От расстройства к расстройству: история пациента с неустойчивым диагнозом

Согласно Росстату, в 2017 году психиатрический диагноз впервые поставили почти 60 тысячам россиян. В целом за помощью к психиатрам обратились 370 тысяч человек, а консультативно-лечебную помощь оказали 2121,6 тысячам. К сожалению, статистика по количеству успешно вылеченных пациентов не приводится. Также неизвестно количество пациентов, чей диагноз не удается установить точно.

Виталию (имя изменено по просьбе героя, — прим. ред.) 25 лет, он живет в Люберцах с женой и ее бабушкой. Его последний (и не окончательный) диагноз — биполярное аффективное расстройство второго типа. Диагноз и лечение Виталия меняются с каждым новым походом в больницу.

В свое время молодой человек занимался фотографией, отучился на прикладной математике и информатике в МИФИ три с половиной года, но потом отчислился из-за проблем с психическим здоровьем. Через историю Виталия можно понять, к чему приводят диктатура родителей, жестокость сверстников и как складывается жизнь при переходе от расстройства к расстройству.

Суицид, беременность, дагестанец

В первый раз я оказался у детского психолога в 14–16 лет, точно не помню. Пришел к нему сам, так как верил, что смогу решить с его помощью свои проблемы: жизнь на фоне прессинга и непонимания со стороны родителей. В какой-то степени сеанс мне помог — я понял, что в жизни бывают такие вещи и это не шутки и не сказки. Психолог предложила мне обратиться к детскому психиатру, лечиться медикаментозно, попить таблетки. Тогда я отказался, сославшись на страх перед тем, что родители узнают и накажут меня. А еще я думал, что поход к психиатру поставит на мне клеймо: «Псих же, жизни потом никакой не будет».

Моя мама — домохозяйка, а отец занимает высокую должность в международной компании, которая занимается тяжелой промышленностью. Несмотря на все внешнее благополучие, дома меня ждали: ******* [удары] по причине и без, отсутствие своих вещей, игрушек, регулярная демонстрация превосходства надо мной. Родители показывали, что я тут никто. И пока они меня кормят, я должен делать, что говорят.

Масла в огонь добавила череда сложных жизненных ситуаций. В школьные годы моя подруга совершила суицид. Я винил себя в случившемся, хотя и не был причастен. Я испытывал вину за то, что вовремя с ней не поговорил, не смог предотвратить ее поступок. Вообще, там достаточно мутная история: подруга с кем-то пила на заброшенной вышке во время большого футбольного матча, было много пьяных повсюду. А утром ее нашли мертвой. Разбирать смятые окровавленные ветки вместе с ее подругой, чтобы найти любимую сережку покойной и положить потом ее в гроб — так себе удовольствие.

Позже моя школьная девушка сказала мне, что беременна от меня. Нам было 15–16 лет. Она убеждала меня ничего не говорить родителям, иначе она сделает аборт. Я все равно сказал, так как считал, что школьник не может внятно оценить масштаб такой ситуации. Мои родители сказали, мол, оставляйте. Я сообщил об этом девушке. На следующий день она сказала, что сделала аборт, все кончено и я виноват в смерти своего ребенка. В доказательство она оставила мне положительный тест на беременность. Через пару лет я выяснил, что тест был поддельным (разобрал его и увидел обычные следы маркера) и беременности никакой не было.

Я хотел быть независимым, искал общения вне привычного круга и связался с взрослым 40-летним дагестанцем, когда мне было 16–17 лет. Он на время стал мне вторым (а может и первым) отцом и обещал работу. Мы говорили с ним о моем настоящем, немного о будущем. Этот мой знакомый давал советы, как поступать в тех или иных ситуациях, рассказывал, как его отец учил его быть мужчиной и что он сам думает о «настоящих мужчинах».

Он поддерживал мои увлечения фотографией. Когда я только начал ей заниматься, сразу попросил сфотографировать его семью. От него я узнал, как устроен бизнес в России. Я ездил с ним по офисам международных компаний в Москва-Сити, заходил в магазины часов, где пожилые продавцы показывают товар за 100–150 миллионов рублей. Вместе мы посетили автосалоны Майбах, Порш, где я посидел за рулем и понажимал педали. Он же рассказывал мне, почему и когда надо дорого и хорошо одеваться. Настраивал меня на успешную сдачу экзаменов и подбадривал. Пару раз предлагал поехать вместе со мной и показать, как надо не бояться и «бить **** [лица] этим гондонам, которые посмели тебя унизить». Я даже своих девушек с ним знакомил.

Дагестанец предлагал мне работу в строительной сфере. Начать нужно было с создания сайта, логотипов, подключения облачных сервисов, изучения немецкого и английского языков. Потом он планировал брать меня с собой на переговоры в качестве секретаря и учить заключать контракты.

Однажды мой знакомый просто исчез. Работы никакой не вышло. Осталась тревога и легкая паранойя. Меня не принимали одногруппники в вузе, потому что мне не нравилось бухать и играть в мафию, а еще легко получалось сдавать сессии. Плюс я начал встречаться с самой красивой девушкой на потоке.

В 21 год я оказался у невролога с депрессией после разрыва с девушкой, многократных случаев травли и избиения в вузе. У меня диагностировали астено-депрессивный синдром (расстройство, характеризующееся чрезмерной усталостью после незначительных нагрузок, повышенным восприятием раздражителей и тревожностью; если помимо этих симптомов у человека больше двух недель сохраняется подавленное настроение, то расстройство называется астено-депрессивным. — прим. ред.).

Травля

На фоне небольшой тревоги и депрессии начались проблемы с потенцией, что привело к расставанию с девушкой. Отходил я очень болезненно, ведь по факту мы расстались из-за временного отсутствия эрекции и какого-либо желания секса.

Тогда же все одногруппники объявили мне систематическую травлю. Я начал встречаться с другой девушкой, все было относительно нормально. Но настал момент, когда она сманипулировала мной и моим одногруппником и мы подрались на глазах у всей группы.

Я пошел в полицию, где местный участковый допросил преподавателей кафедры и зачинщиков драки. Дело закрыли за отсутствием состава преступления, никто ничего не видел — ни преподаватели, ни студенты. А сломанные очки за 25 тысяч рублей и побитое лицо к делу не относятся. В итоге мне объявили бойкот преподаватели и студенты, так как я «мусорнулся». После избиения с заведующим кафедрой разговаривала полиция, но это только ухудшило его отношение ко мне. Отец обещал помочь разобраться, мать хлопала по плечу — никто ничего не сделал, только добавляли подзатыльников за любую ***** [ерунду].

Я три раза уходил в академический отпуск, перед тем как окончательно отчислиться. Все три раза научный руководитель, равно как и заведующий кафедрой, клали на меня *** [болт] и даже тему диплома не дали. Ни в один из разов. После третьего раза я плюнул и подал заявление на отчисление по собственному желанию.

После этого у меня начали появляться стойкие мысли о самоубийстве. Сначала я сходил в поликлинику, оттуда в одну больницу, потом в другую. Сил уже никаких не было, и я начал заниматься самоповреждением.

Некоторые из них нужно было уже зашивать. Препараты не помогали совсем, а мысли о самоубийстве стали постоянными. К слову, я всегда резал только относительно безопасные места, где вены далеко от поверхности.

Родители сначала отрицали мое состояние: ты не болен, ты придуриваешься. Потом пытались смириться: ну, больной, но живут же люди. Потом включили гиперопеку и поставили меня в зависимое положение: ты не сможешь жить в обществе — будешь сидеть дома под замком. Они хотели, чтобы я делал все, что они скажут. Чтобы общался только с ними и работал на даче в длинной черной одежде в 30-градусную жару (не дай бог, соседи увидят, что я татуированный). Желание родителей вылечить меня и сделать идеальным послушным ребенком только усугубляло мое состояние. Скоро я полностью прекратил контакты и сбежал из этой «хорошей» семьи. Я не общаюсь с ними уже два года и очень этому рад.

Болезнь и лечение

В общей сложности я провел в больницах девять месяцев. Мне ставили большое депрессивное расстройство, рекуррентное депрессивное расстройство, биполярное аффективное расстройство, шизоаффективное расстройство, шизотипическое расстройство и снова биполярное аффективное расстройство — это мой последний диагноз. Точнее, БАР-2 — тип расстройства, при котором депрессивные фазы длятся долго и их количество преобладает над легко выраженной короткой гипоманией (состояние, сходное с манией, но менее тяжелое в своих проявлениях, — прим. ред.).

Плюс по некоторым диагнозам могут дать инвалидность. Например, депрессивное расстройство — диагноз, по которому не дают инвалидность, так как нет необратимых изменений, мешающих взаимодействовать в обществе. А вот по шизоаффективному расстройству уже дают, потому что при шизофрении идет прогрессирование дефектов, которые влияют на социальные взаимодействия. Пересматривать диагноз обратно в легкую сторону никто не собирался: долго, сложно, много бумаги — врачам лень.

Меня лечили всеми видами антидепрессантов, нормотимиков (группа препаратов, стабилизирующих настроение у психически больных, прежде всего у больных аффективными расстройствами, — прим. ред.), транквилизаторов и нейролептиков. Что-то помогало, но большинство препаратов либо вышибало меня из депрессии в гипоманию, либо заставляло спать сутками. Лечение подбирается до сих пор и без особых успехов. Сейчас пью гидроксизин (седативный препарат), литий (нормотимик), хлорпротиксен (нейролептик), вортиоксетин (антидепрессант).

Больше всего выматывает, что симптомы действительно видят другие люди (это не мое искаженное восприятие). Со временем их стало легче контролировать. Думаю, это связано с большим опытом жизни с болезнью и объемом знаний о своих возможных состояниях. Своим образованием в области психических заболеваний занялся с самого начала. Я не понимал, с чем столкнулся, и хотел прояснить ситуацию. Базово изучил психофармакологию по медицинским учебникам, читал какие-то книги по психологии, прочитал и запомнил раздел психиатрии в Международной классификации болезней. Дружески общался с психотерапевтами и психиатрами, узнавал что-то новое о механизмах работы психики. Благодаря этому я знаю, что не сойду с ума: мои болезненные состояния не угрожают моей жизни. Хотя до сих пор иногда кажется, что вот сейчас уже все — край.

Жизнь как она есть

В повседневной жизни возникают трудности в общении. Я не подхожу под стереотип нормального компанейского парня, не общаюсь большими компаниями, не хожу куда-либо. По сути, веду затворнический образ жизни и не имею потребности в расширении своих социальных контактов. Но общаться приходиться, например, по работе. Есть и юридическое трудности: не могу водить машину, не могу от психиатра принести справку о том, что здоров. Я не могу чувствовать себя уверенно на любом конкурсе (при устройстве на работу, например). Автоматически думаю, что я хуже и не справлюсь с поставленными задачами.

Сейчас я работаю в небольшой строительной компании. Четкой должности нет, делаю все: от смет и общения с поставщиками до легкой бухгалтерии и общения с заказчиками. Знакомая предложила мою кандидатуру, так туда и устроился. Если бы на работе знали о заболевании, не взяли бы. Потому что в компании все придерживаются классических мужиковатых взглядов.

У меня есть знакомые, которые тоже имеют психические расстройства, но они у них не проявляются. Мои знакомые — хорошо социализированные люди и, полагаю, находятся в устойчивой ремиссии. Что касается общения с людьми, у которых расстройство выражено, — предпочитаю сводить все контакты к минимуму. Считаю, что контакты с ними снижают у меня уровень социализации, так как я начинаю предъявлять к себе пониженные требования и скатываюсь в активную болезнь.

Со своими близкими друзьями стараюсь не встречаться лично. Мне неуютно разговаривать вживую, на каждую встречу нужно тратить время и деньги. Проще написать или позвонить. Может быть, все это еще потому, что мне хватает общения на работе. Все мои друзья, так или иначе, связаны с психиатрией. Я чувствую, что они меня понимают и принимают.

Личные отношения в итоге сложились. У меня есть любимая жена, и я очень доволен своим браком. Она медсестра психиатрического стационара, там и познакомились.

Как и все, я мечтаю. Не о чем-то высоком, но о простом человеческом счастье. Хочу сделать ремонт, оформить жилье, восстановиться в вузе, выздороветь. И справедливости хочу: чтобы те, кто нанес мне максимальный моральный ущерб, понесли заслуженное наказание. Причем не мифическое религиозное, а вполне реальное, правовое.

София Бармина, редакция Include

Иллюстрации Полины Горшуновой

Материал на сайте: http://include.club/ot-rasstrojstva-k-rasstrojstvu-istoriya-pacienta-s-neustojchivym-diagnozom/