писать?

— Не помню точно. Просто много страдала от разделенной и неразделенной любви всякой. У меня были первые отношения с парнем намного старше меня в 14 лет. Ближе к 15 я очень устала от него. В 15 с половиной я уже была уставшей от отношений, когда мои подружки только начали целоваться и ходить за ручку. Я была уставшей от мужчин.

Стихи были очень юные, детские. Они у меня рождались каждый день, каждые два дня. Продолжали рождаться и на первом курсе. В Казани начала общаться с людьми, которые тоже пишут стихи. Причем они были с самых разных вузов. Проводились какие-то вечера. Я вообще не понимаю, как можно было это слушать. Один раз меня позвали на поэтический вечер с какими-то интеллектуальными стихами. Я пришла со стихами типа «люблю — не люблю». И я вышла читать. Я знала, что я такая симпатичная леди 17 лет, со своими стихами. Наверное, это было мило. Помню, что меня пытались остановить. Видимо, у всех был испанский стыд. Один из них назывался «Греховная любовь». В какой-то момент я осознала, что хреново пишу стихи, и резко перестала, и с тех пор у меня ничего не рождалось в стихотворном виде.

Для того, чтобы писать стихи, нужно быть очень начитанным, интеллектуально богатым человеком. Я такой себя не считаю. Скорее, просто опытной

Сублимация и мысли о религии

Меня удивляла продуктивность Альфии: за два года в Инклуде она написала около 50 статей, за 2018 год — примерно 25 статей в разных изданиях, от небольших заметок до огромных лонгридов. Главное, что это были не какие-то копирайтинговые тексты, а качественные материалы. Я не мог упустить возможность спросить, как так пахать и не помереть.

— В 2015 году ты пришла в Include. Почему именно туда?

— А больше ничего и не было в студенческой среде для развития. Были какие-то проекты, но несравнимые с инклудовской репутацией и уровнем.

— Какая у тебя была первая статья?

— Не помню точно, но помню одну из первых. В КГМУ приезжал какой-то профессор из Йелля. У меня была подружка, у которой была куча друзей в меде. Она меня позвала, мы пошли на лекцию, чисто чтобы попросить его об интервью.

— Как ты так много писала?

— Установка спортивная — надо все время что-то делать. Я очень хотела вырасти, хотела хорошую карьеру. Это получилось, учитывая стажировку в «Новой Газете» на четвертом курсе, а до этого участие в летней школе «Русского репортера».

Был посыл, что нужно много работать, чтобы работать там, где тебе хочется

Мне кажется, это была какая-то сублимация. Да и сейчас тоже. Могу в библиотеке закрыться и не с кем не тусить. Разве что в бар сходить.

— Что ты сублимируешь?

— Что-то из социальной жизни, что-то из сексуальной жизни, что-то из личной жизни — у меня нет отношений уже тысячу лет. Отношений, которые занимают время и требуют какой-то работы. Недостаток семьи — она далеко. Может, что-то еще сублимирую. Специально или нет — не знаю.

— В 2017 у тебя выходил твой цикл статей про религию. Как ты пришла к этой теме?

— У меня были духовные поиски. Где-то полгода или чуть больше я была очень религиозной, но это не было принадлежностью к определенной вере. Скорее, как человечество себя искало: сначала у них были шаманы, потом один бог, потом отсутствие бога. Мне было прикольно изучать разные конфессии, каким образом люди приходят к тому, что они в кого-то верят. Я это ощущала как подспорье. Словно у тебя есть фундамент и с тобой ничего не случится. И этот выдуманный психикой фундамент я обрела в Минске.

Мы были в католической церкви, одна из моих подруг встречалась с парнем, который был католиком. Пришли в церковь, а там была месса. Моя подруга поучаствовала в ней, я посмотрела, и у меня случился инсайт. На летней школе журналистики я общалась с одной православной подругой, у нее было очень интеллектуальное православие. Мне стало интересно, как люди к этому приходят. Часто бывало так, что знакомилась с кем-то и в процессе общения человек доставал книгу и говорил: «Давай почитаем про Иисуса». Иногда даже это были люди из Нигерии. Мне всегда было интересно, почему люди в это верят и как попадают туда. Генеральный вопрос: «Почему в XXI веке одни становятся совсем не религиозными, а другие уходят в религию? Почему происходит исламизация, люди уходят в радикализм?». Я даже писала курсовую на тему «Профилактика экстремизма среди молодежи Дагестана» и на другую, но схожую тему. 2 года этим интересовалась.

— Ты сейчас относишь себя к какой-либо конфессии?

— Я идентифицирую себя как мусульманку. Скажи моей бабуле, что ты не мусульманка, — ты так схлопочешь. Я чувствую какую-то связь с тем, что мои предки так долго были мусульманами. Наверное, сильно интегрированными в российскую культуру, что и сделало нас светским в основном народом. Но я не верю в какого-либо бога.

— Чем тебя привлекает ислам?

— Тканями. Я очень люблю ткани. Меня прикалывает, что у бабули дома все в коврах. Если у меня будет свой дом, я хочу, чтобы он весь был в тканях, чтобы не чистить пыль, а просто каждую неделю что-то новое вешать. Еще люблю масла арабские. Нравится звук азана.

— Почему в 2017 ты поехала в Дагестан?

— Я ждала на паре одну свою подругу. Там познакомилась с мальчиком, мы разговорились, оказалось, что он из Дагестана. После этого мы с ним не виделись. А через год я поехала к нему в гости.

— Чем тебя привлекает Дагестан?

— Людьми. Они тебя очень любят. Я чувствую себя принцессой в Дагестане.

Какое-то очищение. Мне нравится эта душевность.

— В том же году ты поехала на стажировку в Гиссен. Почему именно он, чем ты там занималась?

— Со второго курса у меня была идея-фикс — поехать поучиться в другую страну. Не знаю, зачем, просто нужно было. Думала, как я могу профукать возможность, которую дает мне универ. Хотелось хоть куда-нибудь поехать. Меня никуда не брали. На втором курсе я еще не расстраивалась, но на третьем думала, что если не сейчас, то никогда. Что меня никуда не возьмут в магистратуру, что специалист без зарубежного опыта не специалист. Из-за этого я почти не ходила на тусовки. Задача была собрать эмпирический материал для своего диплома. Методы: наблюдение и глубинные интервью с экспертами по беженцам. Моей задачей было найти этих экспертов, связаться с ними. Нашла четырех экспертов. Гиссен оказался одним из самых больших центров приема беженцев в федеральной земле Гессен. У меня ничего не получалось. В итоге мне помог мой знакомый, который учился в магистратуре в Гиссене. Он связал меня с главой НКО, которая занималась беженцами. Ждать ее ответа мне пришлось 2 недели. Потом поговорила с волонтерами, с людьми, которые занимались беженцами. На основе этого написала диплом.

— Ты окончила КФУ. Как ты оцениваешь четыре года там?

— Я очень люблю свою кафедру, она мне многое дала. У нее были проблемы, как, например, преподаватели, которые, как мне кажется, читают мало англоязычной литературы, но это общероссийская проблема. Я благодарна КФУ за Include, что ему позволяли быть независимым. Мне удалось вытащить все возможности, которые дал универ. Спасибо ему за них.

Дорогая Москва

— В том же 2018 году ты поступила в Вышку (ВШЭ, — прим. ред.). Почему она?

— Ну а куда еще? У меня многие знакомые тут учились. Мне казалось, что Вышка — самый лучший вариант для меня. Я вообще не собиралась поступать в магистратуру, потому что я тогда очень сильно влюбилась на четвертом курсе, у меня было много проблем: упал иммунитет, сильняя хандра, болезни всякие. Я искала экспертное мнение для своего диплома. Звонила в Вышку стабильно два раза в неделю, чтобы они нашли мне эксперта. В итоге мне скинули ссылку на Facebook преподавателя. Я взяла у него интервью по WhatsApp, он у меня спросил, мол, почему бы вам не пойти к нам на «Демографию». Я такая: «У меня уровень не соответствует». Он сказал, что у них на демографии конкурс портфолио и что «Демография» — именно то, что я изучала, что тема беженства зайдет. Тогда я и поняла, что хочу заниматься наукой.

— Как поменялось отношение к Москве после переезда?

— Мне она нравилась больше до переезда. Она очень дорогая. Поняла, что со всеми друзьями в Москве я виделась чаще, когда жила в Казани и приезжала в Москву, чем когда переехала в Москву. Слишком большой темп. Слишком большой мегаполис. Пока что мне тут не нравится. Есть места более приятные для жизни. Мне нравится Берлин, он поменьше. Хотелось бы туда переехать, но не знаю, получится ли.

— Почему ушла из журналистики? Ты писала, что в профессии мало денег.

— Да, в регионах нужно быть хорошим фрилансером, чтобы зарабатывать больше. В Москве нужно быть штатником. Вообще, я раньше поняла, что хочу в науку. Захотела заниматься беженцами. Стала больше заниматься рерайтингом. Даже поработала с Виталием Лейбниным (российский журналист, главный редактор журнала «Русский репортер», — прим. ред.), он готов был дать мне хорошие рекомендации на другую работу, но я просто устала и сказала, что у меня нет больше сил.

— Чем занимаешься в Вышке?

— Сейчас работаю в одной лаборатории. Писала статью про волны беженцев из Украины и Сирии, но тема оказалась слишком широкой. Тема почти не исследована, поэтому коллеги дали добро на нее. В процессе поняла, что Сирия и Украина слишком разные для одной статьи. Изучаю репатриантов-черкесов из Сирии.

— Ты недавно была в Неаполе.

— У меня там была стажировка. Вышка сотрудничает с местным университетом. Научрук посоветовал поехать, я быстро согласилась после всего того опыта с вечной подачей заявок. Кто-то тебя ждет и кто-то готов с тобой посюсюкаться, дать тебе какие-то знания — для меня это классно.

Я там общалась с огромным количеством академиков, НКО, которые занимаются беженцами в Неаполе, и просто набиралась всяких знаний, как там у них все происходит, какие беженцы, из каких стран, какие проблемы. Цель была поговорить с исследовательским комьюнити. Еще было важно понять, как в Европе все отличается, какие мы разные, какие мы интересные. Меня попросили провести семинар для студентов. Я читала лекции, как у нас все устроено. Еще попросили провести для межкультурных медиаторов (intercultural mediators) — людей с опытом миграции, которые общаются с приезжими из своей страны и помогают им с интеграцией. Про лекцию мне рассказали буквально за день. Это был какой-то опыт огромной любви. Сначала все эти люди мне рассказывали, как попали в Италию, я была там как какая-то звезда. Когда я зашла, все люди начала аплодировать просто за то, что я зашла.

Человек мира — это очень по-хипстерски

— Чем будешь в будущем заниматься?

— Не знаю. Не удивлюсь, если перегорю этим, как было с журналистикой после четырех лет. В идеале хотелось бы работать в какой-нибудь международной организации, но в них тяжело попасть, они очень бюрократизированы. Можно закончить PhD в Европе, найти связи. Ты как аспирант со степенью в европейском университете делаешь там что-то еще, и как уже высококвалифицированный специалист идешь работать в УВКБ ООН (Управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев, — прим. ред.). Либо начинаешь сейчас, но это волонтерство ООН. Я подумываю об аспирантуре, может быть, даже в Москве. Но пока что у меня нет сил и ресурсов тыкаться во все возможные универы, я так больше не живу.

— Если бы перегорела, на кого бы ты могла переквалифицироваться?

— Не знаю. Не хочу даже думать об этом.

— Ты сказала, что стала больше чувствовать связь с корнями. Как ты поняла это?

— В Казани у меня было четкое понимание, что я из мишар, потому что умею говорить только на своем диалекте татарского, а не на казанском. В Москве ты хорошо понимаешь, что ты тот, откуда ты приехал. Некоторые не задумываются об этом, но это от человека зависит. А мы, демографы, часто рассматриваем это. У меня есть подруга из Магадана — я знаю, что они носят зимой, какую рыбу едят, сколько черешня стоит и т. д. Когда кто-то из Магадана, а ты из Поволжья, то ты начинаешь четко это понимать. У меня есть одногруппники, которые хорошо чувствуют связь с Алтаем. И ты начинаешь понимать, что они из Алтая, а ты из Поволжья. То есть ты не можешь быть просто человеком мира и не ощущать эту связь. Когда ты много ездишь по миру, ты четко понимаешь, что ты из России, а не из Италии. Ты можешь внушать себе, что ты человек мира и тебе пофиг, где ты, в Италии или России, но ты четко понимаешь, когда общаешься с итальянцами, которые поголовно все леваки, топят за социализм и коммунизм, что ты не будешь так делать, потому что у тебя другой бэкграунд, ты наслушался историй от бабушки и осознаешь, какие проблемы они нам принесли и сколько потом [после распада СССР] войн было и этнических конфликтов, и ты хорошо понимаешь, что ты россиянин, а не итальянец. То есть ты с постсоветского пространства, и ты видишь, что у тебя с Казахстаном больше общего, чем с немцами. Мне это немного придает силы. Мне прикольно чувствовать, откуда я.

Если ты будешь человеком мира, то ты никогда не поймешь, почему беженец из Сенегала так скучает по своему Сенегалу

Человек мира — это очень по-хипстерски и мне не подходит. Мне это интересно в контексте интеграции мигрантов, беженцев, я их так лучше понимаю. Конечно, у них [иностранцев] там все гиперболизировано. Мне непонятно, почему черкесы-беженцы полетели в Карачаево-Черкесию, а не в ЕС, когда там почти всех принимали из Сирии. Им дороже общаться на черкесском. И ты лучше их понимаешь, когда ты знаешь про себя.

— Каково быть боевой девочкой?

— Думаю, боевая — это все же про правозащитников. Есть «Альтернатива» (независимая организация, спасающая людей из рабства, — прим.ред.), которая ездит заниматься в Сирию поиском пропавших людей. Тут женщине сложнее. Вот Марина Ахмедова, например. Она провела в Украине два года под бомбежками. Разве это женская работа?

— Ты говорила, что последние отношения были на втором курсе, а потом только романы. Как так получилось? Почему не заводишь отношения?

— Мне не с кем. Не было претендентов на отношения. Была сильная любовь на четвертом курсе, но там не сложилось. Не находится никого, а за уши притягивать какие-то отношения из-за чувства одиночества, не наполненности, а большой любви мне не хочется. У меня есть большая проблема: когда я живу в Москве или Казани, я целиком погружаюсь в работу. Мне сложно совмещать это с чем-либо еще. Максимум с походом в бар с подругами или коллегами, но не с чем-то еще, с чем нужно отдавать энергию. И мне не кажется, что это приносит энергию, скорее я просто начинаю распыляться. И мне становится некогда заниматься своими делами. Все романы у меня всегда случаются за границей, и они, естественно, заканчиваются тем, что я уезжаю. И я даже иногда думаю, может, это мой бич.

Я думаю, может, я ведьма (смеется). Когда у меня случилась большая любовь, я улетела в Германию и там она быстро порушилась. Этого просто не происходит, но я себя комфортно чувствую. У меня есть потребность в любви, но нет в отношениях.

Любовь не равна отношениям

— Ты свободно пишешь в инсте об отношениях, о романах. Никогда не встречалась с негативом?

— Нет, мне никто ничего не писал. Это часть моего образа, я откровенна с миром.

Текст: Никита Балаба, редакция Include

Фотографии из архива собеседника

В контексте

Иван Сурвилло: «В традиционном понимании мне даже не очень интересна молодость»
Люди как истории. Креативный нон-фикшн ‒ новый виток литературы

Егор Мостовщиков: «Мы поспорили, кто создаст более идиотское издание. Я победил»

Материал на сайте: http://include.club/alfiya-lyapina-demografiya-zhurnalistika-i-vostok/