ПАНК-ПАРАДОКС. 19. ПРИСТУПАЕМ К SUFFER

19. ПРИСТУПАЕМ К SUFFER

Западный Лос-Анджелес кажется гламурным тем, кто смотрит на него со стороны, но жить там на самом деле бывает довольно однообразно, тесно и не особенно вдохновляюще. И всё же сезонный, резкий аромат жасмина, которым пропитаны вестибюли почти каждого жилого дома на Вестсайде, остаётся с тобой на всю жизнь. Географическая ароматическая память в чистом виде. Жасмин — растение восточное. А Западный Лос-Анджелес полон восточной интриги. Более того, она проникает в мышление многих людей, живущих всего в нескольких милях от линии прибоя Тихого океана.

В 1987 году я находился всего в 2,8 мили от океана. Короткая поездка на велосипеде по бульвару Сан-Висенте — и я уже мог быть на пляже, хотя чаще всего просто ехал вдоль него, не останавливаясь ни для медитаций, ни чтобы позволить прибрежному бризу омыть меня.

Моя девушка и будущая жена Грета, а также наши лучшие друзья по UCLA — Джерри и Инга — всю свою жизнь прожили не дальше нескольких миль от пляжа. Хотя все они выросли в вполне традиционных американских христианских семьях, жизнь у океана, на Тихоокеанском кольце, оказала сильнейшее влияние на их

Приступаем к Suffer мировоззрение. Как и у многих в Южной Калифорнии, у них сформировалась собственная смесь христианских ценностей с популярными представлениями древних азиатских религий.

Рай означал счастье на Земле — и вечность одновременно. Его можно было найти, просто прогуливаясь по пляжу. Реинкарнация считалась вполне практичной идеей, а значит, к морской жизни следовало относиться с уважением — ведь однажды это мог быть ты.

Ларьки «здорового питания», где продавали ростки, протеиновые

коктейли и всевозможные азиатские травы, пользовались огромным спросом и уважением. Медитация предпочиталась в качестве замены традиционным западным молитвам и ритуалам. В целом это был приятный коктейль из стремления жить «легко» на Земле и одновременного игнорирования реальности перенаселения и городской расползшейся застройки, символом которой был Лос-Анджелес. Все ингредиенты Bad Religion. Идеальный материал для песен.

В 1987 году я поступил в магистратуру, живя вместе с Гретой, которая к тому же была нашим кормильцем. У неё была идеальная работа для пляжной бездельницы — официантка в дорогущем стейкхаусе Chart House, в самом сердце Вествуда — нашего «студенческого городка» рядом с кампусом. Это был один из ресторанов сети из шести–восьми заведений, все — в шаговой доступности от марин. Один находился в Малибу, один — в Сан-Диего, один — в Саусалито, а этот, возле UCLA, был самым удалённым от океана — примерно в 4,5 милях от пляжа.

Несмотря на такую удалённость от побережья, именно он был тем самым местом, где зависали люди, преданные пляжному образу жизни. Сёрферы, волейболисты, рыбаки, спасатели, застройщики курортов, яхтсмены и представители всех возможных «стилей жизни богатых и знаменитых» делали Westwood Chart House своей обязательной вечерней остановкой ради быстрого ужина «серф энд тёрф». Ранние часы работы гриля означали, что после еды оставалось достаточно времени, чтобы переместиться в тёплый, обшитый деревом коктейльный зал, где сексуальные официантки в гавайских платьях с принтами приносили всемозможные тропические коктейли.

Бар был главным магнитом — и работал до глубокой ночи. Из колонок на книжных полках постоянно лилась мягкая рок-музыка и баллады нью-вейва. Коктейльные официантки зарабатывали больше всех — они могли без остановки продавать дорогущие напитки на протяжении стабильной восьмичасовой смены. Официантки в зале получали более щедрые чаевые, но наплыв гостей длился всего несколько часов — примерно с пяти до девяти вечера. В любом случае, за одну смену официантка без труда зарабатывала сотни долларов.

Будущая жена настойчиво уговаривала меня «устроиться на работу». Я был вполне доволен подработкой звукоинженером, но она приносила меньше четырёхсот долларов в месяц. Грета могла заработать столько за один уикенд. В итоге именно она и устроила меня на начальную позицию в Chart House — обслуживающим салатбар.

Мне нравилось валять дурака с официантками на кухне, когда в бесконечном потоке еды и напитков возникали паузы. Но в целом это была не моя среда. Я не вырос на пляже. Я не сёрфил. Я изучал науку о пляжах — геологию побережий, биологию моря, — но это не имело ничего общего с образом жизни. Я просто надевал форменную гавайскую рубашку, приводил салат-бар в порядок, подсыпал редиску и в основном болтал с людьми. Спрашивал гостей, как у них дела этим вечером. Познакомился с несколькими известными голливудскими персонажами, которые часто там бывали. Однажды я встретил Дэвида Кросби у салат-бара.

— Как ваши дела сегодня, мистер Кросби?

Он только что вышел из тюрьмы и ответил:

— Я - самый счастливый парень по эту сторону Техаса!

Дэвид Кросби – американский гитарист, певец и автор песен. Кроме сольной карьеры известен как участник и сооснователь трех групп: The Byrds, Crosby Stills, Nash & Young.

Менеджер ресторана постоянно уговаривал меня больше стараться.

— Грег, нужно, чтобы медь на салат-баре блестела, если кто-то пролил соус.

— Грег, если ты проявишь чуть больше инициативы, мы сможем повысить тебя до басбоя— тогда ты будешь участвовать в распределении чаевых вместе с официантками.

Басбой (busboy) — это младший помощник официанта в ресторане, отвечающий за уборку грязной посуды, сервировку столов, подготовку приборов и помощь персоналу.

Как же они во мне ошибались. Я был там ровно для того, чтобы проявлять минимально возможную инициативу — ровно настолько, чтобы сохранить отношения. Грета поставила наличие работы условием нашего совместного проживания. Справедливо. Я ценил наши отношения гораздо больше, чем «карьерный рост» в ресторанном бизнесе.

Но одну вещь я ценил по-настоящему — возможность узнавать людей, совсем не похожих на меня. Все официантки, многие из которых были лучшими подругами Греты, были дружелюбными и интересными. Многие мечтали о карьере в моделинге или актёрстве. Пусть они и витали в облаках, мне нравилось сравнивать с ними мировоззрения. Это было весело, и при этом из разговоров я понял, насколько они не в курсе того, что происходило всего в нескольких милях вглубь города за последнее десятилетие — на голливудской панк-сцене. Такие «пляжные» люди почти никогда не тратили свободное время на панк-концерты. Но на том этапе жизни меня это вполне устраивало. Насколько я мог судить, в Голливуде образца 1987 года всё равно было не так уж много интеллектуального движения.

Мой друг по UCLA, Джерри, тоже работал в Chart House, а его девушка Инга была там менеджером. Джерри изучал человеческое поведение. Такой себе антрополог. Он знал калифорнийский пляжный образ жизни лучше кого бы то ни было и при этом одинаково умел его и критиковать, и хвалить. Джерри обожал подмечать, что у большинства этих людей были самые поверхностные умы из всех возможных. По его мнению, пляжные типажи не были приобщены к великому просветлению именно потому, что всю жизнь прожили в пределах одной мили от линии прибоя.

Дел-Мар и Ла-Хойя — пляжные города Калифорнии, откуда был Джерри, — казались концами света: настоящим раем, где мечтали бы жить люди со всей планеты. Те, кто жил там, прекрасно осознавали свою идиллию и потому считали, что больше нечего добиваться и не к чему стремиться. Для них жизнь была просто протеканием времени: ещё один потрясающий закат, ещё один сет идеальных волн, ещё один крепкий коктейль перед сном. По мнению Джерри, такое мышление притупляло интеллект. Зачем куда-то ехать, если все остальные мечтают оказаться здесь?

К счастью, этот абсурдизм Джерри так и не заразил — он всегда был готов к приключениям.

Джерри — невольный философ-король пляжной культуры Южной Калифорнии — был человеком, на которого я равнялся и с которым мог просто тусоваться, человеком, разделявшим мой любопытный поиск смысла в распадающемся, нервном обществе. Он был на несколько лет старше меня и, как и я, пошёл в UCLA в поисках ответов. Изучая и практикуя искусство — иллюстрацию, живопись, рисунок, — Джерри проводил время, размышляя о противоречиях мира и отражая их в своих работах.

Джерри всю жизнь был ранним адептом всего авантюрного, что появлялось в Калифорнии: новых дизайнов сёрфбордов, скейтбордов, а позже даже сегвеев. Нас сблизила любовь к маунтинбайку.

Жизнь в Западном Лос-Анджелесе означала, что на велосипеде можно было добраться куда угодно. Я жил примерно в двух милях от кампуса, ездил каждый день и привязывал учебники к багажнику. По выходным мы с Джерри могли отправиться на трейлы на целый день или просто кататься вдоль пляжа, перемещаясь между нашими квартирами. Веселье и смех не прекращались, когда к нам присоединялись подруги. Работали ли мы вчетвером в Chart House в одну смену, устраивали пикники на пляже, играли в волейбол в Марина-дель-Рей или уходили в походы в Сьерры — жизнь становилась всё более домашней, рутинной и стабильной. В этом образе жизни не было ничего по-настоящему панковского. Но жгучее желание комментировать абсурдность жизни во мне никуда не исчезло.

Когда Джерри и Инга поженились, для церемонии они выбрали место, которое в Южной Калифорнии выбирают все «альтернативные» духовные искатели, — Self-Realization Fellowship. Штабквартира организации находится в Энсинитасе, недалеко от Сан-Диего; их вычурный храм возвышается на утёсе над пляжем, который местные сёрферы называют Swami’s. Храм рядом с Малибу обеспечивает более лёгкий доступ к Богу — просто потому, что он ближе к духовным типажам из Лос-Анджелеса, жаждущим публичности. Джерри и Инга выбрали для церемонии именно эту локацию.

Self-Realization Fellowship (SRF, рус. Содружество самореализации) — всемирная некоммерческая религиозная организация, распространяющая знания о глубокой медитации посредством техники крийя-йоги и базирующая свои учения на Библии и Бхагавад-Гите .

Обстановка была типично нью-эйджевской: множество цветов лотоса, отражающие пруды. В воздухе постоянно витал запах жасмина, а грохот прибоя вдалеке усиливал успокаивающее звуковое и визуальное впечатление. При всём этом их брачные клятвы были вполне практичными и западными, несмотря на восточные декорации.

От моего внимания не ускользнуло, насколько притягательной для многих духовных жителей Южной Калифорнии является идея о том, что можно выстроить собственные личные отношения с Богом — без догм и ограничений традиционных религий. Большинство моих друзей в Висконсине были полностью светскими людьми. Они вообще не рассматривали духовность как нечто, что стоит искать в жизни. Но Джерри, Инга и Грета — да и Бретт в какой-то степени — все они, умные калифорнийцы, находили интерес в сочетании светского образа жизни с элементами буддизма и индуизма, например трансцендентальной медитации. И буддизм, и индуизм подчёркивали важность медитации, и эти восточные философии постепенно пропитывали культуру Калифорнии.

Мои столь же атеистичные друзья в Висконсине никогда не обращали внимания на альтернативную духовность. Тем не менее для нас с Джерри она служила интересной философской темой, к которой мы время от времени возвращались — особенно в период подготовки к его свадебной церемонии в храме SRF.

«Постоянный мир и счастье» — вот что проповедовало SRF, утверждая, что этого можно достичь через медитацию, а Бога — обрести через самопознание. В Ржавом поясе такие нью-эйджевские практики просто не существовали. А в Калифорнии они были повсюду. Они пришли вместе с хиппи как популярный способ мышления — и там же расцвели.

Если кто-то действительно хочет найти Бога — это его личное дело. Но мне всегда казалось, что такой способ мышления — настоящая роскошь, привилегия человека с очень комфортной жизнью. Такую жизнь обычно ведут те, кто живёт в нескольких милях от побережья Калифорнии. Дети, выросшие в рабочих семьях Ржавого пояса, не имели свободы медитировать или сидеть, скрестив ноги, на песке и смотреть на закат. Их родителям приходилось вкалывать долгие смены. Они учились искать Бога в воскресной школе — по доктринальным брошюрам и учебникам по Библии. Счастливчиками были такие дети, как я, которым не нужно было ходить в воскресную школу. Нам разрешалось верить, что Бога, возможно, вообще не существует. Так что я никогда не считал, что лёгкая пляжная жизнь хоть сколько-нибудь ближе к Богу, чем тяжёлая жизнь на замёрзшей тундре.

Иронично, но при том, что Джерри почти никогда не покидал узкую полосу земли вдоль Тихоокеанского побережья, его искусство всегда было «наземным». И философия тоже. В его работах не было ни морских духов, ни мифов о Посейдоне, ни левиафанов, ни полинезийской магии. Но, как и многие южнокалифорнийцы, он испытывал почти парализующий страх перед мыслью уехать далеко вглубь континента или жить где-то без пляжа. Внутренние районы годились лишь для коротких, вдохновляющих визитов — в национальный парк или, скажем, в пустынный оазис с пальмами, — но никак не для постоянной жизни.

Поэтому для него было вполне естественно представлять себе мучения и страдания, которыми, по его мнению, была пропитана жизнь молодёжи, привязанной к внутренним районам Южной Калифорнии, вдали от океана. Когда разговор заходил о страдании, его мировоззрение было вдохновлено буддизмом, и он говорил со мной почти как пророк.

Однажды солнечным днём, когда мы сидели на веранде их с Ингой квартиры в Санта-Монике, Джерри сказал:

—Жизнь — это на самом деле просто цепочка моментов. Ты помнишь лишь некоторые из них, но потом экстраполируешь их на весь опыт детства. Если среди них есть хотя бы несколько по-настоящему травматичных, ты забываешь всё хорошее.

В его словах было много смысла. Ближе к моим интересам я предложил параллель:

— Да, ты прав. Есть песни, которые мы помним всю жизнь. Не только слова, но и мелодии, с которыми они связаны. В моём мозге есть участки, где слова и мелодии заперты навсегда, несмотря на десятилетия новых песен, образов, переживаний и эмоций. Я могу забыть большую часть всего нового — а эта чёртова песня всё равно остаётся целой.

Джерри узнал, что в буддизме огромное значение придают страданию. Он сказал мне:

— Страдание — это результат психического напряжения и реальной боли, вызванной повседневной, обыденной жизнью. Все страдают каждый день.

Я подумал, что эта идея вполне согласуется с эволюционным взглядом на мир, и мне она зашла. Мы не были гениями, выдумывающими доктрину, чтобы использовать её как опиат для привлечения культа последователей, но наши идеи могли расцвести и красиво слиться с теми насыщенными размышлениями, которые мы с участниками группы обсуждали годами.

Я рассказал Джерри, что мы с Бреттом недавно написали песню под названием «Suffer». Хотя это была не песня о буддизме как таковом, Джерри сразу проникся религиозными намёками самой идеи. Мы собирались записываться в студии Бретта каждый день на протяжении следующей недели, и я сказал Джерри, что вполне вижу концепцию страдания в качестве обложки альбома.

— Может, ты нарисуешь для нас обложку, Джерри?

Пока мы болтали до глубокой ночи, у Джерри начали рождаться идеи для оформления альбома.

Весной 1988 года, во время сессий записи того, что впоследствии станет альбомом «Suffer», мы с группой постоянно обсуждали идеи и темы песен. Полные привычного нам веселья и хохм, мы быстро скатывались в дуракаваляние.

— Представьте себе вот что, — сказал я. — Что может быть более символичным изображением страдания современного человека, чем поход к зубному? Мы нанимаем художника, который рисует максимально реалистичное стоматологическое кресло как центральный образ человеческих мучений.

Зубная «реалистичность» запустила цепочку абсурдностей, которая привела к тому, что Бретт начал дописывать шуточные куплеты к комически тупому названию песни Грега Хетсона — «When Man First Hit Man»:

When Man first hit Man, he hit him with a rock,

he hit him 'cuz another man was trying to touch his cock.

When Man first hit Man, he hit him with a stick,

he hit him 'cuz another man was trying to touch his dick.

When Man first hit Man, he hit him with a stone,

he hit him 'cuz another man was trying to touch his bone.

Когда человек впервые ударил человека — он ударил его камнем,

он ударил его, потому что другой человек пытался потрогать его член.

Когда человек впервые ударил человека — он ударил его палкой,

он ударил его, потому что другой человек пытался потрогать его хер.

Когда человек впервые ударил человека — он ударил его булыжником,

он ударил его, потому что другой человек пытался потрогать его хуй.

И так далее, и так далее — всё это тянулось на протяжении записи, убивая время придумыванием песен и текстов, которые никогда не появятся ни на одном альбоме. При всём этом мы так и не пришли к визуальной концепции обложки. Если уж на то пошло, кроме обложки первого EP, которая была идеей Бретта с логотипом, и обложки нашего первого альбома, придуманной мной, все последующие альбомы оформлялись сторонними художниками, вдохновлёнными концепциями песен, которые мы с Бреттом им предлагали. Образ Джерри — «мальчик Suffer» — со временем станет иконой.

Когда запись была завершена, мне не терпелось свести Джерри и Бретта вместе. Они оба были моими друзьями, но из совершенно разных миров, и при этом оба разделяли глубокие философские интересы. Лирические концепции альбома были прямым отражением нашего с Бреттом взгляда на эклектичную смесь философских тем — от эволюционной биологии, марксистской идеологии и капитализма до религиозного фанатизма. Мне было ужасно интересно увидеть, что Джерри сможет добавить к этому со своим буддистским уклоном и критическим взглядом на общество.

Услышав несколько черновых миксов — ещё даже не будучи официально приглашённым художником, — Джерри просто начал работать сам, делая наброски.

Песня «Suffer» была одной из первых, за которую он зацепился. Он не был фанатом панк-музыки как таковой, но ему зашли слова, и он оценил художественную цельность звучания. Он, как и все мы, чувствовал, что это серьёзный альбом, который может расшевелить немало мозгов, если люди действительно будут его слушать внимательно. Больше всего ему нравилось, как концепция «Suffer» рифмуется с его буддистской философией.

Он сделал набросок мальчика — лет не больше двенадцати, — который в ярости топает ногами и вжимает кулаки в бёдра, будто его пытается сбить с ног сильный ветер. Я не сразу понял, куда Джерри ведёт эта идея, но сам образ ребёнка выглядел правдоподобно. Как какой-нибудь южнокалифорнийский скейтер, которого выгоняют с парковки у магазина или что-то в этом духе.

Через несколько дней Джерри показал мне следующую версию. Он добавил фон — типичный из тысяч безымянных районов в плоских внутренних долинах Южной Калифорнии, точь-в-точь как наш Канога-Парк. И тут до меня начало доходить, что он задумал. Этот пацан — на переднем плане, взбешённый своим районом.

Но решающий штрих в иллюстрации появился несколькими днями позже, когда Джерри соединил своё буддистское влияние и философские наклонности с тем, что он считал банальной реальностью южнокалифорнийского образа жизни. Он добавил пылающее пламя, вырывающееся из головы мальчика. Этот огонь символизировал страдание, связывая печально известный образ буддистского монаха, совершившего самосожжение в 1963 году в знак протеста против католически ориентированных репрессий в Южном Вьетнаме, с современной тогда волной скейтбординга и панк-протеста против самодовольства пригородной жизни.

Это абсурдное, но невероятно ёмкое сопоставление придало работе Джерри глубокий философский смысл и предельно чётко зафиксировало главное: Bad Religion — это не просто архетип выдохшейся панк-сцены. Мы продолжали двигаться в сторону просветления как альтернативы традиционному религиозному мышлению. Это была идеальная обложка для обновлённой группы Bad Religion. Аллегорическое пламя страдания стало таким же значимым образом, как и любые другие, придуманные для панк-альбомов за всю историю жанра. «Suffer-boy» впоследствии станет одним из самых популярных панковских тату по всему миру.

Когда Бретт увидел рисунок, он заказал у Джерри полноценную живописную версию для обложки альбома. Изображение разошлось бесчисленными репродукциями — татуировками, скейтбордами, журналами и обложками фанзинов. Релиз альбома был назначен на сентябрь 1988 года. В первой половине того года мы играли почти каждый месяц в Южной Калифорнии и её окрестностях, плюс несколько концертов в Аризоне и Сан-Франциско. Возвращаясь на знакомые площадки вроде Fender’s Ballroom в Лонг-Биче, было очевидно: наша аудитория в Калифорнии росла. Мы играли новый материал с Suffer, хотя ни у кого из публики альбома ещё не было. На концерты приходили и трэш-металлические ребята, и пляжные панки — этот культурный коктейль удачно дополнялся притоком девушек, которые заметно снижали уровень насилия, царившего на панк-шоу предыдущие годы. Это всё ещё были панк-концерты с активным слэмом, но людям было важнее слушать музыку, чем калечить друг друга.

Более медленные вещи вроде «Drastic Actions» с раннего EP или «What Can You Do?» отлично подходили для танцев, а мелодии цепляли. Мы начали зарабатывать репутацию мелодичной, но тяжёлой группы с фирменными бэк-вокальными «ууу» и «ааа».

К июлю группе пришлось сделать паузу из-за моей учёбы. Я отправился в Колорадо заниматься стратиграфией и сбором ископаемых в горах Сангре-де-Кристо — именно это место я выбрал для магистерской работы по геологии. Локация, одобренная моими наставниками по палеонтологии Питером Воном и Эвереттом С. Олсоном, была удалённой и труднодоступной. Целый месяц я провёл в палатках вместе с научным руководителем Тедом Ридом, собирая окаменелости и картируя разрезы высоко над границей леса.

Это было ранее неописанное местонахождение одних из древнейших позвоночных на Земле, и мы пытались восстановить условия среды, в которых они существовали. В духе стремления бросать вызов «общепринятым истинам» мой проект ставил под сомнение популярную, но плохо объясняемую гипотезу о морском происхождении позвоночных. Считалось, что раз вся остальная животная жизнь возникла в океане, то и позвоночные обязаны были появиться там же. Однако осадочные породы Сангре-де-Кристо оказались дельтовыми и прибрежными отложениями с континентальными обломками и песком. Именно там находились ископаемые позвоночных — в наземных отложениях. В морских слоях их не было вовсе. Я сделал вывод, что самые ранние позвоночные были пресноводными животными.

Мой опубликованный отчёт практически проигнорировали. Но факты никуда не делись.

Панк научил меня не впадать в уныние из-за отсутствия восторга вокруг моей работы. В палеонтологии тогда — да и сейчас — существовало почти мифологическое убеждение, что позвоночные обязаны были возникнуть в океане. Эта установка окрашивала интерпретацию всех находок и служила отправной точкой для анализа любых водных ископаемых. Бросить ей вызов означало автоматически оказаться на пути к профессиональной изоляции. Хотя прецедент был — один из самых уважаемых палеонтологов XX века, А. С. Ромер из Гарварда, на основе физиологии почек отстаивал пресноводное происхождение позвоночных, — после публикации моя работа встретила холодное и критичное отношение.

Меня это мало задело. Более того, отсутствие признания может быть мощным стимулом, если ты уверен в ценности своей работы. Наука была корректной, все мои научные руководители подписали тезис, и моя уверенность в выводах с тех пор не поколебалась. Недостаток внимания со стороны коллег странным образом перекликался с тем, как тогда относились к Bad Religion. В нас верили немногие. Но по мере того, как панк начал медленно возрождаться, всё больше людей стали признавать Suffer значительным вкладом в историю жанра.