Альманах Андрея Волоховича
Странная история, случившаяся со мной в ноябре, или жизнь, друг и самая обыкновенная дверь.
В темноте.
Тьма. Сырой холод, от которого, кажется, на костях нарастает плесень. В неровном, тусклом свете единственной лампочки только кафель, ржавчина, грязь. Истеричный, словно биение сердца, стук срывающихся с переплетения дряхлых труб капель воды. Трубы эти рождаются где-то за пределами бытия, переползают бурыми змеями небольшой освещённый участок длинного, бесконечно длинного коридора, и теряются в плотном, густом киселе мрака. Драгоценными камнями сверкают лезвия сколотых краёв старой плитки. Здесь нет людей.
Здесь нет людей, но в этом крохотном неуютном мирке радиусом с вытянутую руку есть что-то другое. Что-то злое. Что-то, у чего нет человеческого тела, но есть перекошенное от ярости одноглазое лицо. Это нечто уже замахнулось куском ржавой арматуры и готово в любой момент обрушиться на объект своей чёрной, разъедающей пространство вокруг, ненависти…
Соня проснулась с криком в момент удара. Рывком села, неосознанно вцепилась в сырые от пота простыни. Заплакала.
Скрипнула разрисованная деревянная дверь, в комнату просунулось обеспокоенное мамино лицо.
-Милая, всё в порядке?
Всхлипнув, Соня вытерла слёзы углом простыни. Кивнула:
-Да, мамочка. Просто… оно приснилось опять.
Мама подошла, обняла, словно птица крыльями прикрыла своего птенца, зашептала на ухо:
-Ничего, ничего, всё хорошо, это просто сон, милая. Просто сон. Этот монстр ничего тебе не сделает.
За завтраком Соня слышала, как мама в соседней комнате звонит доктору, говорит, договаривается о встрече. Плохо. Это значит, что опять придётся пить гору таблеток, может быть какое-то время полежать в стационаре. А у мамы участятся приступы мигрени – придётся опять звать соседку, чтобы помогла. Соня печально вздохнула, доела последнюю ложку манной каши и пошла собираться на прогулку.
Весна ошпарила город кипятком солнца, и теперь с улиц медленно сползали лохмотья снежной кожи. Оттаяла и детская площадка: ребятня всех возрастов с раннего утра, горланя во всю глотку, оккупировала всю дворовую территорию. Соня поймала щекой тёплый лучик и довольно сощурилась. Тепло — это здорово, тепло — это лучше, чем холод.
Большую часть ребят она уже знала: когда всю жизнь обитаешь на одном месте, волей-неволей запомнишь соседей. Были и новые лица – девчонка со светлыми косичками и смешливым лицом раскладывала новорожденные листочки подорожника возле горки, а важного вида пухлый мальчуган в кепке с логотипом, вроде бы, пепси копошился пластмассовыми грабельками в песочнице. Его мама в лёгком платье и широкополой соломенной шляпе сидела на скамейке рядом. Наверное, гости из соседних кварталов, казавшихся Соне далёкими заморскими государствами со своими порядками, нравами и легендами.
Соня решила не спешить, поиграть с детьми она успеет всегда, а вот насладиться таким прекрасным утром следовало в полной мере прямо сейчас. Она присела на краешек скамейки, подставила лицо игривому солнышку и зажмурилась, представив, что на самом деле она покачивается на волнах где-то посреди моря на огромном кораб…
-Мама, - прошептал вдруг мальчик в кепке, тыча пальцем в Соню. – А почему у тёти голова такая странная?
-Тихо! Замолчи! – шикнула женщина. – Это неприлично!
Она подняла взгляд на Соню, полы шляпки колыхнулись виновато.
-Вы уж простите, бога ради, это просто ребёнок, он совершенно не хотел вас обидеть.
-Да ладно, - пожала плечами Соня. – Я тоже бываю слишком любопытной.
Она подмигнула спрятавшемуся за мать мальчику:
-Это у меня от сражения с чудищем осталось.
-Кру-у-уто! Мама, а у меня будет шрам от монстра? Мам?
Лицо женщины дрогнуло.
-Так, всё, Витя, собирай-ка игрушки, мы уходим. Никаких нет! Быстро!
Соня ещё долго задумчиво смотрела им вслед, даже когда не перестававший оборачиваться Витя скрылся за углом.
Площадка всё ещё оставалась полна детьми, как огурец семечками. Казалось, это маленькое происшествие никто из них даже не заметил – мальчишки продолжали покорение деревьев с низкими ветками, а девочки прыгали в классики. Соня неосознанно провела пальцами по вмятине чуть выше левого виска. Мягкой, тёплой, слегка пульсирующей. Вмятине, которую не могли скрыть даже густые, длинные чёрные волосы.
Именно эта вмятина являлась причиной, по которой двадцатисемилетнюю Соню не брали на работу, и ей приходилось коротать дни во дворе или помогая маме, когда той становилось плохо. Причиной, по которой Соня отчётливо помнила только последние десять лет своей жизни. Причиной тугодумия, периодически рассыпающихся цветастым калейдоскопом мыслей. Причиной ночных кошмаров, в конце концов. Что-то случилось тогда, давным-давно, в тёмном коридоре…
-Приветик!
Соня вздрогнула и обернулась. Позади улыбалась невысокая, худая девушка в очках с непроницаемо-чёрными стёклами.
-Это ведь ты Соня Варшавцева? Мне сказали, что ты, даже не пытайся отпираться, подруга!
Незнакомка протянула руку. Тыльная сторона ладони была испещрена когтистыми узорами, убегающими вверх по предплечью, прямиком в пасть рукава сверкающей молниями и заклёпками косухи. Соня прикусила губу и немножечко отступила назад.
-Да не тушуйся ты! Это ж я - Ленка Орлова, помнишь? Ну, в школе вместе учились, ты чего!
-Эээ, да я… вот, - Соня раздвинула волосы, демонстрируя вмятину. – Ничего не помню.
-Ого, ничё себе… Что, прям совсем-совсем ничего?
Соня отчего-то покраснела и виновато развела руками.
-Эк тебя жизнь потрепала, подруга! Я тут, значит, вырвалась с большой земли в командировку, пробилась через десяток кпп исключительно чтобы повидаться со старой знакомой, а она и знать меня не знает? Непорядок, будем исправлять!
Лена задумалась ненадолго, затем тряхнула коротко стриженой головой.
-Решено! Пойдём на прогулку. Походим по улочкам, я буду тебе рассказывать истории из детства, ты мне будешь рассказывать, что помнишь, так, глядишь, и получится что-нибудь. Как в кино, короче. Договорились?
Она улыбнулась задорно, с хитринкой, словно задумавшая что-то лиса из сказки. И было в этой улыбке нечто знакомое, едва уловимое, на мгновение всколыхнувшее мутную воду памяти, сформировавшее в голове размытый образ смешливой девочки с длинными косами.
-Лена! – поражённо воскликнула Соня.
-Да, подруга, я самая. Ну что? Айда шляться по городу?
-Конечно! Только подожди минутку, у мамы отпрошусь, мне одной нельзя.
-Ты чего, какая мама? Ты уже взрослая девчонка, сама можешь решать. А уж я за тобой пригляжу, не сомневайся. Ни на шаг не отпущу.
-Даже не знаю… Я всегда отпрашиваюсь…
Лицо подруги поскучнело, она отвернулась и уставилась в небо. Пробормотала как бы между делом:
-Значит, и щеночка увидеть не хочешь?
Соня замерла.
-Какого ещё щеночка?
-Да так, всего лишь маленький мопсик, с собой привезла. Такой милипусенький, ты бы видела! Ах да, ты же не хочешь…
-Хочу! – подпрыгнула Соня на месте, хлопнув в ладоши. – Ещё как хочу! Покажи, пожалуйста!
-Тогда идём прямо сейчас, я с тобой долго пререкаться не буду, он скоро есть захочет.
Конечно, так делать было нельзя. К тому же мама множество раз наставляла никуда не ходить с незнакомцами. Но ведь тут не незнакомец, а вполне себе старая подруга, да и гулять они будут просто по улицам, далеко не уйдут… И щеночек. Щеночек! От напряжения Соня прикусила нижнюю губу почти до крови.
-Ладно, - наконец выдохнула она. – Но только давай не очень долго, а потом обязательно вернёмся, а то мама будет очень за меня волноваться.
-Отлично! Я знала, что на тебя можно положиться, ты всегда была крутой, - Лена потрепала Соню по волосам, случайно задела вмятину и тут же отдёрнула руку.
-Ой, извини, не было больно?
-Нет, всё в порядке.
-Ну и славно. Пойдём скорее.
Уходя со двора, Соня обернулась на свой дом с чувством необъяснимой щемящей тревоги.
***
Они лавировали среди возвращающихся домой школьников, ощущая себя великанами, переходящими бурную реку. Кричащие, смеющиеся дети, играющие в салки или просто дурачащиеся, вызывали на лице непроизвольную улыбку.
-Веришь, что мы когда-то и сами были такими? – спросила Лена. Она тоже улыбалась, глядя на затопившие улицу потоки искренней радости и неуёмной энергии.
Скоро впереди показалось здание школы, в которой, по маминым словам, Соня почти отучилась положенные одиннадцать классов. Лишь в середине весны произошёл несчастный случай, и больше Соня в школу не ходила. Два кирпичных куба, соединённых одноэтажным перешейком, беспрерывно изрыгали из своих недр маленькие горланящие фигурки, словно это была не школа, а завод по производству детей с рюкзаками.
-Эх, а помнишь, как мы с уроков сбегали? – восторженно восклицала Лена. – Попадало, конечно, знатно, однако стоило того, особенно весной. Помнишь, как-то раз пытались по-тихому уйти, а нас уборщица застукала? Вот визгу-то было! Как же её звали… А, точно, Швабра! Злая такая, тощая, как скелет, никто её не любил. Ну как вспоминаешь? Мы, значит, крадёмся по коридору, а она как завизжит, а потом мы…
Лена говорила и говорила. Рассказывала о строгих учителях, о добрых учителях, о мальчишках из старших классов, по которым все сохли, о дурацких невыполнимых нормативах по физкультуре. Об удивительно вкусной еде в школьной столовой (кроме супа, он всегда был каким-то кислым), о хрипящем динамике, странно искажающем голос директора, когда тот пытался зачитать какие-либо объявления и много, много о чём ещё, чем жили школьники больше десяти лет назад.
Но Соня лишь улыбалась, потупившись: ничего из этого не отзывалось в душе, не рисовало картинки перед глазами, приходилось напрягаться, чтобы представить хоть что-то, и то разум сплошь подкидывал знакомые кадры из виденных по телевизору фильмов и мультиков.
-Что, совсем-совсем ничегошеньки не приходит на ум? – расстраивалась Лена.
-Извини, - зачем-то отвечала Соня.
-Что ты, что ты, это же не твоя вина. О, точно! Уж это-то ты вспомнить должна! Это прям концентрированное детство, по-любому не забудешь!
Свободная лавка неподалёку приютила их, и Лена, напустив на себя загадочный вид, начала рассказывать:
-Дело было давнее, ещё до того, как мы в школу пошли. Вообще, поговаривают, ещё при Ахтямове, но я не особо верю. Думаю, если и было, то уже при его приемнике, Ахтямов бы такого не допустил, у него хватка была железная. Ну, как говорят, опять же. Так вот, в те старые времена, когда люди сообща стремились в светлое коммунистическое будущее, утроился в школу новый сторож. Никто уже не помнит, как его звали на самом деле, но называли его все Чистюлей. Это потому, что он везде таскал с собой щётку для обуви и, чуть что, принимался начищать свои видавшие виды туфли. Да и вообще, странный он был, хоть и сам по себе очень тихий. Всё время бегал мыть руки, проходил в двери только повернувшись левым боком. Короче, типовой такой ОКРщик. Не знаешь, что такое ОКР? Ну и забей, к делу это всё равно не относится.
Внезапно налетевший порыв ветра пригнал тяжёлые серо-чёрные тучи, заставил поёжиться от холода, Соня плотно закуталась в свою ветровку, но Лена, казалось, даже не заметила перемены погоды, и продолжала вещать деланно низким голосом.
-Ну и, в общем, спустя несколько месяцев после того, как этот сторож начал работать, со всей округи начали пропадать дети. Школьного возраста. Родители, милиция, наскоро организованная народная дружина – все сбились с ног, пытаясь их найти. Это продолжалось около полугода, а затем кто-то решил заглянуть в каморку к Чистюле – у него была маленькая такая комнатка в пару квадратных метров, которую он гордо именовал кабинетом. И знаешь, что там нашли?
-Нет, - пискнула Соня, полностью поглощённая рассказом.
Лена придвинулась поближе.
-Четыре. Детских. Трупа. У каждого из них с левой стороны лица не было… Лица. Кожа и мясо были счищены с черепов дочиста при помощи щётки с металлической щетиной. В его квартире позже обнаружили ещё три тела. Но к тому моменту, как дверь Чистюли выломала милиция, его самого уже и след простыл. Говорят, он до сих пор жив и скрывается в этом самом городке, и кто знает, кого он выберет своей следующей жертвой. Может быть, это будет…
Лена пододвинулась совсем близко и вдруг крикнула прямо в ухо:
-Ты!
От неожиданности Соня взвизгнула и вскочила с лавки под раскаты задорного смеха подруги.
-Сонь, ну ты чего, это ж просто страшилка, которую в детстве одноклассники пересказывали друг другу. Ну Со-о-онь. Извини, если обидела, я не хотела. Всё? Мир? Отлично. Ну как, что-нибудь вспоминается?
-Нет, ничего. Извини.
-Да будет тебе извиняться, сколько можно! Извиняются только если в чём-то сами винов…
-Погоди, - Соня вскочила и сощурила глаза, уставившись на закрывающиеся двери опустевшей школы.
-Что такое? Чистюлю увидела? – Лена ткнула подругу локтем под рёбра.
-Нет, показалось, что там был…
-Он тебя видел, нет? Хорошо. Ладно, давай найдём чего-нибудь перекусить, а то я голодна как тот самый щенок мопса, что ждёт тебя в конце нашей истории.
На перекус решили взять по мороженому в местной столовой. Продавщица – дебелая, потная тётка под пятьдесят, улыбаясь, выдала два рожка и пожелала хорошего дня. Её бесчисленные складки, обтянутые фартуком, перекатывались при ходьбе, когда она, топая, как слон по крыше, ковыляла в сторону кухни.
-А я, знаешь, что слышала? - прошептала вдруг Соня, когда подруги вернулись на улицу.
-Ну-ка, удиви меня.
-Что на самом деле она давит молоко для мороженого из своих…
Соня огляделась, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает. Но улица была пустынна – дети уже разбежались по домам учить уроки да смотреть мультики, а смены взрослых ещё не закончились.
-…из своих титек! А потом просто замораживает, и получается мороженое.
-Знаешь, - протянула Лена. – Думаю, это тоже просто ещё одна сказка. В конце концов, это просто не должно так работать, мороженое всё-таки производят несколько иначе. Чушь какая, придумают же!
С этими словами она вытряхнула из своего рожка ледяной, сладкий комок в ближайшую урну и продолжила грызть пустую вафлю.
Некоторое время они просто шли куда глаза глядят, наслаждаясь прогулкой. Тучи рассеялись, солнце вновь объявило войну любым остаткам холодов, и высаженные всюду деревья давали приятную, не слишком прохладную тень.
-Слушай, - задумчиво сказала Лена. – А ты, вообще, как, любишь все эти байки, городские легенды и прочий стафф?
-Прочий что? – не поняла Соня.
-Да неважно.
-Если честно, просто обожаю! Во дворе мальчишки постоянно друг другу что-то рассказывают, и я частенько тоже слушаю. Я много чего знаю!
Лена остановилась и, покопавшись в карманах, достала маленькое устройство с несколькими кнопками, напоминавшее отчасти старый кассетный плеер.
-Диктофон, - пояснила она.
Её тонкие пальцы засновали по устройству, приводя его в готовность. Вскоре в углу блестящей крышки загорелась маленькая красная лампочка, а цифры на чёрно-белом дисплее стали отсчитывать время.
-Отлично, пишем, - Лена казалась очень сосредоточенной. – Ты знаешь, я ведь приехала сюда не только для того, чтобы увидеться с тобой. Хотя и, безусловно, для этого тоже. Но на самом деле я журналист и хочу написать серию статей о тайнах и загадках этого места. Всё же закрытый город, много слухов, все дела. Почва благодатная. Только я-то уехала отсюда ещё даже школу не закончив, и, разумеется, давно позабыла все эти байки. А вот ты можешь оказаться прямо-таки кладезем информации. Не думаю, что за десять лет городской фольклор кардинально изменился, дети есть дети. Ну что, поможешь мне?
Глаза Сони распахнулись, а рот непроизвольно растянулся в довольной улыбке. Такая возможность! Порассказывать истории человеку, который ещё и спасибо за это скажет!
-Конечно же, с радостью!
-Вот и здоровски, я знала, что на тебя можно положиться, ты всегда любила всё жуткое.
И Соня принялась рассказывать. Она говорила о странных людях в белых саванах, что живут на крышах и следят за прохожими. О секретных лабораториях, где сращивают людей и пришельцев. О жутких звуках, доносящихся ночами из леса. О том, как Мишка Оладьев недавно пошёл на речку, а его заметили с кпп и расстреляли насмерть (он сам рассказал!). О гигантских паукокрысах в канализации и подземном народе, что похищает и ест людей. О том, что, если включить радио на нужной частоте в правильное время, то можно услышать классическую «Аве Марию», а затем мольбы о помощи на пяти разных языках, включая латынь. О плотоядных мерзких червях, сожравших изнутри парочку бомжей и младшего брата одной девчонки, которая теперь остаток жизни проведёт в психушке. И о многом, многом другом. Соня говорила и говорила, не замечая, как подруга уводит её всё дальше и дальше от дома.
Она опомнилась лишь когда жилой массив остался позади, а на горизонте замаячили далёкие очертания завода. Монумент человеческому труду и прогрессу мигом выбил из колеи, азарт и желание что-либо рассказывать улетучились, сменились смутной тревогой.
-Леночка, давай, пожалуйста, повернём назад, мы уже очень далеко от дома, мама будет очень сильно волноваться.
-Не ссы, подруга, - отмахнулась Лена. – Ща кое-куда дойдём и будет гвоздь программы. А потом глянем щенка и по домам. Лады?
-Я не…
-Значит, лады. Иди за мной.
Лена нырнула в кусты у обочины дороги, вприпрыжку помчала по еле заметной тропинке, и Соне ничего не оставалось, кроме как последовать за ней.
-Лен… Подож… ди… Не ус… певаю…
-Нормально, уже почти пришли!
И действительно, вскоре Лена сбавила скорость и, продравшись сквозь очередные кусты, затихла.
-Лен! Лена, ты гд… Вау… Ничего себе!
Перед глазами раскинулось волшебство. Это был самый настоящий вход в самый взаправдашний бункер. Толстенная сейфовая дверь была приоткрыта, немного, самую малость, как раз достаточную для того, чтобы протиснуться внутрь. Клубящийся сумрак дразнил, приглашал исследовать свои внутренности, обещая приключения и сокровища.
-Круто же, согласись?
Лена подошла к Соне и протянула ей потёртый ручной фонарь. Сама экипировалась налобным.
-Ну что, подруга, как на счёт поисследовать это загадочное подземелье? Клянусь, о нём никто не знает, кроме нас с тобой.
От восторга у Сони перехватило дух. Целый неисследованный брошенный бункер! Это же надо, какая удача! Она отдышалась, сделала максимально серьёзный вид и торжественно произнесла:
-Клянусь, что никому об этом не расскажу.
Лена хихикнула.
-Хорошо, хорошо, я в тебе не сомневаюсь. Ну, пойдём.
-Ты даже очки не снимешь?
-Может и сниму, подруга, но пока и в них неплохо.
И они шагнули внутрь.
Бункер встретил девушек холодом и запахом сырой штукатурки. Где-то в глубине хлюпала вода. Дневной свет, просачивавшийся в щель приоткрытой двери, истончился и умер уже через десяток шагов, дальше пришлось идти, по фонарям.
Они прошли несколько развилок, спускались и поднимались по крошащимся бетонным лестницам, и всюду были двери – запертые, до сих пор хранящие свои старые тайны, приоткрытые, так и приглашающие заглянуть хоть одним глазком, снятые с петель, распахнувшие голодные чёрные рты в ожидании гостей или добычи. Лена вела уверенно, нигде не задерживаясь, и Соня подумала, что подруга, должно быть, уже не раз бывала здесь. Но почему тогда она решилась показать это место кому-то другому только сейчас?
Они остановились посреди небольшого помещения с выкрашенными белым стенами и полом. По углам догнивали остовы каких-то станков, а у выхода возвышалось что-то большое, накрытое истлевшей от времени тканью. Соня не заметила, как обогнала притормозившую Лену, и вздрогнула от неожиданности, когда та погасила свой фонарь.
-Лен? Не пугай меня, пожалуйста, не надо, я такое не люблю.
-Настал мой черёд рассказывать городские легенды, - сухой, полный едва сдерживаемой ярости голос, казалось, доносился одновременно отовсюду.
-Может, сначала выйдем на свет? Лен, мне тут и так не по себе, ну правда.
-Дело было лет десять назад… В той самой школе, где училась и ты, так же училась одна девочка. Она была помладше тебя на три года. Была эта девочка доброй, хорошей, всегда старалась помочь всем попавшим в беду, а особенно та девочка любила щеночков. Так же в той школе училась другая девочка, злая девочка, она была на три года старше доброй девочки. И было у неё два взрослых друга, таких же злых, как она. Почему все они были злыми? Да кто же их разберёт. Может, дело в каких-то психических отклонениях. Может, в банальной безнаказанности: ведь папа злой девочки был заместителем председателя городской администрации.
-Мой папа был заместителем председателя, пока не умер два года назад, - прошептала Соня. – Пожалуйста, Лена, перестань.
-Однажды эти трое злых ребят задумали очень злую пакость. Они позвали добрую девочку прогуляться. Но добрая девочка знала слухи о том, что эти ребята злые, и отказалась идти с ними. И тогда они обхитрили добрую девочку: сказали, что у них есть очень миленький щеночек мопса.
-Ла-ла-ла-ла, я не слушаю! – воскликнула Соня, демонстративно зажав уши.
-А ну заткнись! – рявкнула вдруг Лена, зло, хрипло. Она тяжело дышала, словно возбуждённый запахом дичи охотничий пёс. – Не смей. Меня. Перебивать. Сука. Ты поняла?
Соня кивнула, зажмурившись. Под рёбрами заворочался липкий, холодный слизень страха.
-На чём я остановилась? Ах, да. Добрая девочка не смогла устоять и согласилась пойти с ними. Шли они долго, и наконец вышли к заброшенному бункеру. Они уговорили добрую девочку зайти внутрь, а когда она зашла, схватили её и начали творить разные непотребства. Рассказать, какие именно?
-Нет! – крикнула Соня. Она не понимала, что происходит, её всю трясло, на глаза наворачивались слёзы.
-Они долго избивали её, таскали за волосы. Парни насиловали. Злая девочка резала, жгла зажигалкой. Они проткнули ей живот, срезали сосок осколком стекла. Разорвали влагалище валявшимся рядом куском арматуры. И наконец…
-Замолчи, замолчи, замолчи! – крикнула Соня. Она старалась не вслушиваться, но тихий бесцветный голос Лены, минуя слух, просачивался прямиком в разум, вызывая слабость в коленях и тошноту.
-Наконец они выкололи ей глаз. И тут же милосердно прижгли рану, сунув горящую зажигалку прямо в глазницу. Однако, когда все отвлеклись, добрая девочка умудрилась из последних засадить злой девочке по голове тем самым куском арматуры. Злая девочка упала, из рта и головы у неё полилась кровь. Другие двое испугались и тут же побежали за помощью. К счастью, папа злой девочки был хорошим человеком, более того, оказалось, что он совсем ничего не знал о похождениях своей дочери. В общем, вместо того, чтобы добрую девочку добить или сгноить в тюрьме, он всего лишь отобрал её у родителей и отправил в детдом на другой конец страны. В надежде никогда больше её не увидеть. Вот и вся история. А теперь заткнись и иди вперёд так, чтобы я тебя видела.
Преодолев ещё один зал, они попали в длинный, простиравшийся, вероятно, на долгие километры вперёд, коридор. Возможно, коридор вёл к заводу. Возможно, в бескрайнюю чёрную пустоту.
-Лена, отпусти меня, пожалуйста. Ну что тебе от меня нужно? Мне страшно и холодно, - захныкала Соня. – Давай уже пойдём обратно? Мама точно уже волнуется. Я никому ничего не расскажу, честное слово!
-Терпи, - отрезала Лена грубым, будто бы не своим голосом.
Они прошли через распахнутую гермодверь. В свете фонаря сверкнули петли, удивительно чистые, будто новые или недавно смазанные.
-Ну, вот мы и пришли.
-Куда?
-Сейчас узнаешь.
Она вдруг сильно толкнула Соню, та ударилась затылком о стену, взвизгнула от боли, прошившей голову насквозь, и сползла на пол. Фонарь отлетел и ударился обо что-то в темноте. Звякнуло стекло.
-За что? – прохрипела она.
Ничего не ответив, Лена направила свой фонарь себе в лицо и сняла очки.
-Так это ты мне снилась в кошмарах… - поражённо выдохнула Соня.
На месте правого глаза девушки розовела пустая глазница, веки и бровь были испещрены рубцами ожогов.
-Я? Снилась в кошмарах тебе? – выкрикнула Лена. – Да я пять лет в психушке провела! Я до сих пор сплю с включённым светом! У меня никогда не было друзей и подруг, и уж тем более парня! О физических последствиях даже начинать не стану. И всё из-за тебя и двух твоих уродов-дружков. Что, скучно вам было, да? Мрази! Зато им теперь очень весело, обоим. Один удобряет почву в лесу, причём в семи разных участках одновременно. А второй накормил бомжей и бродячих собак. Правда, еды у него не было. Пришлось, как Иисус – плотью да кровью своей.
Лена посветила куда-то на стену, щёлкнул выключатель.
Зажглась единственная чудом уцелевшая лампочка, грязно-оранжевый кружок света выкорчевал из недр темноты зеленоватую от плесени плитку, артерии труб под потолком, выцветшие надписи на стенах. И Соня окончательно всё поняла.
-Нет, Лена, не надо, пожалуйста! Это была не я, а даже если и я, то я ничегошеньки не помню! Это была другая я! Прошу тебя!
В ответ тяжёлый армейский ботинок врезался под рёбра, дыхание перехватило, и Соня растянулась на холодном полу.
-Знаешь, я ведь так хотела тебя убить, - тихо сказала Лена. - У меня с собой нож, где-то здесь валяется тот самый обрезок арматуры, что спас меня десять лет назад. Я могла бы избить тебя им до полусмерти, а затем вогнать лезвие прямиком в ту мягкую впадинку на твоей голове… Но, знаешь, ты права. Ты действительно стала другим человеком. Ты правда не помнишь, как хихикала, пока Марк кромсал меня, словно кусок мяса. Но, видишь ли, это не отменяет того, что ты сделала. Я слишком долго жила ненавистью, чтобы простить.
С этими словами она исчезла во тьме подземелья.
-Лена! – позвала Соня. В животе поднялась горячая волна паники, слёзы градом покатились по дрожащим щекам. Она кое-как встала, цепляясь за липкую, грязную стену, поковыляла вроде бы в сторону выхода, спотыкаясь, почти ничего не видя даже в кружке света чудом выжившего фонаря.
Скрипнули недавно смазанные петли. Гулко стукнула вставшая на место гермодверь. Хрустнул, закрываясь, засов. Послышались удаляющиеся шаги. Затем наступила тишина.
-Нет! – Соня замолотила в дверь, обдирая кожу на ладонях. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Умоляю, не бросай меня! Лена!..
Тьма. Сырой холод, от которого, кажется, на костях нарастает плесень. В неровном, тусклом свете единственной лампочки только кафель, ржавчина, грязь. Истеричный, словно биение сердца, стук срывающихся с переплетения старых труб капель воды. Трубы эти рождаются где-то за пределами бытия, переползают бурыми змеями небольшой освещённый участок длинного, бесконечно длинного коридора, и теряются в плотном, густом киселе мрака. Драгоценными камнями сверкают лезвия сколотых краёв старой плитки. Мечется дрожащий луч фонаря.
Здесь нет людей. Лишь кошмары и городские легенды.
Конфетный король.
На лестнице между восьмым и девятым этажами скучно. Когда ждёшь, время всегда растягивается жевательной резинкой. Валька ёрзает на ступеньках. Холодный бетон медленно, но верно превращает задницу в спрессованный кусок льда, что совершенно не добавляет веселья. Хорошо хоть плеер не забыл. Плеер Валька нашёл. Ну, как нашёл? Пошукал на антресолях и обнаружил его за стопкой кастрюль. Немного стыдно, конечно - до Нового года ещё неделя, а он уже пользуется будущим подарком. Впрочем, в его положении другого выхода не было.
"Но если есть в кармане пачка сигарет, значит всё не так уж плохо на сегодняшний день" - наставляет Виктор Цой. Валька нащупывает в кармане куртки пачку "Магны", поддевает ногтем крышку, убирает руку. Нет. Нужно беречь, и так уже потратился на батарейки к плееру.
Может, конечно, Витя и прав. Может, всё действительно не так плохо? - думается Вальке. В конце концов, он живой, не инвалид, не отсталый... Однако на этом положительные моменты заканчиваются, а дальше сплошняком наползают тяжелые, чёрные, как ожоги от спичек на потолке девятого этажа, проблемы.
В общем-то, всё укладывается в три слова. Идиот, уклонист, бездомный. И во всём он виноват сам. Сам скорешился с безбашенными придурками, начал прогуливать пары. Зачем? Чёрт его знает. Наверное, в качестве мести самому себе и матери за школьные годы, проведённые за учебниками - вместо тусовок и драк за район. Закономерно не сдал ни одного зачёта, забрал документы.
Следом нависла угроза весеннего призыва. «Какой здоровый парень, плечистый, вам хоть в десант!», говорила врачиха на медосмотре.
В десант, как и в армию в целом, Валька не хотел принципиально. Чего там делать? Пусть дурачки деревенские служат, а он дальше будет рассекать по городу с гривой не хуже, чем у AC/DC каких-нибудь. И ни за что не сострижёт. Поэтому остаётся только одно: бежать. Бросить мать с бабушкой, тайком собрать вещи, кассеты с музыкой, дождаться, пока все уйдут на работу, и...
Песня закончилась, Валька отматывает к началу и аккуратно складывает плеер в рюкзак. Поднимается, разводит плечи до приятного хруста, несколько раз приседает. Глядит в окошко между этажами. Во дворе копошатся дети, разноцветные, как леденцы - лиц отсюда не видать, только яркие обёртки-куртки мелькают среди похожих на творожные ломти сугробов.
И вдруг – срываются, как по команде, бегут мимо украшенной на все лады ёлки к огромной снежной бабе, возле которой примостился пухлый, напоминающий перезревший киви в своём мохнатом полушубке, паренёк лет четырнадцати. Они окружают его стайкой птиц-попрошаек, каждый старается протиснуться вперёд, задние ряды напирают, кто-то подпрыгивает, пытаясь увидеть: на месте ли ещё, не ушёл ли? Валька знает, что происходит, наблюдал не раз:
-Дай конфет, Конфетный Король!
-И мне, и мне!
-А мне для сестры ещё...
-Эй, не толкайтесь!
-Я тоже конфет хочу!
И паренёк раздаёт конфеты и сладости. Выгребает их горстями из будто бы бездонных карманов полушубка, высыпает каждому в сложенные лодочками ладони. Карамельки, шоколад, мармелад, даже зефир. Сладкое счастье для всех, даром. Никто не уйдёт обиженным. Детки довольны, пляшут от радости, смеются, благодарят, а он только кивает и улыбается. Он всегда улыбается. Иногда с уголка рта свисает тонкая нить слюны.
Конфетный Король - дурачок. Отсталый. Его папа - вечно пропадающий на работе кондитер, а маму никто никогда не знал. О нём вообще мало чего известно. В школу не ходит, тусуется в Валькином дворе, раздаёт детям конфеты. В праздники - Восьмое марта, Новый год и прочие - помогает отцу, доставляет подарочные наборы сладостей. Сладости, кстати, отличные, хоть и недешёвые, Валькина мама изредка брала у них - очень вкусно. Вот и всё. Даже имя своё ни разу не называл, видать, прозвище полностью устраивает. А может, и сам уже забыл.
-Эй, там! Чего в окно вылупился? - раздаётся снизу.
Валька застывает, сердце с размаху лупится о грудную клетку, а желудок проваливается куда-то в неведомые глубины организма. Неужели бабушка опять вернулась раньше и застукала его? Но спустя долю секунды приходит облегчение, и на лице появляется непрошенная улыбка. Голос-то другой! Перенервничал, придурок.
Позади громыхают шаги, кто-то несётся наверх, перепрыгивая через ступеньку. Валька оборачивается и видит знакомую лысину, покрасневшую на морозе, сырую от растаявшего снега.
-Здорово, Митяй.
-Ты б себя видел, Валёк, - Митяй жмёт протянутую руку и ухмыляется, нагло, как он это умеет. - Я уж подумал, кончишься прямо тут. Чё ты там выглядываешь-то, Конфетного дебила не видел, шоль?
-Жду, пока дети уйдут от него, а то, мало ли, запомнят. Думаю, лучше лишний раз не светиться.
-Ну, хрен знает, как по мне – не должны срисовать... Лады, пускай мелюзга обедать свалит, и двинем. Главное самого дебила не упустить.
Валька возвращается на ступеньки, раскуривает сигарету, пока Митяй ходит туда-сюда по лестничной площадке. Шаг его пружинист, глаза недобро поблёскивают, а кулаки со сбитыми костяшками поочерёдно сжимаются и разжимаются. Вроде только пару дней назад, по слухам, гонял вместе со знакомыми скинхедами в Саратов, на стрелу с хачами, и уже готов к следующему "делу". Вот кого бы в армию, вместо Вальки. Энергии в нём - ковшом экскаваторным не вычерпать, да маловат ещё, семнадцать только будет.
-Чё, Валёк, стало быть, задолбался тут гнить, решил покорять столицу? Порадуешь нерезиновую своими многочисленными талантами?
Митяй знает, как ткнуть, чтобы задеть, но удержаться на тонкой грани и не оскорбить. Вроде и хочется в морду двинуть, а толком не за что, начнёшь кулаками махать - сам виноват окажешься.
-А то, - в тон ему поддакивает Валька. - Чего тут время терять в институте, я лучше сразу туда махну. Бизнес построю, разбогатею и куплю на хрен всю эту дыру.
-Би-и-изнес! Вы гляньте, какой воротила выискался! Небось, в этом, Макдональсе, будешь на кассе стоять, лыбиться как дурак и орать "Сва-а-абодная ка-а-асса!".
Митяй щерится в глупой улыбке, демонстрируя два выбитых зуба, и заливается визгливым хохотом от собственной дурацкой шутки. Он напоминает щенка гиены. Затем, вдруг посерьёзнев, спрашивает осторожно:
-Как думаешь, сколько возьмём?
-Да уж немало, наверное. По праздникам у них дела хорошо идут, я точно знаю.
-Ага, ага... Дак ведь до нового года ещё неделя.
-Ну и что? Многие заранее берут, боятся, что иначе не хватит, хотя, вроде, такого ни разу не было.
-Главное только, чтобы деньги в доме были, - нервничает Митяй. - Иначе я там, сука, всё разнесу!
-Вот поэтому я с тобой и пойду, чтобы не зашиб никого. Тихонько зайдём, посмотрим, а если нет ничего, просто уйдём.
-Конечно, поэтому. И как-то чисто случайно мы делим всё пополам.
-Осади-ка! - поднимается Валька, которому уже порядком надоело слышать подколки в свой адрес. - Мне вообще-то в Москве надо будет на что-то жить.
-Ты б в армейку лучше сгонял, а не бегал от неё, - фыркает Митяй. - А мне, как ни крути, эти деньги нужнее. Кто ещё семье праздник устроит? Батя пропьёт всю зэпэ, как обычно, а мамкиной дай бог на похавать хватает. Затарюсь подарками, едой вкусной, праздничной, может даже на новую косуху останется.
Краем глаза Валька видит, как дети расходятся по домам. Видимо кого-то позвали есть, а остальных мамашки подхватили по инерции. Мамашки - они такие, как стайка голубей. Стоит одной что-то сделать, как другие кидаются повторять. Только Конфетный Король продолжает сидеть на снегу рядом со снежной бабой. Чего он ждёт-то? Втюрился в неё, что ли? Валька хлопает в ладоши, прерывая ленивую перепалку.
-Хорош, Митяй, всё уже обговорено множество раз. Пойдём потихоньку, пока Конфетного короля не упустили.
-Да чтобы этого дебила упустить, надо быть ещё большим дебилом. Двинули.
Перед самым выходом из подъезда Митяй тормозит Вальку и, смущаясь, бормочет:
-Слышь, это самое, я ещё конфет наберу, лады? Для сеструхи младшей. А то она никогда и не пробовала таких.
***
-Эй, Конфетный Король!
Парень поднимает запакованную в ушанку голову. Одутловатое лицо расплывается в улыбке, становится повёрнутым на бок овалом. Ярко-зелёные глаза чисты от любых мыслей и эмоций.
Валька откашливается.
-Слушай, мы с другом, - пихает Митяя локтем в бок. - Хотим купить сладких подарков.
Улыбка становится ещё шире, верхняя губа приподнимается, приоткрывая большие выщербленные резцы, коричневые от сахара и кариеса. "Будто карамельки вместо зубов", думает Валька и чувствует, как по спине взбирается маленький ледяной паучок.
Наконец толстяк отвечает:
-Эта. Вы звоните. Всё дадим. Завтра. Сегодня уже не понесу.
И начинает подниматься, тяжело вздыхая.
-Нет-нет, подожди, нам прямо сейчас нужно, - удерживает его Валька. Отчаянно старается перефразировать так, чтобы понял даже отсталый. - Спешим. Купить сейчас надо. Денег дам сразу.
Для убедительности достаёт из внутреннего кармана куртки отложенные на билет купюры. Несколько секунд Конфетный Король напряжённо думает, затем кивает:
-Пойдём.
Напоследок Митяй двумя ударами разваливает снежную бабу.
***
Странное тянущее чувство растёт у Вальки в груди, пока троица бредёт по району. Неужели это - всё? Сейчас они обчистят кондитера и разбегутся. Митяй пойдёт к своим, а Валька... На вокзал? Уедет в Москву и больше никогда сюда не вернётся?
Они проходят под натянутой между столбов надписью "Здравствуй, XXI век!", задержавшейся уже почти на два года. Идут вдоль длиннющего забора, сплошняком обклеенного объявлениями. Среди обычных "Продам!", "Куплю!", "Сдам!", "Работа!", попадаются забавные, например, накарябанная от руки записка "Преют для жывотных. Адрес Борская 17. Телифо" - а дальше оборвано. Или страшное, висящее уже несколько месяцев "Пропал ребёнок! Мария Баранова, 11 лет. Ушла в школу и не вернулась. Была одета в розовую куртку и шапку, резиновые сапоги с рисунком. Особые приметы:... Любая информация... Вознаграждение...". Неужели он так и не узнает, что это за приют, найдётся ли девочка, неужели больше не увидит этого забора и дурацкой надписи между столбами? Удивительно, больше всего обидно из-за таких мелочей. И, конечно же, жалко маму с бабушкой.
***
Дом они видят сразу, едва только вывернув из-за угла цветочного магазина. Деревянный старый дом, такие сейчас массово сносят ближе к центру города, чтобы поставить на их месте очередную многоэтажку. А здесь на окраине их не трогают, но только пока. Впрочем, этот сильно отличается от большинства двухэтажных гнилушек, его, скорее всего, пожалеют. Розово-жёлтый, обнесённый высоким забором, по которому среди цветочных узоров пляшут расписные птицы, он кажется пряничным домиком, вывалившимся из полузабытой сказки посреди заснеженной улицы паршивого городка.
Конфетный Король отпирает закрытые на здоровенный амбарный замок ворота, и гости проходят во дворик. Здесь ничего особенного: какие-то тюки, коробки, накрытые мешковиной, малиновая "Волга". И несколько пустых клеток виднеются с той стороны дома. Валька хочет спросить у толстяка, для чего эти клетки, но видит рядом с расписанной под хохлому входной дверью табличку: "ул. Борская д. 17". Всё встаёт на свои места. Оказывается, они ещё и питомник держат, как только отец успевает? Потому, должно быть, его и не видел никто - всё время занят. То одним, то другим. Странно только, что в клетках нет собак, да и вообще, как-то здесь тихо, словно захлопнувшиеся позади ворота отрезали их от реальности, от шума машин, шелеста ветра. Валька неосознанно теребит в кармане "Магну". Значит всё не так уж плохо на сегодняшний...
Скрип двери приводит его в чувство. Конфетный Король топчется на пороге, отряхивает с шапки и плеч сахарную пудру снега. Неловко скидывает полушубок, уходит, копошится где-то внутри, затем возвращается и говорит:
-Домой нельзя, тут стойте. Сейчас схожу. Принесу подарочки.
"Подарочки" он произносит так нежно, что Валька едва удерживается от смеха. Митяй же настроен серьёзно.
-Не, слышь, так дела не делаются. Ну-ка, пусти!
-Нет-нет-нет, - мотает головой, словно заводная игрушка, толстяк. - Нельзя, папа будет ругаться.
Валька придерживает готового уже сорваться Митяя, осторожно подходит ближе к готовому в любой момент захлопнуть дверь дурачку и говорит как можно мягче:
-Послушай... Папы же сейчас нет дома?
-Ну, нет.
-Можно, пожалуйста, мы зайдём ненадолго? Он не узнает.
-Узнает, - с сомнением в голосе тянет он, но Валька чует слабину и продолжает давить.
-Да точно тебе говорю, не узнает. Тут ужасно холодно, пусти погреться. Тем более, друг мой без шапки. Заболеет ещё, родные ругаться будут.
-Ладно, - сдаётся толстяк после непродолжительной борьбы.
***
Внутри ощущение нереальности лишь усиливается. Разноцветные, изрисованные безглазыми тощими монстрами стены, пол, потолок. Видимо, над забором и дверью трудился отец, отдав на откуп сыну внутренности дома. Всюду стопки книг. Жюль Верн, Андерсен, Конан Дойл. Математика за первый класс, былины. Пахнет печеньем, корицей, яблоками. Рот наполняет слюна. Валька уже не помнит, зачем он пришёл, ему хочется только одного: есть.
Митяй больно пихает локтем под рёбра, и говорит Конфетному королю:
-Слышь, где у тебя тут поссать можно?
-А?
-Да, точно, мой друг в туалет хочет, - спохватывается Валька. - Где он у вас?
-А-а. Там, в коридоре. Слева. У лестницы в подвал.
-Угу, - кивает Митяй и вразвалочку удаляется по указанному направлению. Теперь дело за Валькой.
Он натягивает самую дружелюбную улыбку, на какую только способен, и как бы невзначай интересуется:
-А ты марки не собираешь, часом? Чем вообще увлекаешься?
Немного смутившись, Конфетный Король шепчет:
-Пуговицы.
-Что?
-Пуговицы собираю.
-Ух, здорово! Вполне достойно, чего ты. Некоторые, вон, пивные крышки коллекционируют вообще. Так что всё в порядке.
Валька замолкает. Некоторое время они стоят в тишине. Но это не простая тишина. Конфетный Король переминается с ноги на ногу, пыхтит, принимается вдруг грызть ногти и всячески демонстрирует, что очень хочет продолжить разговор. Помариновав его, Валька проявляет великодушие:
-А что, может, покажешь свою коллекцию?
-Конечно! Пошли ко мне!
-Айда, - вполне искренне улыбается Валька.
В комнате, среди изрисованных кривоватыми волнами стен, и свисающих с потолка кожаных ремешков, они садятся на пол, и Конфетный Король берёт в руки небольшую деревянную шкатулку. Он держит её бережно, словно мать - своего младенца.
-Можно возьму? - интересуется Валька.
Но в ответ получает категоричное:
-Нет.
-Ладно, дело твоё.
Крышка приподнимается, и толстые пальцы извлекают первую драгоценность: самую обычную серо-коричневую пуговицу. Должно быть, от пиджака, предполагает Валька. И тут же получает подтверждение:
-Отец пиджак носил.
-Долго?
-Семь лет, - отчего-то произнесённая Конфетным Королём фраза звучит так гордо, словно это целиком и полностью его заслуга.
Где-то по дому сейчас бродит Митяй, пытается найти тайник, заначку. Когда найдёт - возьмёт деньги и якобы вернётся из туалета. Вернётся же? Не прокрадётся тихонько к выходу, подставив напарника? Ему ведь так нужны эти деньги. Им обоим...
-А вот эту, - тускло блестит в дневном свете круглая латунная пуговица с чеканной звездой, внутри которой угадываются очертания серпа и молота. - Сам нашёл.
-Ого, быть не может, это ведь с кителя милицейского! И где же ты её нашёл?
-На свалке...
-Круто, ты настоящий коллекционер, который не боится трудностей!
Конфетный Король заливается краской. Застывает на несколько секунд, а затем, будто решившись на отчаянный шаг, судорожно дёргает головой и, запустив руку на самое дно шкатулки, выуживает оттуда маленькую розовую пуговичку. Овальную, похожую на таблетку. Явно от какой-то детской курточки. В затылок Вальке вонзается ледяная иголка. Он и сам не понимает, почему, но отчётливо ощущает, что с этой пуговицей что-то не так.
-А эту мне дала одна девочка, - произносит Конфетный Король, сверля мгновенно вспотевшего Вальку ясным взглядом зелёных, как яблочный мармелад, глаз.
Валька завороженно смотрит на розовый кусочек пластика, тонущий посреди пухлой ладони.
"Пропал ребёнок!"
Горло болезненно сжимается, очень хочется кашлять, но что-то, какой-то сигнал изнутри, из подсознания, останавливает, приказывает замереть.
"Мария Баранова, 11 лет"
Взгляд цепляется за кожаные полоски, свисающие с потолка. Теперь Валька понимает: это собачьи ошейники.
"Была одета в розовую куртку"
Где-то в глубине дома раздаётся пронзительный вопль Митяя и обрывается на середине, оставляя, звенящую тишину.
Яблочно-коричный флёр усиливается.
-Папа вернулся, - хихикнув, сообщает Конфетный Король.
***
Нужно что-то делать, как-то спасаться. Валька потихоньку подбирается, готовится к прыжку, одновременно гадая, понял ли что-нибудь Конфетный Король, уставившийся перед собой в пол. На губах его извечная улыбка, тело слегка покачивается, будто в такт какой-нибудь беззвучной музыке. Можно просто выскочить в окно и убежать. Если двигаться быстро, толстяк не успеет ничего сделать. Наверное. Да - без вещей, без ботинок, даже без куртки. Зато живой. Но... Где-то там Митяй. И, при всех своих недостатках, уж он бы Вальку точно не бросил, не в такой ситуации. Поэтому выбора нет.
Резко, словно распрямившаяся пружина, Валька вскакивает, ударом ноги выбивает из жирных рук шкатулку и валит Конфетного Короля на пол, не давая опомниться.
-Где Митяй?
-Чего?
Ответ неверный. Валька изо всех сил бьёт толстяка в лицо. Тот вскрикивает от неожиданности, из свёрнутого на бок носа медленно течёт что-то густое и тёмное. Слишком густое и тёмное для крови. По комнате разливается запах какао и шоколада.
Это неправильно. Совсем неправильно. Так не бывает. Но у Вальки нет времени на размышления.
-Где мой друг, сука?
-В подвале, - бубнит толстяк, жадно слизывая текущую из носа жижу. - С папой играет.
Валька пинает его под рёбра и уходит.
***
Вот и дверь в подвал. Приоткрыта. За ней - тишина. Что там происходит? Может, всё-таки убежать? Нет, сжимает кулаки Валька, так не пойдёт. Нащупывает в кармане "Магну". Значит всё не так уж плохо... Посмотрим.
С каждым шагом, с каждой ступенькой усиливается невыносимо-сладкий запах. От него в горле начинаются спазмы, и Валька заходится в кашле. Наконец последняя ступенька преодолена, и он застывает перед второй дверью... Полностью сделанной из овсяного печенья с вкраплениями шоколада.
-Что за херня, - сам собой вырывается шёпот, Валька трёт глаза и наваждение исчезает.
Обычная деревянная дверь, она отворяется со скрипом, и захлопывается за спиной. Щёлкает замок, отставляя незваному гостю только один путь. Вперёд.
Здесь нет окон. Одиноко свисающая на проводе лампочка с трудом освещает просторное помещение без мебели. Пустая коробка. Пещера.
В тёмных углах колышутся тени. Странно, здесь неоткуда взяться ветру, лампочка висит неподвижно, однако краем глаза Валька нет-нет, да и зацепит какое-то шевеление, замирающее, стоит только повернуть голову.
Смесь всевозможных запахов дурманит, заливается в голову через нос, уши, глаза, закупоривает всё патокой, тягучей и приторной, оглушает Вальку, заставляет упереть руки в колени и около минуты тяжело, с хрипом глотать воздух ртом. Ему кажется, что с каждым вдохом лёгкие наполняются жидким сахаром, который потом затвердевает внутри, постепенно лишая возможности дышать.
Он не сразу видит у дальней стены неподвижное тело в камуфляжных штанах и вязаном свитере. Знакомая лысина поблёскивает от выступившего пота. «Наверняка, его голова сладкая, как леденец», мелькает странная мысль, и Валька пугается этой мысли.
С потолка по стенам стекает мёд, неспешно скользят вниз ветвящиеся жёлтые щупальца. Они манят, переливаются в скудном свете, и, кажется, будто светятся сами, изнутри, словно медузы. Так и хочется припасть к ним ртом и жадно, причмокивая, всасывать в себя сладкое золото…
-Нет-нет, я тут не за этим, - трясёт головой Валька, и медовые водопады становятся подтёками, темнеющими на бетонных стенах. Валька хрипло выдыхает. Теперь можно двигаться дальше.
Он медленно подходит к товарищу, переворачивает его на спину и... С криком отшатывается. Лица нет. Совсем. Вместо лица теперь - розовая мягкая вмятина, пахнущая зефиром, и в этом месиве виднеются зубы. Зубы? Нет – лишь желтоватые половинки засахаренного арахиса.
-Я сошёл с ума? – шёпотом спрашивает сам у себя Валька и глупо хихикает. Тело Митяя выскальзывает из ослабевших рук, плюхается в натёкшую из ран лужу малинового варенья.
За спиной слышится шорох, Валька резко оборачивается и вскрикивает от неожиданности и страха.
из спрятанного в стене прохода… Прямо из стены, меся ладонями тесто, из которого она состоит, вылезает, словно вылепляет сам себя, человек.
Сердце пропускает удар. Живот заполняется мороженым, а ноги будто прирастают к полу. Дыхание становится частым и прерывистым. Неужели это и есть папа Конфетного Короля?
Он высокий и очень худой, полная противоположность своего отпрыска. Сырая, блестящая кожа цвета бетона, макушка царапает потолок. Руки походят на иссохшие ветки дерева, они волочатся по полу, настолько длинные, что кажется, будто он может дотянуться до противоположного угла подвала. Движения его резкие и какие-то угловатые. Больше всего этот человек напоминает паука.
Валька отступает назад, медленно пятится до тех пор, пока не упирается в стену. Всё. Бежать некуда. Сейчас паук схватит его своими лапищами и убьёт, как убил Митяя, проломит голову и будет пировать на костях. Больше всего хочется сжаться в комочек и рыдать от страха и безысходности.
Через карман чувствуется твёрдый уголок «Магны». Значит всё не так уж плохо…
Нет! Нельзя сдаваться! Валька с криком бросается вперёд. Врезается головой и плечом в твёрдый живот, сносит преграду, сам катится по полу, пребольно ударяясь спиной. Отлежаться бы, перевести дух, но времени нет, он, кряхтя, поднимается и бредёт к темнеющему впереди прямоугольнику выхода. Позади, издавая сдавленный сип, корчится на полу паук, сучит своими жердями, словно в припадке, и Вальке хочется думать, что он так и останется лежать, не сможет подняться, как перевернутая на спину черепаха, но разум подсказывает, что это не так. Надо спешить.
Вот и дверь. Её поверхность бугриста, изрыта трещинами. Темнеют вкрапления шоколадной крошки. Ручка крошится под пальцами, аромат свежего овсяного печенья воскрешает в памяти картины беззаботного детства.
Валька тянет дверь на себя, и она отворяется медленно и неохотно, её будто придерживают с той стороны. Нет, это просто наваливается невыносимая усталость, накатывает волнами, играет на стороне паука, стараясь помешать двигаться, бороться. И всё-таки дверь открыта. Свобода! Сейчас он, наконец, покинет это странное и страшное место, побежит скорее домой, а затем, вместе с мамой в милицию, и плевать, что придётся объяснять, как именно они здесь оказались.
Но тут проём перегораживает широкая, практически круглая фигура, из тени выплывает лицо Конфетного Короля, злое, сморщенное, точно печёное яблоко.
-Помоги, - хрипит Валька, хватаясь слабеющими пальцами за пропитанную натёкшим из разбитого носа шоколадом, скользкую от него, кофту.
Конфетный Король не отвечает. Он огромен, с каждой секундой он раздувается, словно кулич в духовке, заполняет своим телом узкий проём, как приторный смрад заполняет сознание, вытесняя любые потуги размышлять здраво, пропитывает собой мышцы, лишая их сил, подавляет робкое сопротивление агонизирующего разума.
-Пожалуйста, - шепчет Валька, чувствуя, как дрожат ослабшие вдруг ноги. По щекам катятся слёзы, он слизывает их, вздрагивает, чувствуя вместо соли яблочный сок.
Конфетный Король молчит. Губы, две мармеладные гусеницы, кривятся в счастливой улыбке.
Позади нарастает хриплое дыхание паука. На плечи ложатся костлявые ладони, длинные чёрные ногти впиваются в плоть, но Валька не чувствует боли, он уже ничего не чувствует, кроме бесконечной усталости, кроме раскаяния в опрометчивом своём решении сбежать из дома, кроме желания попробовать уже все эти столь долго дразнящие ароматами сладости. Огромная, непреодолимая сила увлекает назад и вниз, и он подчиняется её воле. Через мгновение он оказывается на полу и видит над собой маленькую, с редкими клочьями волос, голову паука. Веки его сомкнуты и перехвачены широкими стежками грубых ниток, безгубый рот приоткрыт, длинный, словно у рептилии, язык беспрестанно облизывает бурые дёсны. Но Вальке плевать на паука, он смотрит выше, на потолок, туда, где плещется, вопреки всем законам физики, медовое озеро, тянется вниз янтарными пальцами, и Валька тянется к нему навстречу, широко открыв рот, мечтая лишь только попробовать это переливающееся великолепие, ощутить это приторное торжество на вкус хотя бы кончиком языка, и в этот момент мир вокруг поглощает мягкая убаюкивающая темнота...
***
Он дожидается, пока Папа возьмётся за дело, и только после этого входит в подвал. Раньше нельзя - прогонит. Толстые шерстяные носки тихо чавкают по малиновому варенью из головы того парня, что сначала казался другом, а затем вдруг наорал и ударил. К счастью Конфетный Король не чувствует боли, Папа об этом позаботился.
Пухлые пальцы зачерпывают стекающий по стене мёд и отправляются в жадно распахнутую розовую бездну рта. Язык проворным мокрым червём проходится по всем складочкам кожи, по ногтям, слизывая всё до мельчайших капелек. Глаза закатываются от удовольствия. Вот уже почти четырнадцать лет Конфетный Король питается только сладостями, но это ему ещё нисколько не приелось. Каждый раз вкусно, как в первый. И живот, вопреки заявлениям тёток с соседнего двора, не болел ни разу. Как и зубы.
Подобравшись поближе, он садится немного позади и сбоку от Папы, так, чтобы всё видеть. Ему нравится наблюдать за Папиным трудом. Несколько лёгких, едва заметных надрезов - и бежевая, сахаристая, будто бы яблочная, кожица, поддетая ножом или ногтем, легко отделяется, обнажая тонкую прослойку жёлтого зефира, под которым скрывается густая, волокнистая, ярко-алая пастила. Оглушительный клюквенный запах перебивает все прочие ароматы, и Конфетный Король опять начинается захлёбываться слюной. Чтобы не наброситься на это пиршество, приходится надкусить собственный палец и тихонько посасывать горячий шоколад, медленно вытекающий оттуда.
Тем временем, Папа аккуратно, как только он умеет, извлекает из глазниц паренька два больших, круглых, с чёрными точками внутри зелёных кружков, леденца и кладёт их отдельно. Такие особенно ценны. Затем упирается в образовавшиеся розовые дыры большими пальцами и без видимых усилий разламывает голову пополам, словно шоколадное яйцо. Человеческое тело становится очень податливым, когда за него берётся Папа. Внутри, за тонким слоем пастилы и твёрдой сахарной скорлупы, прячется сероватый комок спрессованной сладкой ваты. Неровности на её поверхности образуют сетку извилистых морщин. После того, как все составные части разложены в соответствующие кучки, Папа запускает ладони в живот, раздвигает его в стороны, словно занавески, хрустят, крошатся сахарные рёбрышки...
Поздним вечером, наевшись до отвала, Конфетный Король сидит на подоконнике в своей комнате и слушает музыку на плеере, найденном среди вещей недавнего гостя.
- Перемен требуют наши сердца... - поёт в наушниках неизвестный, но буквально за пару минут ставший таким родным голос.
Конфетный Король не понимает, о чём эта песня, как и все прочие на этой кассете, однако ему определённо нравится такая музыка, она заставляет ощущать что-то помимо голода и радости, заставляет думать.
Кто такой Папа и почему он не выходит из подвала? Как он превращает всё в сладости? Что будет, когда Папа умрёт? Может ли он умереть? Хорошо ли они поступают со всеми этими людьми и животными? Множество вопросов роится в голове, не знавшей прежде и одного...
А затем песня заканчивается, и мысли утекают через какую-то невидимую щель, а пустота наполняется привычным густым киселём. Конфетный Король встряхивается и топает спать. Завтра новый день, можно будет опять радовать лакомствами детишек во дворе, и, разумеется, есть самому. Простая и понятная жизнь, что ещё нужно?
Конфетный Король натягивает одеяло до подбородка, счастливо улыбается и закрывает глаза.
Странная история, случившаяся со мной в ноябре, или жизнь, друг и самая обыкновенная дверь
- Слушай, Максон, у меня на спине шишка какая-то, - Пашок сидел на ковре возле пухлого старого дивана, всячески пытаясь извернуться и почесать между лопаток. – укусил кто, что ли, клоп какой-нибудь....
Я чуть не подскочил в кресле. В квартире всегда чисто и прибрано – спасибо родительской дрессировке – и уж точно никаких клопов, тараканов, пауков или ещё кого, кто теоретически мог бы куснуть, у меня не водилось ни одного дня. А значит…
- Ты опять дерьмо какое-то влупил, что ли? Попробуй только, мигом вылетишь с хаты, - я состроил суровую рожу и погрозил кулаком.
- Максон, ты же знаешь, я уже месяц как стёклышко.
На меня глянули два честных-честных глаза. Радужки отличались цветами. Светло-голубая левая, цвета разбавленного неба, и оливково-зелёная правая. Гетерохромный чертяка вечно забирал лучших девчонок, хотя, конечно дело тут не только в глазах. Поджарое тело, харизма свободолюбивого раздолбая и доступ к веществам - что ещё нужно, для окучивания пьяненьких клубных тусовщиц толпами?
Пиликнул смартфон, мессенджер ожил спустя полтора дня молчания. Я отмахнулся отПашка с его спиной и шишкой, побыстрее ткнул на призывно светящуюся единичку внутри синего пузыря. Надя. Любимая.
"Максим, привет. У меня ещё ни разу не было такой ситуации, как сейчас, и я даже не знаю, что сказать тебе..."
Начало уже хреновое.
"....Во-первых, по твоей просьбе. Займ мне не оформили. Не буду вдаваться в подробности, но не удалось, извини. Если что, я нисколько не сомневаюсь в том, что ты бы мне всё вернул, дело не в этом, просто, ну, не вышло..."
Я зажмурился с такой силой, будто хотел выдавить себе глаза собственными веками. Темнота быстро обросла цветастыми заплатками. Всё-таки придётся продать смартфон. И, наверное, кресло. Воздух, шипя, протиснулся между сжатых зубов.
- Эта херня, кажись, побольше стала, - подал голос Пашок. - и чешется жутко.
"Эта херня" была последним, что меня сейчас волновало.
"...Но самое главное, почему я не отвечала тебе так долго, почему мы в целом так редко стали общаться, почему тебе, возможно, казалось, что я какая-то не такая в последнее время - я так больше не могу..."
Кто-то понизил громкость внешнего мира до минимума. Я остался наедине с длинным, нехарактерно длинным для любительницы дробить каждую фразу по слову сообщением.
"...И дело ведь не в тебе, как бы шаблонно это не звучало. Однако и не во мне. Всё дело в нём. Думаю, ты и сам понимаешь..."
Буквы вдруг зашевелились, как маленькие жучки, строчки переплелись в косу и завернулись спиралью, уходящей вглубь экрана. На защитное стекло капнуло.
- Максон, я её вижу. Просто так, краем глаза, даже без зеркала, вот настолько здоровая, - пробился издалека голос Пашка.
"...Ты мне всё ещё очень нравишься, наверное, я бы даже могла сказать слово на букву Л, но пока он рядом, у нас ничего не выйдет..."
- Максон, она твердеет походу.
"...И если ты готов смириться с таким образом жизни, когда в твоих силах всё изменить, то я, извини, нет..."
- Максон, чёто мне страховомалость.
Лепетания Пашка размазывались по ковру где-то на полпути ко мне. Взгляд пьяным фигуристом скользил по комнате, на автомате выделяя наши с Надей вещи.
"…Надеюсь, однажды ты вспомнишь, что твоя жизнь – твоя, но на данном этапе наши дороги расходятся. Прощай."
Смартфон выскользнул сквозь ослабшие пальцы, ударился о ковёр, отлетел куда-то.
- Максон…
- Чего тебе! – заорал я как-то больше отчаянно, чем зло.
Он подполз ко мне на четвереньках, как провинившаяся собака к хозяину. Ткнулся спиной в безвольно повисшую руку. Пальцы ощутили сухой жар, шершавая поверхность царапнула кожу.
Я присмотрелся и вздрогнул. Ледяные клычки прикусили за шею, вызвав мурашки. Ровнёхонько по линии позвоночника Пашка, под лопатками пульсировал мясной комок размером кулак. Округлый, похожий на нераспустившийся бутон тюльпана, со швами каких-то прожилок. Кожа с него отслаивалась тонкой плёнкой, словно Пашок обгорел на солнце, скатывалась в сероватые комочки, и обнажала тёмно-розовую плоть, грубую, заветренную и потрескавшуюся, как древесная кора.
- Это ещё что?
- Так я тебе уже битый час твержу! Максон, Максик, Максимушка, друг, спасай! Что ж мне делать-то? Это ведь не может быть рак, нет? Аллергия, наверное, какая-нибудь, рак вроде так быстро не растёт… Но почему тогда только в одном месте? И каким вообще образом…
Не в силах больше выносить его и его нытьё, я стал одеваться. Подыскал чистые носки, влез в джинсы. На хер всё и всех.
- Ну, Максон, ты куда? Мне чего с этим делать-то? Скажи же странная херня.
Отцовский кожаный ремень привычно перетянул мочевой пузырь. Смартфон обнаружился под диваном.
- Странная. Тебе бы врачу показаться, хэзэ, какому. Возможно сразу патологоанатому.
Дрожащие пальцы не слушались, молния куртки больно прищемила шею.
- Да не могу я в больничку, - простонал Пашок. - И ты знаешь это не хуже меня.
Он до одури боялся, что, стоит только переступить порог любого госучреждения, как его тут же загребут и посадят. В общем-то, было за что. Но сейчас-то речь не о простуде.
- Ну и сдохни тогда, идиот, чего ты от меня-то хочешь?
Я завязал шнурки и, хлопнув дверью, выхаркнулся в мир.
***
Порыв ледяного ветра налетел решительно и неукротимо, нашпиговал щёки невидимыми иглами, высек из глаз по слезинке. Я не противился. Нужно было немного остыть, и холодные ноябрьские улицы услужливо предложили мне себя.
Всю неделю в городе лили дожди, автомобили боролись с потоками воды, а пешеходы – с потоками серовато-бурой жижи. Я продирался сквозь поток серовато-бурых одинаковых курток и пальто, переходил какие-то реки дорог под вой гудков машин, цеплял плечами столбы до тех пор, пока не вышел на пешеходный мост.
По-хорошему, назвать эту конструкцию мостом было бы оскорблением для мостов: пяток толстых досок на ржавых опорах, перекинутых через дорогу, да жидкие перила. Здесь мы с Надей впервые поцеловались, и тогда это казалось ужасно романтичным. Глаза защипало, я фыркнул, отгоняя воспоминания. Внизу шипела вода, и рычали машины. Впереди, дальше домов и улиц, рябило зеркало озера. В интернете писали, что, если ливни затянутся, его уровень поднимется до «критической отметки». Никто не говорил, что это значит. Я представил, как взбешённые воды возвращают себе контроль над планетой и пожирают землю, людей, здания, Надю, меня, Пашка. Пашок…
Пашок всегда был бедовым. Как и писала Надя, всё дело именно в нём. За пять лет нашего знакомства Пашок совсем не изменился, каким-то непостижимым образом умудряясь влипать в неприятности на ровном месте. Он уходил за сигаретами, а возвращался на следующий день, в порванных шмотках и с разбитым лицом, вкладывал последние деньги в финансовые пирамиды и, конечно же, терял их, дрался с охраной в клубах, ездил на стрелки с кавказцами, трахал чужих жён. Я же, как верный оруженосец своего Дон Кихота, не имел иного выбора, кроме как расхлёбывать всё, что он заварил на этот раз. Иногда это бывало забавно, иногда страшно и больно, пару раз лишь чудо спасало нас от участи быть расфасованными по пакетам.
Совсем плохо всё стало, когда Пашок вообразил себя криминальным авторитетом. Связался с мутными типами из Питера, заказал партию какого-то дерьма, передал немаленькие деньги. И больше этих типов никто не видел. Здесь моя жизнь окончательно разошлась по швам. Академический отпуск и затем окончательный уход из универа, ссоры с родными, вторая работа, кредиты, займы, долги. Пришлось продать новенький компьютер, некоторую мебель. Пашок клялся, что вот-вот всё наладится, и уж тогда-то заживём, а сам пропадал по каким-то бомжатникам, набитым татуированными отбросами, возвращаясь то невменяемым, то без зуба, то из реанимации.
Права была Надя, правы были родители, правы были все давно уже бывшие друзья, в один голос твердившие, что он тянет меня на дно, что я должен двигаться дальше и сжечь этот мост. Я и сам это понимал. Но не мог. Что-то удерживало меня возле этого, как выразилась однажды мама, «конченного», но такого обаятельного человека, и только я знал, что именно. Дело в том, что Пашок, прямо как кино, однажды спас мне жизнь. Тогда мы и познакомились. Но разве не вернул я должок за столько лет верной службы?.. Наверху сверкнуло, загрохотало. Я кое-как оторвал примёрзшие ладони от перил моста и поспешил в огромный стеклянный куб торгового центра.
Чай из автомата оказался действительно горячим, приходилось постоянно перекладывать пластиковый стаканчик из одной руки в другую, пока я пробирался к последнему незанятому столику у панорамного окна. Обогнал парочку, двигавшуюся тем же курсом, сел. Попытайте удачу этажом выше, ребятки, там тоже хорошие виды. Я отхлебнул кипятка и глянул в окно. По сизому небу тащились беременные дождём тучи, набрякшие их животы были готовы вот-вот разойтись, пролиться на землю прозрачной кровью. Должно быть, они чертовски устали нести эту тяжесть. Прекрасно их понимаю. Как же я устал нести эту тяжесть.
Дзынькнул смартфон, отсчитал десять процентов заряда до очередной смерти. Удивительно: всего три часа на проводе - и будет, как новенький. Есть ли способ так же перезарядить "севшего" человека?
Я набрал маму – понял, что вдруг соскучился. Потянулись гудки. Первый. Второй. Пятый. Щелчок, шуршание микрофона.
- Ене не ам, - послышалось в трубке вместо приветствия.
Что ещё за шифры?
- Повтори, не понял.
- Говорю, денег не дам, даже не проси!
Возможно, я что-то ответил. Может быть что-то грубое. Большой палец дрожащим слизнем дополз до красного кругляша, вдавил его с такой силой, что побелели костяшки. А может?.. Два этажа вверх, затем шесть вниз, метров тридцать, наверное, будет, потолки здесь высокие. И никаких больше проблем. Впрочем, наверняка выход на крышу закрыт.
Домой я вернулся ночью. Слонялся без толку по улицам, шатаясь точно зомби и пугая одиноких девушек. Щёлкнул замком закрывая, дотянулся до выключателя. Света не было. В темноте что-то шуршало.
- Что со светом? – спросил я в никуда.
- Я выкрутил все лампочки.
- Нахрена? Совсем кукуха поехала?
- Я просто, как бы сказать… Не хочу, чтобы ты меня таким видел.
Говорил Пашок смущённо, будто не до конца веря собственным словам.
- Завтра с утра я всё равно тебя увижу, придурок.
- Да понимаю я, тогда это показалось хорошей идеей, а теперь… Короче, я на диване тут, подходи. Сам, наверное, не встану.
Провал дверного проёма чернел впереди. Чтобы не тратить остатки заряда смартфона, я не стал включать фонарик и двинулся по тёмной комнате наощупь. Вскоре колени ткнулись в диван. На белых простынях угадывался силуэт человека, но какой-то неправильный, будто с лишними деталями. Я вытянул руку и, спустя пару секунд липкой пустоты, ладонь врезалась в живое препятствие. Пашок лежал на животе и тяжело дышал. Его бил озноб, горячая и сырая спина легко проминалась под пальцами, вздрагивала, как студень. Мясной бутон начал раскрываться, но вместо цветка оттуда параллельно спине, словно шляпка гриба, лезло что-то плоское, твёрдое, как доска.
- Жесть, - я до конца не мог поверить в происходящее.
- Короче, Максон, давай, если завтра не станет лучше, поедем в больничку.
Ну, хоть так. Кажется, любому человеку на планете было бы очевидно, что лучше не станет, и только Пашок ещё пытался упорствовать в своём порождённом страхом упрямстве.
- Договорились.
- Ну всё, дружище, я спать, сорри, что-то мне нехорошо.
- Во что ж ты опять меня втянул, болезный? – спросил я в пустоту. – Спокойной.
Наощупь добравшись до кухни, я бухнулся на стул и зачем-то набрал Надю. Трубку взяли на втором гудке. Раздался мужской голос:
- Она просила передать, чтобы ты не звонил сюда больше.
- Здравствуйте, Александр Дмитриевич, - только и смог пробормотать я.
Мы помолчали. Он глубоко вздохнул и, понизив голос, произнёс:
- Слушай, Максим, помиритесь, а? Не знаю, что там за ситуация, но ты Надюше очень дорог, я же вижу. Ну, пойди ты ей навстречу, или, не знаю, обсудите по-хорошему всё, найдите компромисс. Дело, конечно, твоё, парень ты уже взрослый, но если что, всё-таки дай знать.
Он отключился, затем выключился и смартфон, оставив меня в темноте и тишине, наедине с накопившимся. Наконец, плотину прорвало, и я зарыдал. В голос, с соплями и прочей радостью. Кажется, там же, за столом в какой-то момент и уснул от усталости.
***
Снилась мне Надя. Она стояла на деревянном пьедестале посреди поля высокой, по пояс, травы. Звала к себе. Величественная, неколебимая, словно древний идол, божество, которому можно лишь молиться и поклоняться. Длинные рыжие волосы рассыпались по плечам и груди обнаженными нитями судьбы. Я упал на колени, и заплакал, и умолял её о прощении. И она, улыбнувшись, милостиво согласилась. А затем её голова треснула, будто яйцо, и скорлупа черепа вместе с волосами, кожей, глазами осыпалась внутрь, в чёрную бездну, откуда выбирались трепещущие перепонки лепестков, твердеющих на ветру, покрывавшихся горячей шершавой корой, и нетронутой оставалась лишь нежная улыбка тонких губ, всё зовущих, зовущих, зовущих... Я закричал и проснулся.
***
Полдень застал меня в весьма интересной ситуации.
- Максон, я всё понял, всё понял! Ни в какую больничку не пойдём, я знаю, что делать. Ты мне только помоги малость.
Пашок ползал по комнате на четвереньках в поисках штанов, пока я стоял в дверях и тихо охреневал, иногда щипая себя за руку в надежде, что ещё сплю. Но я не спал. Периодически Пашок что-то задевал, что-то ронял, матерился от боли, но это нисколько не уменьшало его лихорадочной энергии. Он походил на огромную черепаху, с той лишь небольшой разницей, что вместо панциря у него на спине располагалась… Дверь.
Самая обычная деревянная дверь, безо всяких изысков, резьбы и прочей мишуры: крашеное белое полотно, круглая ручка, петли. Крепилась она к спине Пашка намерзкого вида приплюснутую опухоль фиолетово-красного цвета, с черноватыми прожилками сосудов. Я не выдержал, подошёл, прикоснулся. Под пальцами зарябили древесные волокна, дефекты краски, царапнула шляпка кривовато вкрученного в крепление петель шурупа. Дверь. Самая обыкновенная, дешманская. Как? Откуда?
- Паш, ты как вообще? – неуверенно спросил я.
Он немного приподнялся, явил раскрасневшееся, но отчего-то довольное лицо. Показал большой палец.
- Отлично! Немного устал, конечно, так ползать, но ничего, потерплю, недолго осталось. Давай, собирайся уже, чего застыл?
- Паш, не дури, давай я щас телефон подзаряжу и вызову врача. Хотя, тут, наверное, лучше сразу учёных…
- Не-не-не, ни за что! – он яростно замахал руками. – Никаких учёных! Я тебе говорю: я всё понял, вот увидишь.
- Но…
- Макс, - перебил он меня. – Я знаю, как это выглядит со стороны, но прошу, поверь мне. Давай, дружище, это будет ещё одно приключение, и оно будет только для тебя.
Он протянул руку. Разноцветные глаза заглядывали прямиком в душу.
- Хрен с тобой, - сдался я.
Через полчаса мы смогли выйти на улицу. Спускаться с пятого этажа оказалось непросто: распрямиться Пашок не мог, слишком болезненно дверь начинала тянуть спину, так что вариант с лифтом отпадал, оставалась лестница. Разворачиваться в узких пролётах мы наловчились только ко второму этажу, и выглядело это, как настоящее акробатическое шоу. Вывалились из подъезда краснющие, потные и злые. Пашок злился на отсутствие в старойдевятиэтажке грузового лифта, а я злился на Пашка.
Дальше дела пошли на лад: на улице всем было плевать на парня, тащившего куда-то дверь, и мы спокойным черепашьим шагом двигались к неизвестной мне цели. Люди скользили мимо, иногда уступая дорогу, машины снижали скорость, стараясь не обрызгать, и лишь ветер бесновался по-старому, но к этому мы были готовы: я сумел убедить Пашка надеть куртку задом наперёд, и даже смог застегнуть самый низ молнии. Спустя два квартала мы свернули во дворы, протиснулись сквозь шеренгу гаражей, и ко мне пришло понимание.
- Паш, мы что, идём… Туда?
Он улыбнулся.
- Долго же до тебя доходило.
Стоявшая на холме высотка на двадцать этажей по задумке должна была дать жизнь новому району, современному, модному. Начать следующий этап в жизни города. Но случился кризис, закрылись два крупных завода, и вместо бурного роста город зачах. Люди уезжали, бизнесы кочевали по области, тут и там вспыхивали бандитские разборки в стиле девяностых. А стройку забросили. Почти уже готовый дом остался надгробием, реквиемом по несбывшимся надеждам не только чиновников, но и простых людей. Именно там, будучи бунтующим подростком, я любил проводить время. Именно там всё и случилось пять лет назад.
***
Было мне тогда девятнадцать, тот самый подростковый бунт уже шёл на спад, но временами я всё же любил уйти из дома и день-другой шляться по клубам, тусовкам и просто разным заброшкам. Недостроенная высотка нравилась мне за восхитительный вид, открывавшийся с крыши. Весь город на ладони. А какие закаты! Девчонки, которых изредка удавалось туда затащить, неизменно оставались в восторге.
В тот день я просто слонялся по коридорам, от нечего делать попинывая стены и швыряя из пустых окон обломки кирпичей, как вдруг услышал какие-то сдавленные крики этажом выше. Я быстро поднялся, нашёл нужную квартиру и застыл. Трое подростков в сапогах на толстой подошве и одинаковых кожанках с капюшонами пинали грязного, бомжеватого вида мужичка. Лицо его раздулось, рука была неестественно изогнута, и каждый новый удар орошал пол и стены россыпью кровавых капель. Самым страшным было то, что никто из подростков не смеялся, не подначивал остальных, всё происходило в полной тишине. Это было не издевательство над слабым, не бравада вседозволенностью – это была казнь.
Мужик вдруг заметил меня.
- Помоги, - прохрипел он, и парни синхронно повернулись ко мне.
Адреналин ударил в голову, я развернулся, через мгновение оказался на лестнице, но запаниковал и почему-то рванул не на выход, а вверх. Позади слышался топот трёх пар сапог. Они догнали меня на девятнадцатом этаже, затащили в одну из квартир, принялись избивать. Сломали нос, выбили клык. Я плакал и умолял отпустить, клялся молчать до гроба, но не получал ответа. Точно так же, как и в случае с мужиком, никто из них не произнёс ни слова.
В какой-то момент я почти перестал чувствовать боль и сопротивляться. Сознание уплывало. Тогда-то, как чёрт из табакерки, не пойми откуда выскочил высокий бритый парень с металлическим прутом в руке, налетел на «капюшонников», сшиб одного, пнул в живот второго. Последний попытался ударить, но тут же сам получил по лицу. Бритый замахнулся арматурой, подростки дрогнули, и точно так же молча побежали прочь. Торопливый топот удалялся, пока не исчез совсем. Парень ещё несколько минут слушал, не вернутся ли они с подмогой, затем бросил арматуру и подошёл ко мне.
- Пашок, - протянул он руку, тяжело дыша.
- Макс.
***
Поднимались мы долго и мучительно, останавливаясь через каждые два этажа. Пашок с каждой ступенькой будто бы прибавлял в возрасте, усыхал, кожа его покрывалась морщинами, под глазами наливались чёрные мешки, а губы трескались и сочились сукровицей.
- Ты как? - спрашивал я раз за разом в слабой надежде, что этот упрямец одумается.
В ответ на что получал неизменное:
- Нормально.
Достигнув девятнадцатого, Пашок упал и долго восстанавливал дыхание. Я скользнул вправо, пошёл мимо пустующих дверных проёмов. Левый. Правый. Левый. Я остановился. Повернулся направо. Ну, вот и встретились снова.
Здесь ничего не изменилось: обрывки старых газет устилали пол, прибитая зачем-то к стене мягкая игрушка таращилась в никуда единственным глазом-пуговицей, под оконным проёмом свернулась изрезанная покрышка. Возможно, где-то здесь всё ещё валялся мой зуб. Даже наверняка. Жаль, не найти уже. Я фыркнул своим глупым мыслям.
- Теперь нужно поставить дверь, - пробормотал приковылявшийПашок.
- Ты совсем с ума сошёл, что ли? – отозвался я, но больше по инерции, понимая, что иного варианта и быть не могло.
Присмотрелся. Действительно: на запылённой дверной раме блестели новенькие петли. Оставалось только надеяться, что он действительно понимал, что делает. Я помог Пашку распрямиться и, поддерживая, стараясь действовать максимально деликатно, кое-как насадил дверь на идеально подошедшие петли под возгласы «Да тише ты! Тише! Больно же!».
- Вот так, - улыбнулся бескровными губами Пашок и вдруг начал падать.
Я попытался его подхватить, но этот засранец, как-то неловко извернувшись, выскользнул из рук и повис на соединявшей его с дверью опухоли. А потом опухоль оторвалась. Натянутая кожа лопнула, брызнуло красным, Пашок заверещал раненным псом, дёрнулся, и гравитация, победив анатомию, увлекла его вниз, а раздутый фиолетовый комок плоти, выкорчевав, словно сухие корни, волокна мышц, остался висеть на двери. Пашок упал и забился в конвульсиях. Кровь толчками выплёскивалась из бледного тела на грязный пол, пропитывала серое кирпичное крошево. Мне показалось, будто на дне огромного пульсирующего кратера в центре спины Пашка я вижу розовые мешки лёгких.
- Твою ж мать, Пашок…
Паника мешала думать. Что делать? Смартфон остался дома, разряженный и бесполезный, звать на помощь без толку, здесь никого нет. Разве что бежать до ближайших домов и надеяться, что к моменту, когда прибудет скорая, Пашок ещё не истечёт кровью.
- Ееерь… - простонал вдруг Пашок.
Я даже не сразу сообразил, что это его голос – такой сухой и бесцветный.
- Пашок, ты лучше молчи, береги силы, щас я за подмогой метнусь.
- Две-ерь, - повторил он громче.
Я присел рядом.
- Что? Не понимаю.
- Открой дверь. Там то, что тебе нужно. То, чего я тебя лишил.
Каждое слово давалось ему с трудом. Из последних сил он схватил меня за штанину и прохрипел:
- Просто послушай меня. В последний раз. Пожалуйста, друг. Открой дверь.
И затих.
- Пашок, - потряс я его за плечо. – Пашка, не пугай меня. Паш! Паша! Очнись, твою мать!
Но Пашок не двигался, сколько бы я не тормошил его, сколько бы не хлестал по щекам. Всё смотрел куда-то в стену и не моргал. Даже кровь превратилась из бурного потока в ленивый ручеек.
Не знаю, сколько я просидел, уставившись в одну точку, какой-то шум снаружи вывел из забытья, и я поднялся, как робот, не чувствуя своего тела, не чувствуя ничего, и взялся за ручку, и потянул дверь на себя.
Сонм звуков и запахов оглушил меня. За дверью пахло шарлоткой и роллами, пахло сытостью и комфортом, кто-то поздравлял с получением диплома о высшем образовании, Надя соглашалась выйти за меня замуж и хриплый женский голос повторял: «Поздравляю, это девочка!», а родители говорили о том, как сильно мной гордятся. За дверью была жизнь. Моя жизнь. Та, которой я лишил сам себя, та, о которой я всегда мечтал. На глазах выступили слёзы. Я прошептал:
- Спасибо.
***
Перед тем, как войти внутрь, я заметил, что остатки опухоли на двери рассосались, и теперь на их месте выступило число. Девятнадцать. Левая цифра была светло-голубой, цвета разбавленного неба, а правая – оливково-зелёной.
Автор: Андрей Волохович.