26. ПЕРЕМЕНЫ И НАДЛОМ.

26. ПЕРЕМЕНЫ И НАДЛОМ.

Трудные профессиональные решения должны были стать нормой следующего этапа моей жизни. Я говорю «трудные», чтобы было понятно: они требовали серьёзных размышлений. Поначалу это были не столько болезненные выборы, сколько практические шаги, которые постепенно меняли траекторию жизни — и иногда эта дорога разветвлялась и неожиданно уводила в сторону.

Некоторые решения давались легко. Можем ли мы позволить себе дом побольше? Да. Одного моего дохода от туров хватало, чтобы купить просторный кирпичный дом с четырьмя спальнями в тихом районе недалеко от кампуса. В этом не было никаких сомнений: у нас с Гретой уже бегал по дому маленький Грэм, и на подходе была Элла. Никаких долгих споров — подпись под ипотекой, и вот мы уже поднимаемся на следующий уровень.

Другие решения были сложнее. Могу ли я продолжать работать в академии на полную ставку? Осенью 1993 года я даже не подал заявку на должность ассистента преподавателя, потому что знал: тур серьёзно пересечётся с семестром. Но дело было глубже. Как профессиональный музыкант, подписанный на мейджор-лейбл, я должен был признать, что новая ответственность потребует смены приоритетов.

Годами я балансировал между академической работой и сценой. Музыка давалась мне естественно, как будто это был встроенный дар. А вот чтобы стать учёным, приходилось вкалывать. Навыки исследования, полевых работ, наблюдения за природой — всё это оттачивалось постепенно, в колледже и аспирантуре. И вдруг растущая семья плюс серьёзные обязательства перед Atlantic Records означали, что что-то придётся отпустить. Мне нужно было всерьёз задуматься о том, чтобы оставить академию — решение с тревожными и глубокими последствиями.

Академию часто называют «клубом своих». Сейчас этот термин звучит устаревшим. Точнее было бы назвать это «сетью фаворитизма» — независимо от пола. Критика строится на том, что твои заслуги и достижения в науке во многом зависят от признания людей в твоём же профессиональном круге. Если ты знаком с влиятельными фигурами в своей области, шансы продвинуться выше возрастают. Иначе говоря, система изначально несправедливой. Музыкальную индустрию можно упрекнуть в том же. Часто говорят, что в шоу-бизнесе «всё решают связи». Легенда о «Hollywood and Vine» — перекрёстке в самом сердце Лос-Анджелеса — до сих пор живёт в воображении людей благодаря историям о «случайных открытиях» в аптеке Schwab’s на Сансет-бульваре, где за стойкой обедали продюсеры и начинающие актёры. Самый знаменитый случай — из другой эпохи: Лана Тёрнер прогуляла школу, зашла туда перекусить, её заметил публицист Уилкерсон, познакомил с агентом Марксом (Зеппо), и дальше началась голливудская история успеха. Она стала мировой звездой.

Hollywood and Vine - pесторан в центре Лос-Анджелеса, где стало принято проводить деловые встречи, переговоры и подписания контрактов в самых разнообразных сферах.

Представление о том, что индустрия развлечений держится на сети знакомых и друзей, никуда не исчезло. Если ты талантлив, привлекателен или в чём-то особенный, твои шансы быть услышанным резко возрастают, если ты рядом с «нужными людьми». Если же ты держишься особняком — ты никто. Эти мысли не покидали меня. В голове начали появляться мелкие трещины сомнения. Я боялся оказаться «никем» и в музыке, и в академии.

Чтобы успокоиться, я устроил себе внутреннюю инвентаризацию. В академическом плане я был в хорошем положении. Я учился в топовом университете, работал с уважаемыми учёными, мои исследования были оригинальными и получали положительные отзывы. Более того, я подал заявку и получил финансирование от Национальной академии наук на три года — на дорогостоящие материалы для микроскопии, необходимые для моего проекта. Все элементы моей академической жизни казались выстроенными, устойчивыми и работающими.

У меня была и прочная музыкальная сеть связей. Талантливые и преданные участники группы, агент в Европе и агент в США, новый бизнес-менеджер и юрист по шоу-бизнесу. Все они были готовы и способны использовать свои навыки и контакты, чтобы направить мой талант в дело. Было приятно ощущать, что они в каком-то смысле зависят от меня — чтобы мы вместе могли выйти на новый уровень: мировой тур, альбом в чартах, возможно, что-то ещё большее. Казалось, обе стороны моей жизни гармонично дополняют друг друга. Отказаться от одной ради другой — значило бы нарушить баланс.

Я выстроил свою жизнь как бесконечное философское блуждание — словно река, текущая по широкой илистой равнине и впадающая в океан знаний. Её дельта начиналась в воображаемом ландшафте, где зёрна истины из музыки и науки смешивались равномерно, питаясь из одного творческого потока. Это звучит почти религиозно, но именно так я видел цель своей жизни. Однако практические обстоятельства постепенно вынуждали меня принимать решения.

Впервые за всё существование группы я не мог больше аккуратно «разделить» месяцы года между академическим календарём и гастролями. Тур Recipe for Hate охватывал весь осенний семестр. С тяжёлым сердцем я встретился со своей академической комиссией и сообщил, что беру академический отпуск. Осенний семестр и весь следующий год уже были отданы музыке.

Комиссия согласилась, предоставила мне бессрочный отпуск и пожелала удачи. Хотя я впоследствии вернулся и завершил докторскую, с этим составом научных руководителей я больше никогда не собирался вместе. Это были специалисты по анатомии и физиологии. Я фактически отложил своё исследование ранних позвоночных — древние кости, которые изучал последние четыре года. Когда группа не гастролировала, я ездил в Колорадо и Вайоминг собирать окаменелости. В лаборатории я исследовал их микроструктуру — шлифовал до тончайших срезов, делал фотомикрографии, сравнивал ткани под электронным микроскопом. За работу с электронной микроскопией я получал высокие оценки — это приносило удовлетворение.

Но теперь мне нужно было спросить себя: даст ли это удовлетворение в долгосрочной перспективе практическую устойчивость в моей всё более сложной жизни?

Я провёл внутреннюю переоценку. В музыкальной индустрии перемены происходят стремительно. Целые жанры и субкультуры могут появиться и исчезнуть за несколько лет. Наука меняется медленно. Стать экспертом — дело всей жизни. Область, в которой я работал — ранние позвоночные, — была полна споров, которые не получали ясности десятилетиями. Мой вклад мог подождать.

А вот растущий интерес к Bad Religion — нет. И был только один человек, который мог удовлетворить этот интерес в роли фронтмена. Это был я.

Теперь речь шла уже не о месяцах, а, возможно, о годах, посвящённых музыке, прежде чем я смогу вернуться к докторской. Таково было моё решение.

Но сосредоточиться на музыке означало и новые тревоги — прежде всего в отношениях с Бреттом. Он продюсировал группы, которые сам подписывал, и многие из их вокалистов выглядели «более панковскими», чем я. Я не знал, куда движется Бретт творчески. Меня беспокоило, что ему может быть ближе более откровенно панковский фронтмен — вроде Тима Армстронга из Rancid, Фэт Майка из NOFX или Джима Линдберга из Pennywise — групп, с которыми он тесно работал на Epitaph.

Мне хотелось, чтобы весь фокус Бретта был направлен на наши песни. Это логично. И, возможно, именно поэтому я испытал облегчение, когда мы подписались на Atlantic Records. Для меня это означало, что мы с Бреттом можем быть авторами и сопродюсерами, не имея конфликта интересов в продвижении и продаже собственной музыки. Этим займётся третья сторона.

Я проецировал на Бретта свои надежды и предполагал, что и он чувствует облегчение — что его собственной группе можно немного «отойти в сторону» ради молодых команд лейбла. Мы никогда не обсуждали это напрямую в суматохе тех событий. Возможно, это было всего лишь моё желание так видеть ситуацию. Но именно таково было моё состояние тогда.

Перед туром оставался ещё один организационный вопрос. По предложению нашего юриста Эрика мы решили, что группе стоит нанять менеджера. Ни я, ни Бретт раньше не работали с менеджерами в рамках собственной группы. Наше художественное направление формировалось годами — через постоянное сочинение песен, методом проб и ошибок. Одни идеи работали лучше других, какие-то песни становились фаворитами у фанатов и подсказывали, куда двигаться дальше. Мы никогда не советовались с посторонними по поводу песен. Наше авторство мы держали при себе.

И всё же, несмотря на эту независимость, мы с Бреттом согласились с остальными ребятами: нам нужен человек, к которому можно обратиться по всем вопросам переговоров и коммуникации. Координация между агентами, юристом, бизнес-менеджером и турменеджером стала полноценной работой на полный день.

Эрик сократил список до нескольких потенциальных менеджеров, каждый из которых проявил интерес к Bad Religion. В итоге нам по-настоящему понравились двое.

Первым был новый менеджер Nirvana — Джон Сильва. Он работал в компании Дэнни Голдберга Gold Mountain. Nirvana тогда были огромны, а через год должны были стать ещё больше. Ассоциация с таким ростером выглядела привлекательно с точки зрения статуса. Это позволило Джону «войти в комнату». Но в глубине души мы думали об одном и том же — и это было аргументом против него: «Как он вообще сможет уделять нам время, если он по уши в делах Nirvana?»

Вторым кандидатом был Дэнни Хипс. Он казался менее загруженным, более прямолинейным. Часто говорил «говоря откровенно» — и эта откровенность нам импонировала. Приятно, когда с тобой разговаривают как со взрослыми людьми, а не как с идиотами.

К тому же у него был интересный список клиентов: он работал с Джонни Роттеном (уже как Джоном Лайдоном) в PIL и управлял карьерой Робби Робертсона из группы The Band. Плюс Дэнни был одним из основателей New Music Seminar — фестиваля и конференции, объединявшей музыкальных магнатов и артистов. Это говорило о том, что он понимает ценность художественной репутации в индустрии — а для нас это было критически важно.

Мы приняли решение на месте: берём Дэнни Хипса. Я вышел со встречи довольный — у нас наконец появился менеджер. Впервые мы получали профессиональный совет. Не обязательно ему следовать, но иметь его — лучше, чем полагаться на интуицию и догадки, как раньше.

Я вступал в новый этап — взаимодействия с профессионалами музыкальной индустрии. Это было для меня в новинку. И всё же ощущалось знакомым. Музыкальный бизнес по своей структуре чем-то напоминал университет — иерархию и социальную среду, в которой я вырос. Это выглядело как своего рода замещающий институт.

На каждом уровне индустрии находился академический аналог. Менеджер, Дэнни Хипс, стал для меня чем-то вроде нового научного руководителя. Президент лейбла, Дэнни Голдберг, напоминал декана или проректора — человека, к которому обращаются нечасто и который наблюдает за процессом издалека. Исполнительные сотрудники, закреплённые за Bad Religion — проект-менеджер Ким Кайман, маркетинговый директор Вики Джермайз и другие — были похожи на заведующих кафедрами.

Структура этого нового профессионального путешествия казалась удивительно комфортной, а люди — открытыми и готовыми встретиться в любой момент.

Однако я сразу заметил одну разницу. Встречи с музыкальными руководителями имели иной вайб. И академики, и представители музыкальной индустрии придерживались формальных правил и вежливости. Например, ни к тем, ни к другим не приходят в офис как попало одетым и не демонстрируют безразличие к обсуждаемой теме.

Встречи всегда были предметными — обсуждались «текущие вопросы»: будь то успех тура Bad Religion на северо-западе Тихоокеанского региона или, в случае с учёными, последние наблюдения из ископаемых пластов Колорадо. И академики, и представители музыкальной индустрии разговаривали со мной в лёгкой, почти непринуждённой манере.

Но в конференц-залах мейджор-лейблов ощущалось больше напряжения, чем в университетских кабинетах. Я объяснял это тем, что в индустрии развлечений люди часто теряют работу, поэтому с артистами принято держаться осторожно, чтобы сохранить свою позицию. Представьте всех этих ранимых, эгоцентричных, склонных к мании величия певцов, авторов песен и лидеров групп, которые оскорбляются, если им не нравится чьё-то мнение об их музыке. А теперь посадите их на маркетинговое совещание с людьми, отвечающими за продажи их альбомов. Любой, кто осмелится высказать сомнение, рискует быть снятым с проекта — прямо на глазах у чувствительного артиста.

Поэтому культура вежливого согласия и сдержанных формулировок казалась нормой во время моих визитов в Atlantic Records. Единственное, в чём чувствовалось искреннее единодушие, — это энтузиазм вокруг нашего предстоящего тура.

Тур 1993 года в поддержку Recipe for Hate стал выдающимся: почти все концерты были распроданы заранее. И не только Bad Religion, но и наши «специальные гости» — Green Day — собирали аншлаги и заголовки. В том же году и мы, и они подписали контракты с мейджорами, а их первый альбом на Warner Brothers — Dookie — уже начинал взрываться.

Green Day ездили на переделанном шаттл-автобусе, за рулём которого сидел чей-то отец из группы. Тур был весёлым. Между музыкантами царила настоящая дружба. Мы играли в американский футбол на парковках у трак-стопов или во время остановок на хайвеях. Однажды я метнул пас — чуть дальше, чем мог дотянуться наш техник, — и мяч разбил боковое стекло фургона группы Seaweed, которая открывала концерты. Мне было неловко, но им было хуже: окно не закрывалось, а стоял холодный октябрь. Я пообещал оплатить ремонт, и тур поехал дальше.

Проехав тридцать крупных городов США (плюс три в Канаде) и сыграв на культовых площадках — Roseland Ballroom в Нью-Йорке, Hollywood Palladium, Riviera Theater в Чикаго, Warfield в Сан-Франциско — мы оказались в печально известном клубе Iguanas в Тихуане, Мексика, где отыграли два вечера аншлагового безумия.

Наконец пришло время завершать тур. И где лучше это сделать, как не на Гавайях? Мы сыграли два вечера в клубе Pink’s Garage в Гонолулу, а затем на несколько дней задержались — мы все привезли семьи, чтобы провести время на пляже.

Я не жалел, что временно поставил академию на паузу. «Побочные бонусы» гастролей начали ощущаться в полной мере. Я считал величайшей привилегией возможность обеспечивать семью туровыми доходами — и к тому же оплачивать поездки в такие места, как Гавайи.

Однако я жил в своём отдельном мире. Напряжение, связанное с путешествиями с маленькими детьми, координацией их дошкольного расписания, встреч с друзьями, созданием ощущения стабильности — всё это по-настоящему не доходило до меня. Как бы романтично это ни выглядело со стороны, гастроли почти всегда оказывались большим испытанием для семейных отношений.

Тур, впрочем, ещё не был полностью завершён. Оставалось несколько концертов в Южной Калифорнии — через месяц. Первый из них стал для нас важной вехой: KROQ Acoustic Christmas.

Это ежегодное шоу в Universal Amphitheater — одной из главных площадок Лос-Анджелеса того времени — организовывала та самая радиостанция KROQ, которая впервые поставила нас в эфир более десяти лет назад.

К тому моменту KROQ стала одной из самых влиятельных радиостанций страны. Её плейлист служил ориентиром для других рокстанций, определяя, какие группы готовы выйти из нишевого статуса в мейнстрим. Быть приглашёнными на их рождественское шоу — всё равно что пройти обряд посвящения. Это означало сигнал для национального радиорынка: «Эта группа — под нашим благословением. Она звучит на радио и отныне будет считаться важной».

К тому времени «Struck a Nerve» уже регулярно крутилась в эфире. И поскольку мы были панк-группой, мы спросили, можем ли исполнить её — и весь сет — подключёнными к электричеству, а не в акустике. У нас просто не было достойной акустической аранжировки этой песни. К нашему удивлению, они согласились.

Так началась традиция: теперь все группы играют в электричестве, а мероприятие называется Almost Acoustic Christmas.

Примерно через месяц после шоу KROQ у нас прошла серия январских концертов 1994 года — мы пересекли страну от Южной Калифорнии до Нью-Джерси. Первые выступления состоялись в аудиториях колледжей — в Fresno State и UC Irvine.

Именно тогда мы познакомились с Мишель, которая стала нашим ежедневным контактным лицом по менеджменту. Она была дружелюбной и энергичной. Я, как обычно, задал свой первый вопрос:

— Где ты училась?

— В Унивенситете Сан-Диего, — ответила она.

«Отлично, — подумал я. — Она поймёт мои особенности и мою сентиментальную привязанность к университетской среде».

— Я видела вас в Iguanas пару лет назад, когда ещё училась, — сказала она.

«Ещё один плюс», — подумал я. Она была на наших концертах, понимала нашу аудиторию и, вероятно, хорошо знала сцену, из которой мы вышли. Мишель оказалась ценным приобретением: она чувствовала, как важно сохранить нашу инди-репутацию, и при этом обладала отличным чувством юмора — а это для нас было крайне важно.

Теперь, когда Мишель и Дэнни работали в связке как менеджеры, Эрик занимался юридическими вопросами, Стивен — финансами, а Йенс и Ховард координировали туры, казалось, что всё складывается в идеальную систему. Мы выглядели как хорошо смазанный автомобиль, включённый на круиз-контроль.

И всё же у каждого из нас были свои личные мысли о происходящем, о том, куда всё движется и что именно является главным для успеха группы. Мы почти не обсуждали это друг с другом, просто предполагали — как в семье, — что у всех нас одни и те же цели.

Бретт, Джей, Грег Хетсон и я были в одной лодке. У всех были маленькие дети дома, и мы ставили семью на первое место. Существовало негласное понимание: Bad Religion не могут быть в туре круглый год. Это вселяло в меня оптимизм — я смогу по-настоящему быть рядом с семьёй. Казалось, нет причин думать, что это устойчивое равновесие не может продлиться долгие годы.

Впервые за двенадцать лет моя повседневная жизнь больше не вращалась вокруг университетского семестра. Я проводил время дома, наслаждаясь ритмом семейной жизни в зимние дни 1994 года. Это был спокойный период, без жёстких графиков — только ожидание второго ребёнка в марте. Грэму уже было два, и его сестра Элла могла родиться в любой день.

Она появилась на свет во время рекордного снегопада в больнице примерно в десяти милях от дома. Дороги были закрыты — шторм оказался яростным. Но незадолго до этого я купил новый Chevy Suburban на деньги от туров и роялти. Включив полный привод и пробираясь сквозь снег, летящий горизонтально, я добрался до больницы, забрал жену с новорождённой и привёз их домой.

В тот вечер меня накрыло чувство глубокой удовлетворённости. Не только потому, что мы были в безопасности и тепле с нашей маленькой дочерью, но и потому, что я мог обеспечить её, её брата и их маму. В такие моменты все жертвы — долгие отъезды, туровые изматывания, публичная жизнь вдали от дома — казались оправданными.

Казалось, я достиг того, что когда-то считал невозможным: новый дом, оплаченный собственными деньгами, заработанными самым нетрадиционным способом. Дом, построенный панком. Мечта для многих — дом с четырьмя спальнями, полностью облицованный красным кирпичом из Уотсонтауна. С трёх сторон его окружал лиственный лес — белые сосны, дубы и гикори — которые в ветреные зимние ночи пели свою суровую песню.

В гостиной потрескивал камин, Элла спала на руках у мамы, Грэм свернулся рядом со мной и смотрел «Парк Юрского периода» на видеомагнитофоне. Это была картинка домашней, надёжной безопасности. Моя мама тоже была с нами — готовила своё фирменное «индианское» деревенское блюдо на новой кухне.

Это был момент, который хотелось растянуть. Момент уверенности, который могли поколебать только ледяные ветры сомнения.