ПАНК-ПАРАДОКС. 25. ОФИЦИАЛЬНОЕ ПРИЗНАНИЕ В МУЗЫКАЛЬНОМ БИЗНЕСЕ.

25. ОФИЦИАЛЬНОЕ ПРИЗНАНИЕ В МУЗЫКАЛЬНОМ БИЗНЕСЕ.

Если бы нужно было описать бизнес-структуру Bad Religion до 1992 года, вполне уместно было бы сказать: «аморфная масса». В фильме 1958 года «Капля» (The Blob) амёбообразный организм разрастается всё больше и больше, не имея ни центра, ни чёткого направления. Он просто движется туда, где появляется возможность, увеличиваясь по мере того, как на его пути встречается всё больше людей.

Даже когда мы уже начинали быстро расти, в течение первого десятилетия у Bad Religion не было никакой профессиональной административной поддержки. Мы играли концерты, записывали альбомы и ездили в туры исключительно благодаря усилиям и договорённостям самих участников группы. Мы с Бреттом постоянно писали песни и стали отличным авторским тандемом. Грег Херсон и Джей Бентли имели обширные связи в панк-сцене Оранж-Каунти и Лос-Анджелеса и продолжали активно вариться в тусовке, пока я учился в колледже, а Бретт — в школе звукорежиссуры.

Большинство наших ранних концертов появлялись как возможность сыграть с группами, которых мы знали, и познакомиться с региональными промоутерами. Мы просто следовали тем шансам, которые возникали, не имея чёткого представления, куда именно они нас приведут. Первую «профессиональную» административную позицию — букинг-агента — мы наняли лишь в 1988 году.

К 1992 году Бретт предложил, что нам стоит взять бизнес-менеджера. Роялти с пластинок становились всё серьёзнее, а у группы при этом не было ни юридически оформленного статуса, ни даже банковского счёта! Поиски заняли больше времени, чем ожидалось,и в начале 1993 года мы наняли бухгалтера по имени Стивен, который помог превратить нас в более легитимную финансовую структуру.

Другая группа Грега Хетсона — Circle Jerks — работала с менеджмент-компанией, была подписана на I.R.S. Records и, что особенно важно, уже наняла юридическую фирму по вопросам шоубизнеса для ведения контрактов. По совету Грега Хетсона мы встретились с юристом по имени Эрик, чья фирма представляла Circle Jerks и Red Hot Chili Peppers. Мы с Эриком сразу нашли общий язык, как и остальные ребята, а Бретту понравилась идея, что группу будет представлять кто-то, кроме человека, который и выпускает нам контракты на запись.

Мы все были довольны, когда Эрик согласился изучить наши соглашения. Но самым важным в этих отношениях были не старые контракты, а контракт на следующий альбом. Эрик по отдельности обсудил с каждым из нас плюсы и минусы ухода с Epitaph. Бретт, будучи одновременно участником группы и владельцем лейбла, имел собственные соображения по этому поводу, но, как мне казалось, держал их при себе. Я был уверен, что мы все думаем примерно одинаково и в конечном итоге согласимся на то, что будет лучшим для группы. Однако разговоры так и не привели к чёткому решению — остались лишь незакрытые вопросы и темы для размышлений, когда мы собрали чемоданы и отправились в европейский тур.

В июне 1993 года мы были в дороге, начав летний тур с Финляндии и проведя два месяца в десяти странах. И каким-то образом 4 июня, пока Бретт выступал в Paradiso в Амстердаме — вместе со мной и остальными ребятами на сцене — он одновременно контролировал релиз нашего альбома Recipe for Hate на Epitaph в США.

В то время в Epitaph Records работало всего несколько сотрудников, но их босс часто находился в туре, когда наступали даты выхода новых альбомов. Я заходил к нему в гостиничный номер и видел, как его ноутбук неловко подключён к телефонной трубке, из динамика которой раздавался визг передачи данных. Он подзывал меня:

— Чувак, глянь! Это мой домашний экран.

Это было ещё до эпохи мобильных телефонов, а большинство недорогих рок-н-ролльных отелей, где мы останавливались, имели только обычные телефонные линии без возможности передачи данных. Тем не менее Бретт держал под контролем графики, продажи, маркетинг и все текущие дела в Лос-Анджелесе — даже когда мы находились за тысячи километров и каждый вечер выходили на сцену.

Лейбл уверенно рос с 1991 года, когда впервые достиг заметной вехи, которой могли похвастаться немногие независимые компании: сто тысяч «юнитов» — то есть проданных копий альбома. В том году Bad Religion выпустили Against the Grain, и он разошёлся тиражом в сто тысяч экземпляров. В следующем году мы записали Generator — и он тоже достиг отметки в сто тысяч.

Когда в 1993 году вышел Recipe for Hate, Epitaph уже активно выпускал другие успешные группы, подписанные Бреттом: NOFX, The Offspring, Rancid и Pennywise. По сути, к 1993 году та маленькая операция, которая начиналась с того, что мы вчетвером вручную запихивали три тысячи пластинок Bad Religion в конверты с самодельными пластиковыми обложками, подаренными компанией PolyPac (пластиковым бизнесом отца Бретта), превратилась в серьёзный независимый лейбл, отгрузивший за год более миллиона копий. Бретт сумел вырастить домашний проект в мощный инди-центр силы.

А я по-прежнему почти не интересовался внутренней кухней бизнеса. Я доверял Бретту — верил, что он делает лучшее для группы. Но я видел и другое: группы, которых он подписал, требовали всё больше его внимания. И меня не покидала одна мысль — что другие артисты лейбла начинают перетягивать внимание с Bad Religion на себя. Я знал, что Бретт расширяет империю Epitaph Records: открыл офис в Европе, нанял сотрудников по маркетингу, дистрибуции, радио и PR. Все они казались мне энергичными и компетентными. Но я не мог избавиться от сомнений: что будет, если одна из новых групп станет главным бестселлером каталога? Не перестанем ли мы быть главным приоритетом лейбла, который сами же и основали?

Чтобы заглушить эти опасения, я иногда предавался мечтам: а что если крупная медиакомпания — Warner Brothers, RCA или Sony — с её бездонными ресурсами сможет выделить практически неограниченное количество людей, работающих исключительно над новым альбомом Bad Religion?

Пока европейский тур продолжался, Recipe for Hate всё больше привлекал внимание в Штатах. Я позвонил своему старому другу по колледжу, Марку, который только что защитил докторскую и начинал карьеру в области экологических наук.

— Ну что, Марк, поздравляю! Теперь тебя доктором называть? — смеялся я.

Марк устроился в Heal the Bay в Санта-Монике — экологическую некоммерческую организацию. А его брат Джонатан (который позже станет известен как единственный кулинарный критик, получивший Пулитцеровскую премию) работал штатным автором в LA Times.

— Чувак, — сказал Марк, — Джон пишет рецензию на ваш новый альбом.

Я не мог поверить. LA Times наконец-то решили написать о нас. Это было серьёзно. До этого мы появлялись почти во всех еженедельниках и музыкальных журналах Южной Калифорнии, но в главной газете нашего родного города нас почти не упоминали.

Статья Джонатана называлась «Панки пошли в разном направлении». В ней он представил две группы, которые считал «альфой и омегой» андеграундного рок-н-ролла: Bad Religion и Fugazi. Мне понравилось, что он уловил различия между нами. Он знал меня ещё по студенческим временам, через Марка, но я не думаю, что это както повлияло на его объективную оценку.

Если Fugazi, по его словам, олицетворяли то, что «приходит в голову каждому рок-подростку при упоминании слова «панк», то Bad Religion представляли нечто иное. В 1992 году мы записали семидюймовый релиз с рецензией самого влиятельного интеллектуала США — Ноама Хомского, и Джонатан отметил это в статье. Иными словами, для Bad Religion политкорректность не была столь важна, как академический интеллектуализм.

Далее он подчеркнул различия и в музыке. Звук Fugazi из Вашингтона — с вокальными воплями, переходящими в «роллингзовский лай», — отличался от моих «заразительных фолковых мелодий», которые «звучат коммерчески, хотят они этого или нет». Меня совершенно устраивало, что нас называют коммерчески звучащими. И я был искренне доволен тем, что Джонатан уделил время сравнению того, во что превратилась панк-сцена Вашингтона, и того, что я надеялся увидеть как зрелость лос-анджелесского панка. Оба альбома он оценил как «хорошо» — три звезды из четырёх, немного не дотянув до «отлично». И для меня это уже было победой.

Практически все важные музыкальные журналы уже обратили внимание на наш новый альбом, но статья в LA Times придала дополнительный импульс интересу и оживила разговоры с нашим юристом Эриком, который издалека следил за нашим продвижением.

— Привет, Грег, — сказал он мне по телефону в один из августовских дней 1993 года. — Я бы хотел, чтобы ты встретился кое с кем из Atlantic Records в Нью-Йорке. Дэнни Голдберг только что стал там президентом и хотел бы увидеться с тобой на следующей неделе. Сейчас он в Лос-Анджелесе и встречается с остальными ребятами.

Для меня «сгонять» в Большое Яблоко было проще простого. По сути, это была одна из главных причин, по которой я решил жить в штате Нью-Йорк. Быть недалеко от главного города мира — это привилегия. В любой день можно проснуться и решить, что вечером пойдёшь на бродвейский спектакль или днём — в один из лучших музеев мира. И при этом мы жили достаточно далеко, чтобы хаос, грязь и злость, которыми дышит мегаполис, оставались где-то на периферии сознания. В центральной части штата легко найти тишину и покой, но, если не пугает четырёхчасовая поездка, так же легко можно вести дела в финансовой столице мира.

В один августовский пятничный день 1993 года я так и сделал: проснулся, поехал в Нью-Йорк и около половины одиннадцатого утра уже был в Мидтауне Манхэттена. Оставив свой Понтиак в парковочном гараже, я пешком прошёл среди сверкающих небоскрёбов и знаковых театров к эпицентру корпоративного развлечения Америки — Рокфеллер-центру.

Я несколько минут постоял на центральной площади, наблюдая за суетой: деловые ланчи в костюмах, напряжённые профессионалы, шагающие, как солдаты-муравьи, к своим офисам в небе. В воздухе стояло почти осязаемое жужжание — возможно, от миллиардов перегретых синапсов в лихорадочных мозгах мидтаунцев, бегущих между офисами, прыгающих в поезда, уворачивающихся от машин.

И среди этой человеческой воронки я был один. Ни друзей, ни семьи рядом. Сновидческая хореография людей, слишком занятых, чтобы остановиться, улыбнуться или просто заметить, кого они обходят, усиливала ощущение отчуждённости. Мы находились в самом густонаселённом месте на планете — и при этом каждый, как и я, плыл по течению к собственной, отдельной судьбе.

Погружённый в свои мысли, я вернулся к знакомым саундтрекам детства — к «мамино-папиным» дням. Тихо напевал себе под нос «The Boxer» и «The Only Living Boy in New York» с альбома Simon and Garfunkel Bridge Over Troubled Water. Первая — о парне, оставившем дом и семью, вторая — о лучшем друге и соавторе, уехавшем далеко. Мой «Том» (Бретт) был в Лос-Анджелесе, и мне вдруг ясно почувствовалось, что наша дистанция — как и растущее разделение обязанностей (он управляет лейблом, я учусь) — замкнула круг.

И ещё более щемяще вспоминался мой другой «Том» — Томми из старого района, упомянутый в третьем куплете моей песни «Along the Way». Он был мёртв уже почти десять лет. И среди фантастического пейзажа Большого Яблока я ощущал себя чуть менее ребёнком, чем прежде.

Отец научил меня всему, что стоило знать об этом городе. Он привозил меня сюда ребёнком и подростком. У него были книги об архитектуре, культуре и литературе Нью-Йорка — целая библиотека. Но теперь у меня были собственные дела, и факел нью-йоркофилии перешёл ко мне. Если Bad Religion подпишутся на Atlantic Records, я стану восточным послом группы и её дружелюбным лицом для лейбла. В конце концов, теперь я жил в тени этого мегаполиса. Его название было выбито в моих водительских правах.

Я думал о расползающемся урбанистическом спруте Лос-Анджелеса и находил Нью-Йорк более управляемым. Отсюда легче сбежать. Лос-Анджелес тянется бесконечно. «Лос-Анджелес — это огромная автомагистраль» — эта строка Дайон Уорвик из 1968 года уже тогда звучала как пророчество. Чтобы действительно выбраться из города, требовались часы. В Лос-Анджелесе ты постоянно окружён морем людей. А из Нью-Йорка можно оказаться в тихом лесу всего через час-два езды от Мидтауна. Плотность населения ошеломляет, но с каждой милей она резко падает.

Это ощущение лёгкости побега всегда меня успокаивало. Оно позволяло сохранять равновесие в манхэттенском хаосе. Если бы я чувствовал себя запертым в городе, без «клапана сброса давления» в виде моста Джорджа Вашингтона, я бы сломался. Я вспоминал то чувство покоя, когда уехал из бетонных джунглей Лос-Анджелеса и обосновался в «срединном ландшафте» Нью-Йорка. Леса, озёра, ручьи и тропы стали для меня лечебным бальзамом — подпитывали мою креативность, помогали в медитативных исследованиях и уравновешивали громкий, напряжённый труд панк-вокалиста.

Наблюдая за жизнью на площади Рокфеллер-плаза, я испытывал благодарность — хорошо, что мне не приходится жить в этом ритме каждый день. Но вместе с тем я чувствовал и возбуждение от всей этой энергии. Возможность быть частью этого — пусть даже на расстоянии — казалась мне вполне подходящей перспективой.

Я пересёк площадь, окружённую арт-деко небоскрёбами, и подошёл к широкой стеклянной стене с двумя турникетными дверями по центру. Над входом красовалась надпись: «Time Warner Building». Вход в историю индустрии развлечений.

Не нужно много воображения, чтобы понять, почему меня всё это так манило. Главные музыкальные влияния моей жизни до панка прошли именно через эти коридоры. Кирпичики моей творческой личности были сложены из музыки, созданной и выпущенной отсюда. Группы Atlantic — Yes, Emerson, Lake & Palmer, Genesis, King Crimson — бесконечно крутились в подвале у Джеффа, когда мы мечтали стать рок-звёздами. Я мог спеть каждое слово с этих альбомов. А бесконечные плейлисты мамы — Roberta Flack, Donny Hathaway — помогали пережить развод родителей. Всё это выходило на Atlantic. Ярко-красная этикетка с логотипом Atlantic Records, вращающаяся на проигрывателе по часовой стрелке, пока знакомая музыка наполняла комнату, была частью моего самоощущения — чем-то загадочным, формирующим, глубоко личным. И вот этот логотип — выгравированный на стеклянных дверях лифтового холла — стоял прямо передо мной.

Я находился в том же вестибюле, где ходили артисты, создавшие саундтрек моей жизни. Они шли по этим коридорам так же, как сейчас шёл я, направляясь на встречи о творческих замыслах и новых проектах с людьми в костюмах, способными дёргать за ниточки и воплощать мечты.

Я был одет как тот самый аспирант, которым и являлся: рубашка с воротником, но без галстука, заправленная в 501-е Levi’s, ремень и кожаные ботинки Red Wing.

Я подошёл к широкой стойке. Меня резко окликнула элегантно одетая женщина в деловом костюме:

— К кому вы пришли?

— Я Грег Граффин, к Дэнни Голдбергу, — ответил я без улыбки и без своей обычной лёгкости.

— Присаживайтесь, за вами скоро придут.

Через несколько минут ассистент провёл меня в его кабинет. Сам Дэнни оказался неожиданно непринуждённым и лёгким в общении. Если бы не корпоративная униформа, я легко представил бы его в джинсах, как у меня. Мы заговорили о сочинении песен.

— Знаешь, единственное, на чём вообще строятся цивилизации, — это слова и идеи, — сказал он.

Мне понравился этот почти небрежный анализ. В нём чувствовалось, что он воспринимает индустрию развлечений как фундамент общества — очень в духе «Университета Граффина». Петь для меня было естественно. Но написание песен и рождение новых идей — к этому мы с Бреттом относились крайне серьёзно.

Дэнни занял корпоративный пост уже после того, как построил свою менеджерскую империю Gold Mountain. Он был менеджером Nirvana и много говорил о Курте Кобейне — какой тот гений и так далее. Я рассказал, что наши пути почти не пересекались, разве что мы играли на тех же европейских площадках, что и Nirvana. Разговор был интересный, но меня больше всего занимал вопрос: что может сделать для Bad Religion крупнейший на тот момент лейбл в мире?

Вскоре к нам присоединились двое недавно нанятых сотрудников — Ким и Майк. Майк раньше писал для фэнзинов, а теперь начинал карьеру в A&R. Это были люди моего возраста, одетые так же, как я: без корпоративной вылизанности, без пафоса — просто дружелюбные, почти как ровесники из тусовки.

Ким сразу заметила, что окончила Ithaca College, и мы немного посмеялись над местными жителями и фермерским рынком — лёд растаял. Майк вспомнил, как видел нас на площадке City Gardens в Нью-Джерси, и стал сыпать названиями малоизвестных панк-групп.

Ithaca College — это частный колледж в городе Итака, штат Нью-Йорк, США. Он был основан в 1892 году как музыкальная консерватория.

В глубине души я надеялся, что Майк понимает: мне как раз хотелось уйти подальше от прокуренных панк-клубов и безымянных сцен. Я чувствовал, что Bad Religion готовы к более крупным залам. И именно поэтому считал логичным следующий шаг — мейджорлейбл с почти неограниченными возможностями маркетинга и дистрибуции.

После примерно получаса непринуждённого общения, сэндвичей в кабинете Дэнни и знакомства с несколькими людьми с нижних этажей встреча подошла к концу. Все были дружелюбны и явно воодушевлены перспективой Bad Religion.

Дэнни вышел проводить меня к лифту, и в коридоре нам встретился председатель совета директоров.

— Мистер Эртегюн, это Грег Граффин. Он поёт в группе Bad Religion — группе, которой мы очень воодушевлены.

Я был почти уверен, что Ахмет Эртегюн никогда обо мне не слышал, да и о группе тоже. Но его короткое: «О, очень приятно», — сказанное на ходу, пока его уводили по более важным делам, осталось для меня одним из тех маленьких эпизодов, которые навсегда врезаются в память рядом с большими событиями.

У Дэнни, как у президента лейбла, тоже были дела поважнее, и я покинул здание с ощущением неопределённости: неизвестно, выльется ли этот интерес во что-то реальное.

Я вышел из Time Warner Building и помчался обратно домой. По дороге размышлял, произвёл ли Дэнни Голдберг такое же впечатление на остальных ребят, когда встречался с ними в Лос-Анджелесе. Я знал, что Бретт искренне восхищался успехом Nirvana, так что вполне мог поверить, что Голдберг способен провести и наш корабль через коварные воды коммерческого успеха. Он, вероятно, понимал, что наше главное преимущество — панковская репутация, и наверняка помог бы её сохранить, если бы мы подписались на Atlantic. Но пока я не поговорю с ребятами, я не собирался ни на что особенно надеяться.

Разговор так и не состоялся.

В тот же день, ближе к вечеру, мне позвонил наш юрист Эрик — он уже получил ответ от Дэнни Голдберга.

— Ну, встреча прошла отлично, как я слышал.

— Эээ… наверное, — ответил я. — Эрик, а ты разговаривал с остальными?

— Да. Они согласны.

— Серьёзно?

Я не мог поверить, что всё произошло так быстро. Прежде чем я успел обсудить это с кем-либо, контракт уже был отправлен по

факсу — с подписями Бретта, Джея, Бобби и Грега Хетсона, ожидая моей.

Я позвонил каждому по очереди:

— Мы это делаем?

И каждый отвечал:

— Конечно.

Возможно, на Западном побережье шли какие-то внутренние размышления, закрытые встречи и бесконечные телефонные разговоры, о которых я не знал. Но я в этом сомневаюсь. Рост группы и внезапный всплеск интереса со стороны индустрии создали в коллективе своеобразный вакуум коммуникации. Казалось бы, чем известнее становится группа, тем больше должно быть запланированных конференц-звонков. Но у нас происходило наоборот. Было всё больше индивидуальных разговоров с кем-то одним из нас — и мы не очень-то старались потом делиться итогами друг с другом.

Я не помню ни одного стратегического обсуждения с участниками группы о плюсах и минусах контракта с Atlantic Records. Единственное, что я отчётливо помню: я сказал Эрику, что если Бретт подпишет, то и я подпишу.

Так и случилось. Уже через неделю после поездки в Нью-Йорк, меньше чем за месяц до начала американского тура в поддержку Recipe for Hate, вся группа подписала контракт. Следующие четыре альбома мы должны были записывать под крылом Atlantic Records.

Разумеется, мы не собирались позволять кому-либо диктовать нам художественные решения. Это было ясно ещё до подписания:никаких ограничений творческой свободы. Нам нужен был честный договор и серьёзные усилия со стороны лейбла — чтобы продвигать наши записи на радио и распространять их максимально широко.

В ответ Эрик договорился о сравнительно скромном авансе на запись (примерно равном тому, что мы уже зарабатывали на Epitaph) и об одной из самых высоких ставок роялти, которые Atlantic когда-либо платили — опять же примерно на уровне того, что Бретт платил нам… и самому себе… и собственной группе.

Моя жизнь собиралась резко измениться. Ирония в том, что это почти не было связано с подписанием контракта с мейджором. Мне казалось, что я стою на пороге жизни, о которой всегда мечтал. Жизни, соответствующей моим амбициям: докторская степень, стабильная семья, красивый дом, куда приятно возвращаться, и группа, к которой серьёзно относятся в профессиональном музыкальном мире.

Но в течение следующих двенадцати месяцев каждый из этих пунктов превратится в «почти, но не совсем».