Альманах Death Continuum
Оглавление:
- Как я в аду по бабам сходил.
- Я всё ещё продолжаю идти.
- Свет в конце тоннеля.
- На самом деле я не одинок.
Как я в аду по бабам сходил.
Я хочу дрочить! — заорал безрукий мужик и спрыгнул в яму с кипящим дерьмом. Вопли калеки сменились мучительным визгом.
Я с отвращением сплюнул и выматерился сквозь зубы.
"Тупой еблан", — подумал я, не без дрожи слушая ужасающие крики.
— Хых, то ли ещё будет! — прогнусавил кто-то позади.
Я оглянулся и увидел хромого деда, который ковырялся в остатках носа, знатно поеденного сифилисом. Старик поймал мой взгляд и недобро захихикал.
— Сразу видать – новенький. Готов к боли, салага?
Я промолчал. Меня ещё потряхивало от пережитых предсмертных страданий.
Старик покачал головой и харкнул кровью. Плевок зашипел на раскалённой земле.
— У тебя чё, язык в жопе застрял? — осклабился дед и сощурил глаза, заплывшие гноем. — Ну ничего! После раскалённых иголок под яйца быстро заговоришь! Проверено!
Я с отвращением посмотрел на ковыляющее недоразумение, которое с дебильным видом скребло промежность. Старый пидор ничего не знает о настоящей боли. Отъехал, небось, от инфаркта по-быстрому, раскорячившись промеж ног разбитной девки. Даже в собственном дерьме поваляться не успел, умник.
А вот эшафот заставляет взглянуть на страдания совсем в другом разрезе. И даже не в одном.
Проверено на своей шкуре, ёпта!
Потянуло застарелой мочой. Духан от деда был похлеще, чем от сдохшего хорька и ласкал обоняние с нежностью дрели. Старикану не мешало бы подмыться.
От бестолковых размышлений меня отвлёк звон. Я замер, слушая необычный звук, прорезавшийся сквозь фоновое нытьё освежёванных душ. Так мог бренчать серебряный колокольчик. Но откуда, ёбаный стыд, в аду колокольчики?!
Звон приближался. Вскоре из липкого тумана вынырнуло крылатое существо. Раздутое паучье тело венчала голова ребёнка. Увидев нас, тварь демонстративно развела задние лапы, явив взору внушительные гениталии. Член отсутствовал, но гладко выбритые яйца сияли так, что слезились глаза. При каждом движении они сталкивались друг с другом.
И звенели.
Несмотря на откровенно хреновое положение, я чуть не заржал. Попасть в Преисподнюю – такое себе, братцы. Но при всей херовости этого расклада, оказывается, даже у чёрта под залупой есть свои смехуёчки! Зато теперь я знаю, как выглядит мудозвон! Не хватает ещё чешуйчатого пиздокрыла для полного комплекта.
Существо кувырнулось в воздухе и уставилось на меня масляным взглядом:
— Мысли материальны... — многозначительно пропело оно голосом актрисы оперного театра. Тварь развернулась задом. Наклонившись, она подмигнула шоколадным глазом и послала воздушный поцелуй.
Под ногами у старика раскрылось жерло фумаролы. Дед и пискнуть не успел, как рухнул в яму с крутым кипятком. В нос шибануло смрадом общественного туалета, словно все демоны ада разом пустили ветры.
— С лёгким паром, дедушка! — летающее членистоногое забренчало причиндалами, и было таково.
Я живо отскочил в сторону под эхо заливистого смеха удравшего летуна. И вовремя – дыра с сочным звуком отрыжки исторгла фонтан грязной жижи. Взлетевший на добрую сотню метров столб перегретой кислоты вышвырнул останки деда. Обваренные ошмётки с весёлым хохотом скрылись среди пористых скал, откуда с жужжанием взлетели омерзительные твари. Они напоминали морских звёзд, тела которых усеивали серебристые чешуйки.
Но их крылья...
Чёрные и белые, волосатые и бритые, гонорейные и с шанкрами. Татуированные и с пирсингом. Такого я не то, что в борделях – под абсентовым трипом не видел!
Мне поплохело. Пора подумать о чём-нибудь приятном, пока летающие пакостники копаются в моих мыслях, как мухи в дерьме. Что, в общем-то, недалеко от истины.
В горле саднило.
"Пивка бы", — тоскливо подумал за меня мой алкоголизм.
Повсюду извергались гейзеры и фумаролы. От едкого чада, в котором угадывались неповторимые сивушные и хмелевые нотки, резало глаза. Вокруг носились вьюнки из сажи и вулканического пепла. Вздымая плотные тучи песка и костяного крошева, они верещали благим матом и корчили рожи.
Я шёл вслепую, то и дело натыкаясь на других оборванцев. Изувеченные и жалкие, они несли на себе печати всевозможных грехов. Я едва не блеванул, когда увидел, во что превратились новые постояльцы ада. Спектр злокачественных мутаций и прочих уродств был чудовищен. Ладно ещё люди-деревья или люди-каракатицы, от боли плачущие смегмой. Но мерцающий человек-дёготь, или расщеплённый человек-сопля с фаллосами вместо зубов – как вам такое?! К столь откровенному пиздецу меня жизнь не готовила. Подвиньтесь в сторонку, работа могильщиком и торговля уродцами на невольничьих рынках! Тресни моё очко, да я бы здесь озолотился!
... И от громового треска у меня чуть не прихватило сердце.
Слава передкам Лилит, это всего лишь землетрясение. Но я на всякий случай проверил пальцем свой чёрный выход. Вроде всё путём, не считая обдристанных порток и геморроя.
Землю перечеркнули кривые трещины. Как кровоточащие раны, они изрыгнули струи багрового огня, накрывшего сотни уродцев. На меня накатил шквал раскалённого воздуха, смердевшего палёной плотью. Закашлявшись, я не сразу заметил, как из клубов чёрного дыма показалась...
Я не знаю, как описать очередное пиздоблядское мудоёбище, что нарисовалось во всей своей неописуемой красе.
Твою же за ногу, да через плетень вприсядку!
Поздно. Шальная мысль была неудержима, как ночная поллюция.
Тварь преобразилась. Став высотой с виселицу, существо ковыляло на трёх хитиновых лапах. Бесформенное туловище оканчивалось головой крысы с пастью в форме... Ну, вы поняли. Да-да, она самая, только с гнилыми зубами.
Из распоротого брюха волочились петли глистов, прихваченные раскалёнными цепями. В проржавевших оковах среди лоснящихся червей извивались и визжали обнажённые пленники. Мужчины, женщины и какие-то нечеловеческие создания висели вверх ногами напротив многочисленных фаллосов. И когда один из членов, завязавшись узлом, полез несчастной жертве в рот, меня таки вырвало желчью.
Я заворожённо смотрел на отвратительную картину.
Смотрел и блевал.
Тварь утробно ухнула от удовольствия и отрыгнула фекальный комок, в котором шевелились стробилы цепней со старушачьими головами и пели похабные песни.
— Memento Mori, выродки! — сказал монстр. — Уверен, вы по ней ещё соскучитесь. Ваши муки будут вечными.
Чудовище вздрочнуло тощей лапой очередной член, покрытый гноящимися пустулами. Фаллос ответил мощной струёй цвета детской неожиданности. Тварь булькнула что-то на неизвестном наречии, и у меня скрутило живот. Я сбледнул с лица и от накатившего возбуждения сам чуть не зазвенел причиндалами. Перед тем как меня нахлобучило оргазмической волной, я заметил, что тысячи грешников отдались неистовству рукоблудства. Одни из мужчин скрестили струи на брудершафт. Другие соревновались, кто стрельнёт дальше. Женщины бесстыдно раскинули ноги и удовлетворяли себя чем попало. Например, оторванными конечностями или гениталиями подвернувшихся под руку мужчин.
После очередного возгласа монстра, его семя мгновенно затвердело. И не только его. Застывшие струи превратились в пули, разящие тела грешников. Одним выбило глаза, другим посекло лица. Третьи забились в судорогах, когда сперма застыла в их дыхательных путях. Несчастные корчились в немыслимых муках, обречённые помирать от удушья целую вечность.
Я содрогнулся. Уж лучше с головой нырнуть в яму с тлеющим навозом!
Так, блядь, стоп!!! Не в этот раз! Всё что угодно, но только не яма с дерьмом!
Чудище уставилось на меня. От его взгляда я едва не обделался повторно.
— Уверен?
Кое-как собравшись с духом, я посмотрел в фасеточные глаза демона, изъеденные паразитами. Если уж я здесь навсегда, то пора подумать о своём будущем. Главное не бздеть. А что у меня получалось получше, чем торговля рабами?
— Ну а хули! Тебе сутенёры не нужны, морда?
Монстр проигнорировал мой истерический выпад и кивнул в сторону грешников, к которым уже подбирались раздутые сколопендры и изоподы.
— А знаешь, нужны! Очень многих мы с горячей руки отправили на Архимедову Прожарку и теперь у нас кадровый дефицит. Но постой-ка. Чем же ты лучше остальных?
Я пожал плечами:
— Я что, зря таскал на алтари беременных девственниц и ебал попов во славу Ада?
— А, так это ты – самоназванный жрец Иррумафол Первый, он же в миру Мудыня Патлатый? — заржало чудовище. — Это ж надо, отыскать беременных девственниц! О тебе наслышана даже распоследняя местная шваль. Считай, что ты принят! Давай накатим за знакомство! Моё имя – Ахргросса.
Демон оторвал головы парочке пленников. Содрав мягкие ткани, он когтем смахнул полчерепа и высосал мозг. Сделав таким нехитрым способом две чаши, монстр вытащил из-за пазухи пузатую бутылку, сковырнул пробку и разлил содержимое. Одну из них протянул мне.
Я с опаской посмотрел на тёмную жидкость, разящую металлом и ещё какой-то дрянью.
— Это, блядь, что?
— Самогон из менструальной крови шлюх местного лепрозория, настоянный на почках молодых спидозников и выдержанный триста лет в бочках из гробовой доски. Пей, не выёбывайся!
Я покачал импровизированную чарку, чтобы самогон "подышал". Эх, перед смертью не надышишься. Эй, так я и так уже коньки отбросил! Ну, держите меня семеро!
Не сводя глаз с ухмыляющегося демона, я досчитал до трёх и выпил.
Чего я только не пил за свою жизнь, братцы-африканцы! И дикий шмурдяк в ночлежках, с которого блевал дальше, чем видел. И гнилуху, и горчиловку. Пучеглазку, и самопляс... Всего не перечислишь.
Но это!
Как же мягко пьётся! Вкусненькое и нежненькое, пусть и воняет нестираными портянками. И ещё чем-то... Знакомым.
Нахлынули воспоминания, когда я, будучи сопливым юнцом, хаживал не пешком под стол, а на палку чая к овдовевшей соседке.
Я мечтательно закрыл глаза. Эх, было время. Вкус протухшей селёдки – вкус детства...
Мы молча пили, погружённые в свои мысли. Ахргросса ткнул особенно длинным елдаком в сторону корчащейся людской массы:
— Как думаешь, что мне делать с этим отребьем? Швырнуть к битумным сопкам на прокорм Сильванским пчёлам? Или отправить в Море Удовольствий?
Я в душе не ебу, кто такие Сильванские пчёлы, да и знать не хочу. А вот Море Удовольствий – есть в этом что-то циничное! Ну а коль так...
— Пусть поплавают, — усмехнулся я.
— Как скажешь, — фыркнул урод и щёлкнул артритными пальцами.
Скальный массив перед нами затрясся и обрушился с тяжёлым стоном. Нам открылся вид на бескрайний океан. Оползень из камней вперемешку с расплавленной серой смёл стенающие толпы в серо-зелёные воды, которые мне кое-что напоминали.
— О да, — ухмыльнулся монстр, — океан подгнившей спермы – жемчужина нашего сектора. Глубочайший во Вселенной. Глубже, чем вагинальные шахты во владениях моей любовницы. Если хочешь, можешь на досуге внести вклад в круговорот семени в Преисподней. А, покамест, не сходить ли нам по бабам?
— Только за! — оживился я.
Пока мы шли к борделю, я спросил демона:
— А что такое Архимедова Прожарка?
— Наказание для провинившихся блудодеятелей. Это виброколья из раскалённой стали, доведённые до ума смотрителем Цепешем. Он усилил их фрактальными винтами Архимеда.
От этих слов у меня внутри всё сжалось. Впрочем, не только внутри.
— Мило, — выдавил я.
За очередной скалой в виде обнажённой козлоголовой женщины показался огромный замок. Как и ожидалось, этот бриллиант местной архитектуры сочетал в себе все атрибуты блудоблядского греха. Фаллические колонны с подвижными горельефами изображали миллиарды поз инопланетной камасутры. Купола подозрительно напоминали кручёные сиськи, а ниже бесстыдной щелью зиял циклопический атриум.
Над дворцом летали полчища тварей, напоминавших гибриды свиней и скорпионов. Этот рой мог посрамить величайшие стаи саранчи на Земле-Матушке.
— Будешь хорошо работать, шагнёшь дальше по карьерной лестнице, — напутствовал меня Ахргросса, — а если накосячишь, познакомишься с Владом и его игрушками.
Подул ветер. Из чертогов напахнуло застарелым потом. Мы поднялись по неровным ступеням, загаженными экскрементами и спермой свиноскорпионов, которые с поросячьими визгами гонялись за везде ссущими мудозвонами и чешуйчатыми пиздокрылами.
Когда мы зашли внутрь, нам предстал хаос насилия и похоти. Пылающие черепа с воем носились по просторным залам и вгрызались в разгорячённую плоть совокупляющихся посетителей. Создания всех мастей терзали друг друга и пожирали заживо на пике страсти. Из глубоких колодцев били желчные фонтаны. Из пещер и нор выползали розовые слизни вместе с гноящимися амёбами, чтобы полакомиться потрохами клиентов, вопящих от боли и наслаждения.
Ахргосса крякнул от предвкушения.
— Ладно, я к Жабе-Поебушке. А ты будь как дома. Увидимся через пятьдесят миллионов лет.
Я захлопал глазами:
— Не понял! Чё я буду здесь делать так долго?
— Ебаться, конечно же! — заржал демон и двинулся к покоям хозяйки. — На это время храм станет твоей Альма-матер. Сначала, конечно же, будут ебать тебя. Публика изголодалась по свежей крови, поэтому тебе предстоит ударная работа всеми отверстиями. Даже теми, которые не видны снаружи. Удачи, студент!
От такой новости у меня прихватило кишки, и сжались яйца.
— Но... — вякнул было я, но Ахргросса меня перебил:
— Заткнись нахуй. Учись как следует. Все великие сутенёры с этого начинали, чтобы всесторонне познать профессию и, кхм, во всей её глубине. Учти, через тридцать семь миллионов лет – сессия! Экзаменовать будет Жаба и я лично. Ну а если проебёшься... Цепеш к тому моменту сообразит что-нибудь новенькое!
Я стоял, парализованный ужасом. Злой хохот демона доносился до меня как сквозь вату. Ледяной холод расползался внутри до дрожи в конечностях.
Тысячи уродливых монстров, с которыми не сравнится даже приснопамятный человек-сопля, сжимали вокруг меня кольцо. Тронутые печатью разложения и клеймом венерических болезней, они медленно приближались ко мне, бряцая секс-игрушками и пыточным инструментом.
— Расслабься, Мудыня, — сказал напоследок Ахргросса, — и получай удовольствие. Ибо сегодня – день первокурсника!
Я всё ещё продолжаю идти
Я видел, каких высот добилось человечество. Я был среди тех, кто раскрыл ящик Пандоры технологической сингулярности. Я помог людям вознестись и покорить галактику. И я делаю это до сих пор.
Но я увижу и смерть своей цивилизации.
Потому что я бессмертен.
— Стэнли, это невероятно, — Мила восхищённо любовалась огромными гиперполисами на орбите Бетельгейзе, — без тебя мне бы здесь не побывать. И я никогда этого не забуду.
Я скромно пожал плечами.
— Да ладно тебе. Пустяки.
— Это для тебя пустяки, — ответили динамики голосом Абены, — не все же могут управлять огромным звездолётом и вот так просто покинуть насиженное место.
Несмотря на шутливый тон, я отчётливо слышал печаль в глубоком голосе Абены.
Рассчитав курс обратного прыжка для «Эллады», я вновь засмотрелся на технокластер Бетельмах Ма́ксима.
Далеко не крупнейшая в галактике и очень древняя, эта индустриальная агломерация поражала своим размахом. Мириады космических станций размером с континент и даже с планетарную луну кружились в экваториальной плоскости вокруг исполинской звезды в замысловатом хороводе.
Давно покинутые, они безмолвно дрейфовали в пыльных облаках, изрыгаемых дряхлой звездой в мучительном кашле предсмертных пульсаций.
Бетельгейзе умирала. А с ней умирал и Бетельмах Максима. Похожий на диск Алдерсона [1], он раскинулся на десятки световых часов от громадного светила.
Колония невообразимых масштабов, на фоне которой бледнела даже Солнечная система.
Астроинженерный ойкуменополис, заложенный постсингулярным человечеством тысячелетия назад. Затем — стремительно растущее царство разумных машин, пожирающее звёздную плоть.
А теперь — почти что некрополь.
Я тяжело вздохнул. Ещё не угасли воспоминания о том, как рождалось это чудовище, ставшее центром силы Нуль-Альянса во всём Орионе.
А теперь я становился свидетелем его конца.
Бетельгейзе сияла с пылом новорождённой звезды. Но это был обманчивый блеск. Истекли последние шестьдесят суток агонии, пока в истощённых недрах гиганта бушевал ад извращённого нуклеосинтеза. Я физически чувствовал фибрилляцию звёздного сердца, задыхающегося под нарастающей лавиной из ядер железа [2], которые вот-вот поставят точку в жизни Бетельгейзе.
Я видел, как взволнована Мила. Возлюбленная во все глаза смотрела на легендарную колонию, ставшую кузницей сотен тысяч разнообразных ИИ, невероятных по своей силе. Библиотекой знаний, преобразивших человечество. Технологической колыбелью новой цивилизации, вступившей в симбиоз с искусственным разумом и перешагнувшей биологические границы.
Грядущим примером того, что могущество человека конечно.
Перед лицом неминуемой катастрофы бесценное наследие Бетельмах Максимы разошлось по всей галактике. Словно старое дерево, она рассеяла семена, которые взошли в тысячах световых лет друг от друга исполинскими роями Дайсона, сетями Нефилы и лепестками Макнота [3]. Многочисленные дочерние искины, которые обрели самосознание, эвакуировались.
Кроме одного. Самого главного и важного в моей жизни.
— Может, всё-таки передумаешь? — спросил я Абену. — В корабельной Инкумбуле тебе хватит места.
— Ну и льстец, — усмехнулась Абена, — я, знаешь ли, располнела. И теперь слишком грузна для твоей серверной.
— В тесноте, да не в обиде.
Абена вздохнула.
— Милый мой. Мы же это уже обсуждали. Я-то не против… Но моя модель не предусматривает переноса на другие носители. Слишком разная архитектура физических платформ и несовместимые операционные системы. Ты же не станешь втискивать кита в аэромашину и заставлять его лететь?
— Я не про установку. А про обычный перенос.
— Нет уж. Риск искажения и потери моих данных слишком велик. А я не хочу превратиться в безмозглую дуру. Да и времени на перенос уже не хватит.
Я сжал губы. Абена была права.
— Я пожила достаточно. Одиннадцать тысяч лет — это солидный возраст для столь почтенной леди, как я. И если честно, я уже основательно прикипела к родной для меня глухомани Бетельмах Максима.
Я ждал такого ответа. И боялся его.
В моём киберкортексе, подключённом к ядру корабля, мигнула тревожная руна. Резко подскочили показания кью-флуктуометра. А следом поползли вверх показатели ЭМ-детекторов.
Мила выдохнула. Она тоже это увидела.
Я побледнел. Взбесившиеся квантовые флуктуации пространства-времени и электромагнитный скачок означали только одно.
— Начинается… — прошептала Мила.
— Да, становится жарковато, — донёсся из динамиков прерывающийся голос Абены, кажущийся надломленным. Было ли это электромагнитными помехами или же это нечто другое?
Я заглушил стеллараторы, накапливая энергию для танбрионного прыжка, и пустил корабль в дрейф. Исчезла вибрация могучих маршевых двигателей, и на дредноуте воцарилась мёртвая тишина.
Солнечный ветер Бетельгейзе крепчал. Сталкиваясь с магнитосферой «Эллады», он окутывал её красноватым сиянием высокоэнергетичных протонов.
В изменчивых световых волнах паруса магнитных отражателей казались лепестками фантастических растений. Но нежные розовые тона луговых цветов густели и разгорались алым пожаром.
— Вам пора, — разорвала тяжёлое молчание Абена.
Я смотрел на Бетельгейзе. Внешне она казалась неизменной. Но, подключённый к сверхчувствительным сенсорам «Эллады», я отчётливо расслышал предсмертный крик звезды.
Вокруг звездолёта вспыхнуло рубиновое пламя. Кровавые вспышки облизали «Элладу», которую со всех сторон омывали вихри звёздного ветра.
Я чувствовал смерть Бетельгейзе. Ослепительная и растекающаяся в пространстве, она обрушилась на внутренние рубежи Бетельмах Максимы в нескольких сотнях миллионов километров от нас. Сто миллиардов градусов абсолютного разрушения, несущегося плазменным штормом со скоростью в тысячи километров в секунду, смяли пространство, сжигая дотла древнюю ойкумену.
На моих глазах исчезало то, что казалось незыблемым. Снова.
И я до сих пор не могу к этому привыкнуть.
Вскрикнула Абена. Даже перед лицом неизбежного я не мог смириться с гибелью той, кого создал вечность назад.
Кого так любил.
Динамики разрывались от треска помех, которые глушили угасающий голос.
— Мила, держи в узде этого пройдоху, — Абена, как всегда, пыталась пошутить, но в её голосе сквозило колоссальное напряжение, — у этого неудержимого градостроителя есть привычка переворачивать с ног на голову целые миры.
«Стэн… — поймал я слабеющий ментальный сигнал по личному мнемоканалу связи, — спасибо».
«За что? — угрюмо подумал я. — За то, что не спас тебя? Я же поклялся!»
«А сохранение личности погибающей дочери в Колыбели — не спасение? Тело умерло, но зато я побыла кем-то большим… И если б я не ассимилировалась с электронным мозгом, вокруг которого ты строил Бетельмах, и не стала сверхразумом, как бы сложилась судьба людей? Но теперь я готова уйти спокойно. Наше с тобой дело выживет. Только постарайся не помереть раньше времени».
«Ты издеваешься?»
Абена хихикнула, и шум статики поглотил её слова.
«…прощай, пап», — всё, что я успел услышать.
Щелчок, и всё стихло. Я стиснул зубы. Но тысячелетия жизни давно высушили последние слёзы.
Я смотрел, как ударная волна уничтожает уже безжизненный Бетельмах Максиму, разжигая боль утраты и одновременно выпивая её досуха.
Ушло не просто моё творение. С одной стороны, моё наследие не погибло, и эволюционные ветви Абены уже дали всходы в галактике. Но с другой…
Дочь уже не вернуть.
Я запустил танбрионные двигатели. Геометрия пространства изменилась, и лик апокалиптической смерти сжался в красную звезду, мерцание которой ещё видели на далёкой Земле.
Притихла даже Мила. Она потрясённо покачала головой, пытаясь осмыслить увиденное. Далеко не каждый воочию станет свидетелем сверхновой, стирающей один из величайших памятников человечества.
И к счастью, ей не понять, как обременительно бессмертие.
Я обнял возлюбленную. Сердце кольнуло холодом.
Я же осознал это уже очень давно.
***
Я летел по световой аллее Памяти, ища среди снующих по своим делам призраков знакомый образ. Но в сиянии парной звезды WR-25, вокруг которых разрослась Нефтида, это было непросто. Свирепое излучение ярчайших светил Млечного Пути, превосходящее Солнечное в шесть миллионов раз, поглощалось циклопическими стаями из кластеров энергоуловителей и рой-щитами сфер Мозга-Матрёшки. Испиваемое ненасытной Нефтидой, оно било в корабельные сенсоры с неистовой яростью.
«Эллада» кралась в сложнейшем фрактальном лабиринте из инженерного кружева Нефтиды. Бесконечные узлы и переплетения самореплицирующегося астроинженерного чудовища, куда более могучего, чем разрушенный столетие назад Бетельмах Максима, выглядели поразительно чуждыми.
Словно её строили не люди.
И даже не машины, созданные людьми.
Я не пытался связаться с общностью разумов Нефтиды, вобравшей в себя квадриллионы личностей избравших цифровое бессмертие людей со всей галактики вместе с их искинами-симбионтами. Она бесконечно далека от меня.
Даже с фантастическими возможностями моего бессмертного разума, расширенного когнитивными надстройками дополненной личности, я рядом с Нефтидой подобен амёбе.
Лавируя в потоке разномастных беспилотников по трёхмерной сети магистралей, я выхватывал образы тысяч фантомов, сопоставляя их с единственным так мне нужным.
Цифровые слепки тех, кто переродился или же недавно умер, сияли, точно вознёсшиеся души.
А может, это и есть души? Неужели наступил момент, когда наука стала почти неотличима от магии?
Они кружили на фоне ионизированных газопылевых облаков, которые убийственный свет WR-25 расплетал на тончайшие волокна и вуаль, подобные одеянию ангелов.
Завораживающе.
— Привет, Стэн.
От знакомого тембра меня словно пробило током.
— Здравствуй, Мила.
— «Здравствуй»? Это странно звучит.
— Прости.
— Не стоит.
Повисло молчание. Я следил за стайками энергосгустков, которыми некогда были люди. Техноколдовство Нефтиды, управляющей жизнью на самых тонких энергетических уровнях, лежало за гранью моего понимания. Это уравнения высшего порядка, которые для меня недостижимы. Я для этого слишком человек.
— Почему ты здесь? — спросила Мила.
— Искал тебя.
— Зачем?
— Чтобы понять, что это по-прежнему ты.
Мила горько рассмеялась.
— Это действительно для тебя важно?
Я промолчал. Подтекст её слов окатил меня ледяной стужей.
— Не лги мне и себе, Стэн. Я была для тебя лишь одной из многих. Твоей очередной амбицией. Бабочкой-однодневкой в сравнении с тобой. Но я выбрала смерть. Я человек, в отличие от тебя!
От ближайшей группы призраков отделилась расплывчатая фигурка. Она приблизилась к рубке «Эллады».
— Ты не захотел принять мой выбор. Ты не остался со мной до конца. Ведь тебе чужда смерть. Тебе чужда истинная любовь, Стэн Несгибаемый [4]. Стэн Кремень.
Штурвал протестующее скрипнул под натиском моих побелевших пальцев.
— Это не так.
Мила вздохнула.
— Удивительно, но сейчас я тебе верю. Просто ты любишь… иначе. Не как обычный человек. Не как смертный.
Она коснулась лобового метастекла призрачной рукой, и меня обожгли воспоминания.
Я держал эту хрупкую, смертельно бледную кисть, когда вытаскивал из тонущего в океане лайнера ещё не знакомую мне девушку.
Я держал эту тонкую, окрашенную золотым закатом ладонь, когда мы гуляли по таинственному и не тронутому цивилизацией плоскогорью Укок.
С замирающим от счастья сердцем я надевал на её хрупкий палец обручальное кольцо.
Мне не забыть тепло и ласку её рук.
Как и звонкую пощёчину десятилетия назад, когда Миле стала известна моя тайна.
Она печально на меня смотрела.
— Я знала, что ты вернёшься. Поэтому я оставила своё последнее послание. Я давно умерла, Стэнли. То, что ты сейчас видишь, всего лишь образ, созданный Нефтидой по моей просьбе. Не ищи меня, Стэн. Ведь меня больше нет. Создавай миры. Двигай человечество дальше. Прощай.
Фантом растворился.
Никогда ещё бессмертие меня так не тяготило.
***
Галактика исчезала в густой черноте едва различимым багровым пятном. Я выжимал из танбрионных двигателей моей бессмертной «Эллады» максимум, оставляя за кормой миллионы парсек и триллионы лет за спиной.
Вселенная вступила в Эпоху Вырождения. Бесконечно далёкую и почти что мифическую даже для тех, кто, покинув родной Млечный Путь, вовсю осваивал рубежи Туманности Андромеды и всей Местной Группы. Звёзды умирали. Они теперь лишь алые угли гаснущих костров жизни, которые поглощала наступающая ночь дементной бездны.
За это время я много что создал. Но мои величайшие труды либо ржавели в реке времени, либо же гибли в катаклизмах.
Я преобразовал людей. Помог им расселиться по галактике. Но жива ли цивилизация? Для меня невыносима мысль о том, что она исчезнет. Поэтому я опять ушёл, чтобы не видеть неизбежного конца человечества, в которое верил и которое любил.
Навеки изгнан. Навеки один. Но я всё ещё продолжаю идти.
Я косо посмотрел на стазис-капсулу, где покоилась обсидиановая пластина с витиеватыми рунами, от которых болели глаза. На её остром краю до сих пор блестели капли крови, как напоминание о жуткой сделке, на которую я пошёл ради спасения жизни единственной дочери.
Но зачем мне бессмертие, если всё, что я создаю, и все, кого люблю, обращаются в пыль? И ещё никогда предстоящая бездна лет, которая раньше казалась невероятной возможностью, меня так не пугала.
Десять кваттортригинтиллионов [5] лет позади. Вокруг беспросветная тьма. Не осталось ничего. Ни звёзд. Исчезли последние чёрные дыры. И лишь единичными призраками попадались субатомные частицы, разделённые вечностью. Но даже это редчайшее и мимолётное событие было как праздник.
Десять новемсептагинтиллионов [6] лет. Нет даже квантовых флуктуаций, намекающих на хоть какую-то жизнь.
Всё мертво. Кроме меня.
Позади… Страшно сказать сколько. Теперь мне не остаётся ничего, кроме как, для начала, вычислить число Грэма. Или же Вселенная перезагрузится раньше, стерев фатальный и противоестественный баг в моём лице?
Увидим.
- Фантастическая мегаструктура в форме диска невообразимых размеров, окружающая звезду в её экваториальной плоскости.
- Когда заканчивается водородное термоядерное топливо, его заменяют другие элементы, всё более тяжёлые. Но с появлением железа в звёздном ядре реакции нуклеосинтеза продолжаться уже не могут, и гигантская звезда гибнет окончательно.
- Сети Нефилы и Лепестки Макнота — придуманные мной астроинженерные сооружения, находящиеся во 2 или 5 точках Лагранжа в системах с парой естественных массивных тел. Похожи на паутину и сложную систему «листьев»/«лепестков» соответственно.
- Явная отсылка Милы к значению имени ГГ.
- 10106 лет; примерный срок, когда Вселенная войдёт в эпоху Вечной Тьмы.
- 10241 лет; примерный срок исчезновения метастабильного вакуума, порождающего виртуальные частицы.
Свет в конце тоннеля
— Таков закон, мистер Торнвуд.
Сухо щёлкнули наручники. Загудело силовое поле, делая метасталь оков ещё крепче.
Алистер Торнвуд потерянно смотрел на скованные запястья. Осознание обрушилось на доктора. Беспощадное и до невозможности реальное. Обрушилось здесь и сейчас.
Завершились мучительные недели, когда судьба доктора, ухваченная за шкирку правосудием, переходила из дела в дело. Когда она металась между заседаниями, как душа умирающего. И как итог — обвинительный приговор.
Духовник подался вперёд. Его шестигранные зрачки светились в полумраке, как у кошки.
— Ваши прошлые заслуги вас очень выручили, доктор Торнвуд. И отбывая наказание, помните об этом. Не позволяйте грузу самобичевания раздавить вас. Иначе вместо раскаяния вы потеряете себя.
Взгляд Алистера застыл на обманчиво тонких наручниках. Слепо глядя сквозь них, осуждённый видел лицо женщины. Потерянное и состарившееся на столетие. В бирюзовых глазах, в которых раньше плескалось море, теперь застыла неутолимая боль потери. И мёртвой зыбью рябила ненависть.
Доктор закрыл глаза. Лицо не исчезло.
— Как всегда в яблочко, Духовник. Я так и сделаю.
— Потеряете себя?
Алистер покачал головой.
— А разве в Шайо1 может быть иначе?
— Среди теней легко затеряться, — странные глаза Духовника замерцали, — но можно и найти себя заново. Шайо — непростое место. Тёмное и опасное. Но эта тюрьма не из тех, где падают дальше. Она учит встать с колен. Именно поэтому ты не отправляешься на серные карьеры Ио, что равносильно смерти. Или в «Гадес» на Меркурии, где сидят убийцы, не дотянувшие до «вышки» самую малость. Неисправимые убийцы, Алистер. Не такие, как ты. Которым Орден Духовников уже без надобности.
Доктор тяжело вздохнул.
— Я был там. Как врач. И пусть моя командировка была короткой, я радовался её завершению. Шайо — проклятая чёрная дыра, высасывающая душу. Это холод. Это паутина из тоннелей, по которым ты бредёшь сквозь мрак длиною в годы.
Духовник наклонил голову.
— А в конце некоторых из них забрезжит свет. Главное, не сбиться с пути. Не так ли?
***
Алистер угрюмо жевал безвкусный паёк. Поёжившись от холода, он ждал, когда закончится обед, чтобы продолжить работу. Там хоть можно было согреться.
Плутон как был дырой, так ей и остался. Даже в XXIII веке. Такой же тёмный, унылый и практически безжизненный. Брошенный солнцем и забытый людьми, этот озлобленный мир стал сломанной калиткой в заднем дворе, которую всё недосуг починить. Колонией-аутсайдером, куда цивилизация ссылала своих заблудших представителей.
Планетой-тюрьмой.
Но истинной клоакой была Шайо. Надёжно упрятанная посреди гор, колония стала местом, откуда невозможно сбежать.
Нет смысла бежать.
Алистер и не думал о побеге. Самой надёжной охраной Шайо была смерть. Вездесущая и бессменная. Непрерывно штурмующая жалкий островок жизни, которым и стала Шайо.
Жизни?
Алистер закончил скудный обед и поплёлся к выходу на площадку «Б». Забравшись в кабину транспорта-погрузчика, он поскорее включил отопление и подставил застывшие руки под постепенно нагревающиеся потоки воздуха. С тяжёлым грохотом закрылся шлюз. Заревели насосы, откачивающие атмосферу. А затем распахнулся ангар, и Алистеру вновь предстал Плутон.
Мрак, некогда бывший вечным, неохотно отступил под натиском осветителей. Серп Харона и необычайно яркие звёзды, среди которых потерялось Солнце, бесстрастно роняли тусклый свет на бурый лёд, изрытый роверами-добытчиками.
Мир, который ненавидел пришельцев, десятилетиями снимающих с него скальп.
Безразлично посмотрев на уродливую линию горизонта, изломанную кольцевыми горами Кастета, Алистер продолжил возить тонны льда и рыхлого снега замёрзшей атмосферы в промышленный электролизёр. Как и месяцы назад. И всё так же под бдительным присмотром крупнокалиберных орудий боевых платформ.
Алистер уже свыкся со ставшими хроническими ощущениями молчаливой и смертельной угрозы. Как и с перепадами температуры в камере. С хреновой жратвой. И с частыми скачками гравитации, когда накрывается очередной ветхий усилитель тяготения. Что особенно подло, когда сидишь в сортире. Когда мгновенно «худеешь» с семидесяти двух килограммов до шести.
Но к чему Алистер так и не смог привыкнуть, так это к бесконечным катакомбам в чреве Плутона. Утонувшие во мраке, они высасывали желание жить. Извилистые и неровные, они напоминали лунные пещеры, которые, подобно земляному червю, выела магма. Камеры, выглядевшие как средневековые темницы, населяли уже не люди, но тени. Узник часто слышал их стоны, рождённые ночными кошмарами. И не только это. В темноте глухим эхом звучало что-то ещё.
Чужое.
Заключённый мотнул головой. Шайо могла свести с ума кого угодно. И виной тому даже не звери в людском обличии. Про тюрьму и курирующий её Орден шёпотом говорилось… разное.
Слегка тряхнуло, и Алистер ловко миновал коварный участок раскопок рядом с расщелиной. Его машина, высокая, широкая и оснащённая вольфрамовыми утяжелителями, уверенно шла по предательской поверхности в условиях низкой гравитации.
Но не показалось ли ему, что с последнего рейса трещина стала шире?
А вот шедший навстречу тяжело нагруженный транспорт оказался не столь везуч. Может, зазевался водитель, но его машина опасно завиляла. Лёд под ней треснул и осел в искрящемся облаке. Колёса ровера бешено закрутились, когда перепуганный рабочий дал газу. Предательская поверхность, размалываемая стальными шипами, пошла трещинами. Разлом резко расширился, и добытчик исчез из виду.
И всё это в полной тишине.
Осторожно развернувшись, Алистер тут же связался с диспетчерской:
— Срочно! Авария седьмого транспорта из Сети Пятнадцать. Высылаю координаты, иду на помощь.
— Отставить, — проскрежетал динамик, — третий, продолжай работу.
— У него утечка воздуха! — крикнул Алистер, изучив на экране повреждения собрата из Сети. — Несколько минут, и пилот-семь погибнет!
— Корабли поддержки высланы. Немедленно вернитесь на маршрут.
— Нет времени!
Алистер осторожно приблизился к трещине. Так и есть — машина застряла между стенками трещины. Кабина вроде не смята, но сорвало все три резервуара с кислородом. И положение ровера было весьма шатким. Медленно, но верно он скользил вниз.
Просканировав пространство, Алистер побледнел. Образовавшаяся каверна оказалась частью очередного скрытого каньона, коих здесь в избытке. А это значит, что добытчик рискует свалиться в настоящую бездну глубиной в несколько километров. Тут не спасёт даже слабая гравитация.
— Седьмой, ты как? — гаркнул Алистер.
— Чуть в штаны не навалил, а так жив, — пришёл сдавленный ответ.
Голос показался бывшему доктору знакомым. Да, он определённо узнал говорившего.
— Опоры выпустить сможешь?
— Страшновато, братан. Лёд слишком хрупкий.
Алистер понял, в чём дело, и похолодел. Оказывается, всё это время они ездили по тонкому козырьку над впадиной! С приходом зимы около тридцати лет назад вся атмосфера Плутона вымерзла и, став снегом, прикрыла многие опасные участки. И администрация Шайо даже не удосужилась проверить маршруты!
Вот суки!
Сколько ещё таких ловушек поджидает своих жертв?
— Протяни манипулятор! — крикнул доктор.
Из-за края разлома показался захват, и Алистер, приблизившись ещё немного, стиснул его своей механорукой, словно в крепком рукопожатии.
— Давай! — рявкнул он и дал задний ход. Зарычала турбина, и машина неохотно поползла обратно. Седьмой помогал, аккуратно работая газом, чтобы не спровоцировать обвал. Сантиметр за сантиметром…
Толчок, и сердце Алистера рухнуло. Под колёсами его ровера зазмеились трещины. Показалась кабина Седьмого. Ещё чуток поднажать!
Машина Алистера осела. Предательский снег крошился, и добытчик заскользил к провалу. Алистер переключил рычаг раздатки и дал газу. Двигатель взревел как раненое животное, когда показатель тахометра завалился за красную черту, но без толку. Мужчина в отчаянии посмотрел на Седьмого и наконец увидел пилота.
Да, это он. Дэян Арматор. Заключённый с говорящим прозвищем Пачвара2.
Убийца. Настоящий зверь.
Алистер неоднократно сталкивался со злобой этого человека, который увидел в хрупком докторе слабое звено. Оскорбления, отобранная еда, разбитый нос, поломанные рёбра и даже угрозы изнасилования — это и многое другое на своей шкуре испытал Алистер.
А сейчас… Злоба исчезла с грубого лица Дэяна, сменившись сосредоточенной суровостью.
— А. Мистер Драное Дерево3, — бросил Пачвара, — неожиданно.
— Терновое3, — огрызнулся Алистер, — помогай!
Следом лязгнул динамик голосом патрульного:
— Третий транспорт, последнее предупреждение: вернись к работе и не создавай риски!
Вспыхнула ещё одна тревожная руна: авиастраж уже наводил орудия. А оба добытчика неуклонно сползали в бездну. Алистер в панике выпустил якоря, которые впились в хрупкий наст. Но тщетно — не найдя опоры, они двигались вместе с машиной, вспарывая снежную корку.
Дэян покачал головой.
— Брось меня. Видишь, как птичка разволновалась? Лучше сделай так, как она говорит.
— Нет.
— Я бы бросил.
Алистер промолчал. Пусть Арматор и был засранцем, но… Разве Шайо не учит вставать с колен?
— Пойми, расстояние между тобой и преисподней сейчас короче, чем с манды волосок, — проворчал Пачвара, — а ведь можешь ещё пожить. Мне же, чую, пора к боженьке на поклон. Вымаливать прощение. Или, что вероятнее, поцеловать в жопу Сатану.
— Нет!
На этот раз он не облажается. Он спасёт или погибнет.
Хватит.
— Упорный ты ху…
Полыхнули дульные вспышки, и жуткий грохот прервал ругань Седьмого. То, что было дальше, Алистер помнил плохо. Провалы в покой небытия играли в чехарду с краткими проблесками сознания, когда заключённый слышал яростную ругань охранников и ощущал удары их дубинок.
Но забвение всё же победило.
***
Алистер очнулся в карцере. Едва доктор пошевелился, как охнул от боли во всём теле. Особенно стонала поясница.
Знают, гады, куда бить.
Кружилась голова, и подкатывала тошнота. Заключённый с трудом осмотрелся. Обстановка тесной камеры была скупа. Каремат да отхожее место — вот и весь интерьер. Рядом с туалетом валялся урезанный вдвое сухой паёк и тюбик с водой.
И до костей пробирал собачий холод.
— Здравствуй, мистер Торнвуд.
Алистер замер. Видимо, голове досталось крепче, чем он думал.
— Нет. Ты в порядке.
Доктор увидел на противоположной стене странную рябь.
— Кто… что ты такое? — Алистера била крупная дрожь, и не только от холода.
— Скажем так, местный, — ответил голос, — впрочем, называй меня… Андерсон. И я тебе не враг. Понимаешь, Плутон — очень древнее место. Эта планета лишь кажется мёртвой. Впрочем, узники Шайо быстро убеждаются в обратном.
Алистер ощутил касание другого разума. Чуждого. И невероятно сильного. Того, кто увидел всю жизнь Алистера.
Слухи не врали. На Шайо действительно было нечто, что существовало задолго до прихода человека на Плутон.
— Чего тебе надо? — простонал Алистер от нахлынувшей мигрени. — Отстань!
— Я долго к тебе присматривался, — невидимка будто не слышал узника, — и, честно говоря, не ожидал, что ты просто из альтруизма рискнёшь жизнью ради спасения Седьмого.
Алистер застонал сквозь зубы. Боль тут же утихла, когда невидимка ослабил ментальную хватку. Мысли метались, но из их расплава всё же выкристаллизовался следующий вопрос:
— Так что с Пачварой?
— Огонь патрульного перебил манипулятор, чтобы спасти твой едва не рухнувший транспорт. Тебя же по прибытии на Шайо крепко избили за нарушение приказа.
— Получается, Дэян…
— Да.
Доктор горько выругался.
Не спас. Опять.
Снова вспомнился раненый боец. Ужас эвакуации под обстрелом. Сильнейший стресс и роковая доза сильнодействующего анальгетика. А потом, когда стало слишком поздно, доктор Торнвуд всё же распознал у парня тяжёлую черепно-мозговую травму. И уже тогда он понял, что убил солдата.
Как и мать, которую лишил единственного сына.
— Хватит с меня смертей, — тихо сказал узник, — если б я мог их побеждать... Если бы я мог лечить дальше. Я уже не вижу смысла жить иначе.
Андерсон вздохнул.
— Поэтому я здесь. Чтобы помочь.
Прежде размытый силуэт Андерсона стал чётче. И Алистер увидел чужое лицо. Знакомые, но такие странные глаза с шестигранными зрачками блеснули в полумраке. Они сверлили душу доктора, выуживая его сокровенное желание. Очень самоотверженное желание.
— Я вижу тебя насквозь, Алистер. Но всё же спрошу: ты действительно готов пойти на такую жертву?
— Да.
— Мужественно, — промолвил Андерсон, касаясь груди Алистера там, где было сердце, — мой брат в тебе не ошибся. А раз так, то Орден поможет тебе встать с колен.
***
Алистер лечил вновь. Как Орден усмирил администрацию, разъярённую выходкой Алистера, осталось загадкой. Но спецодежда рудокопа была забыта. Её сменил хирургический костюм, на котором, словно слёзы счастья спасённой жизни, частенько блестели алые капли. Тюрьма — опасное место, и в пациентах недостатка не было.
— Иди, дружище. И по возможности будь аккуратнее, — усмехнулся Алистер, отпуская очередного пациента.
— Благодарю, док, — тот смущённо тёр татуировку, — но я очень странно себя чувствую.
— Поясни.
— Я чувствую себя… слишком хорошо.
Доктор улыбнулся.
— Это действительно так.
Алистер уже не помнил, скольких спас. Молва о нём распространилась куда дальше Шайо. Все, кто прошёл через него, выздоравливали. Даже безнадёжно больные.
Копилась смертельная усталость, но Алистер работал дальше. Одолевая любую хворь, он отодвигал в сторону смерть. И за каждую победу Алистер с лёгким сердцем отдавал несколько драгоценных секунд собственной жизни, которая, служа другим, сгорала всё быстрее.
Шли месяцы.
Закончив смену, сильно постаревший доктор устало лёг на кровать и посмотрел в окно. По ту сторону толстого стекла сияли фонари промзоны Шайо.
Точно свет в конце тоннеля, что длиною в годы.
Примечания:
- Шайо — с хинди «тень».
- Пачвара — с белорусского «монстр».
- Здесь игра слов. Значение фамилии зависит от того, как её записать и, соответственно, как произнести. На самом деле фамилия Алистера пишется как «Thornwood» и означает «терновый лес». А если взять близкое по звучанию и написанию «torn wood» то получится «разорванное дерево», частая издёвка Дэяна Арматора.
На самом деле я не одинок
Свистнули нунчаки, и всё было кончено. Я возвратным движением вернул оружие в исходное положение. Простейший диагональный удар, и противник уже валяется в пыли с раскроенной челюстью.
Переводя дыхание, я не испытывал радости от содеянного. Я молча смотрел, как незадачливый грабитель хрипит от невыносимой боли, теряя остатки зубов, и касается окровавленными пальцами кости, пробившей кожу. Многолетнее мастерство владения столь грозным оружием не принесло мне ни облегчения от исхода схватки, ни мстительного удовлетворения. Победа принесла только тупую, опустошающую усталость, ставшую наградой за суровую необходимость.
За банку консервированной кукурузы.
Помятая и с изодранной этикеткой, эта необходимость валялась поодаль. Всего лишь сраная кукуруза. Еда, которая нынче обесценила не только золото, но и человеческую жизнь.
В поверженном взгляде лишённого возможности говорить противника смешались боль, ненависть и мольба. Мучительные стоны били в сердце сильнее ножа, выбитого из рук изувеченного мужчины.
Я стиснул нунчаки. Руки налились свинцом.
Долой сомнения.
Точный удар в висок, и хрипы стихли навсегда.
В оглушительной тишине я поднял возвращённую в бою награду, на которую желудок отозвался многозначительным урчанием. Услышав шорох в кустах, я бросил туда быстрый взгляд. Банка вновь едва не выпала из дрожащих от напряжения пальцев.
На меня смотрели две девочки. Лет семь-восемь. Остолбеневшие от шока, они таращились то на меня, то на неподвижное тело.
Хватка ослабла, словно я сам получил палкой, и злокозненная банка выскользнула из вспотевшей кисти.
Я развернулся и пошёл дальше на запад, словно в попытке догнать садящееся солнце. В лицо дул злой ветер, который задушил раздавшийся позади плач. Резкие порывы вместе с песком хлестали по щекам и шептали мне проклятья. Я не замечал этого.
Правильно ли я истолковал мольбу в глазах нападавшего? А кем он был для детей? Отцом? Дядей?
Мучителем?
Сейчас всё возможно, но чутьё мне говорило, что сегодня девочки лишились единственного защитника.
***
Смеркалось. Я в одиночестве шагал по опустевшему городку. Древний и разменявший тысячелетие, он в своё время стал символом моей малой родины. Но я всегда его недолюбливал. Как на инстинктивном уровне, так и по вполне объективным причинам.
Городок угнетал. Согнутый под тяжестью веков, он одно время пытался казаться возрождающимся и живым. Но эра приближающегося Конца его сломала окончательно.
Как и всё сущее, впрочем.
Я снова вспомнил сельскую школу, в которой когда-то учился больше двадцати лет назад1. Теперь она совсем иная. Хаос запустения и обветшания, который я застал в ней ещё задолго до нынешних ужасных времён, стал ярким подтверждением, что ничто не вечно. Тяжёлой картиной, написанной костлявой рукой известной художницы, которая ещё мастерски владеет косой. Пророческим образом того, как хрупок наш мир, всегда балансирующий на краю пропасти.
И как он будет выглядеть после того, как бездна распахнёт для нас объятия.
Жизнь давно ушла из школы, оставив вместо себя холодный и ветхий труп. Отдающие затхлостью классные журналы, в которых ещё можно различить девичьи фамилии одноклассниц. Или имена одноклассников, которых уже нет в живых. Старые тетрадки с оценками, которые были сиюминутным мерилом личного успеха или неудачи.
Брошенные учебники, которые уже ничему не обучат. Книги, воспевающие всё хорошее и благородное, ставшие никому не нужные.
Обитель угасшего знания, которую жрала плесень, и где испражнялись птицы. Такая же участь постигла и заброшенные церкви, откуда навеки изгнан бог.
Похоже, его изгнали отовсюду.
Я сел на берегу огромного озера. Тёмные воды лениво накатывались на песчаный пляж. Мрак наступающей ночи поглотил небо и растворил горизонт.
Кто бы мог подумать, что теперь повсюду так? Почти безлюдный город на берегу ледяного озера-моря умер по-настоящему. Это уже не изменить. И, что хуже, он такой не один.
Пал весь мир.
Пока были живы интернет и мобильная связь, я становился виртуальным свидетелем чудовищного кошмара, охватившего человечество. Даже в нашей глуши я сталкивался с… разным. Но масштабы того, что происходило в больших и густонаселённых городах по всему свету, вызывали оторопь и отвращение даже у меня, успевшего повидать за свою жизнь всякого.
Мир кричал и страдал. Все «прекрасные» черты цивилизованного и «свободного» общества резко обострились, возведённые в абсолют гротеска. Много ли нужно, чтобы надежды на рай пропали, а вера в ад стала как никогда сильна.
Осознание неизбежности.
И безнадёжности, когда смерть Солнца вот-вот произойдёт. За открытие того, что наша звезда, оказывается, может взорваться, можно дать как Нобелевскую премию, так и премию Дарвина. Я достаточно хорошо понимаю процессы нуклеосинтеза в звёздных ядрах, чтобы знать: жёлтые карлики, вроде нашего Солнца, не могут стать сверхновыми. Это удел куда более массивных звёзд-гигантов, чьи термоядерные сердца пылают уж слишком яростно.
Но вместо ещё примерно миллиарда с лишком лет спокойной жизни перед закономерной старостью, наше Солнце посмеялось над законами Мироздания.
Или же Вселенная решила, что мы в своей жажде знаний полюбовались на её исподнее достаточно.
Так астрономы и астрофизики, опираясь на мощь науки, своим открытием стали глашатаями Армагеддона.
Слепой рок? Сбой в эволюции Вселенной? Внеочередная квантовая флуктуация? Происки дьявола, или же Судный день?
Если жизни остаётся всего сорок дней, подобные вопросы становятся неважными. Жаль, что многие до сих пор так и не поняли этого. Все убеждения, воззрения, идеи, некогда сплачивающие людей, отныне никому не нужны. Они, как свечки, греют умы тех, кто в них ещё верит. Но пламя из них теперь никогда не разгорится.
Когда рухнула связь, мир, наконец-то, замолк навсегда. Словно ему перерезали глотку. Что происходит, где и как – я уже не знал. И не хотел знать. На тотальную безжалостность пира во время чумы я насмотрелся досыта. На лишённые света и тепла города, ныне утонувшие в крови и дерьме. Осталась всего одна ночь, но предсмертные фибрилляции гибнущего человечества и образы его агонии до сих пор настигали меня сквозь немой мрак. Леденящие кровь, как слова обезумевшего физика, доктора Вейла из НАСА: «там, куда мы отправимся, не нужны глаза, чтобы видеть»2.
Libera me ex inferis.3
Я убил снова. Впрочем, в аду не нужны крылья ангела. Но клыки не делают тебя демоном. Добро ведь с кулаками, правда?
Как же я надеялся, что всё это не случится. Из новостей в мирное (или не очень) время мы уже привыкли, что преисподняя прорывается на Земле то здесь, то там. Но чтобы повсюду…
Я услышал отдалённые голоса. Вспыхивающие поодаль лучи от фонарей резали ночную тьму, как и слишком громкие возгласы их хозяев.
Бесшумной тенью я скользнул во мрак. Из пьяного рёва и мата я узнал достаточно.
Мародёры.
И судя по примитивным и обозлённым диалогам, добыча их не сильно впечатлила. Поэтому темнота сейчас друг не только молодёжи. Слившись с ночью, я обошёл банду по дуге. Моя кровь при виде отморозков уже не кипела. Не так, как раньше…
Пальцы сжали распятие. Прошли те времена, когда автомат был моим ангелом-хранителем, а увесистая Ф-1, до сих пор лежащая у меня в рюкзаке – последним исповедником. Пройденное годы назад окопное пекло, наградившее меня впечатлениями на всю жизнь, заставило резко пересмотреть приоритеты.
Миновав бандитов, я двинулся туда, откуда они только что пришли. Меня опять влекло Оно. Странное чувство острой необходимости оказаться там, где только что случилось нечто ужасное. А я привык доверять своим ощущениям.
В животе заурчало. Кукуруза сейчас пришлась бы кстати.
Вскоре я услышал слабый шорох. Присмотревшись, в свете луны я увидел два неподвижных тела. Осторожно приблизившись к первому, я разглядел лежащую женщину. Потянувшаяся было к аптечке рука опустилась. Судя по неестественной позе и ранам, я понял, что несчастная мертва.
Щелчок смены магазина в мёртвой тишине прозвучал как выстрел. Я бросился к силуэту, который тоже принял за мёртвого – тот уже вскидывал пистолет. Лязгнул затвор. Меня вели инстинкты, и спасло лишь чудо – оружие дало осечку. Резким ударом я выбил пистолет, а ладонью зажал рот соперника – лишний шум был ни к чему.
Мужчина яростно сопротивлялся, но недолго. Охнув от боли, он сдался поразительно быстро и обмяк подо мной.
— Тихо, — шикнул я, — если будешь орать, набегут мародёры. А они и так недовольны. Ты этого хочешь?
Тот вытаращил глаза и замотал головой. Я наклонился к нему поближе:
— Давай-ка без глупостей, — и я ослабил хватку.
Бывший соперник шумно вдохнул и тут же зашёлся влажным кашлем. А затем я увидел рану на его груди. Судя по дыханию, клапанный пневмоторакс пока не развился, но ранение выглядело скверно.
— Сейчас помогу, — я уже вовсю рылся в аптечке. Мало шансов, но всё же…
— Погоди, — прошептал раненый, — похоже, моя песенка спета.
Он посмотрел в сторону женщины и всхлипнул.
— Тая, — его голос надломился. Тело сотрясли рыдания.
Я молчал.
— Их было слишком много. Я не смог её защитить, — раненый явно пытался себя в чём-то оправдать, — я…
И мужчина заплакал.
Я почувствовал испытываемую им безумную горечь утраты. Его жалость к себе. И одновременно жгучую ненависть.
— Я струсил! — выкрикнул он. — И поэтому потерял любимую! Пока они на моих глазах…
Речь прервал мучительный кашель.
Кольнув бедолагу анальгетиком, я отработанными движениями придал ему полусидячее положение, обработал рану и наложил плотную повязку. Обычная рутина. Будучи боевым медиком, не такому научишься. В затуманенных горем глазах раненого появилась благодарность. И печаль.
— Спасибо, друг, — прошептал он, — но ты меня у смерти не отвоюешь. Теперь мне нужен кое-кто другой.
Опять кашель. Долгий. Тяжёлый, как смертный грех.
— Если ты не священник, конечно, — обронил он.
Завязывая бинт, я замер.
Заметив это, он посмотрел на меня по-новому. С надеждой.
Я ощущал страшное смятение. Чувствовал, как потаённая часть моей души взывает из давно запертых уголков. То, что как мне казалось, я давно предал. Похоронил и забыл, мучимый стыдом.
Момент, когда я ушёл из церкви.
Не сводя с меня глаз, мужчина пролепетал:
— Неужели…
Воистину проницателен умирающий.
— Был, — буркнул я.
Раненый же считал иначе.
— Пожалуйста, помоги мне, — лихорадочно прошептал он. В его глазах появился странный блеск, — я же вижу в тебе что-то… Светлое. Бог не сгинул! Он послал мне тебя. Помоги же мне уйти достойно. Дай мне шанс исповедаться. Прошу тебя.
Я прикрыл глаза. Это не та просьба, в которой отказывают. Но как мне быть с моей отчаявшейся верой? Мог ли я рассчитывать на прощение? И мог ли дать умирающему то, что должен?
Какими бы ни были сомнения, я уже знал ответ.
И мы начали.
Казалось, к нам прислушивалась сама тишина. Тяжёлые признания умирающего растворились в ночи, словно изгоняемые демоны, когда пришло время молитвы.
— «…когда очи мои в последний раз орошатся слезами при мысли, что в течение моей жизни оскорблял я Тебя, Боже, грехами моими: Господи, помилуй меня».
Грустные, но столь пронзительные слова разгоняли не только сгустившийся дёготь тьмы. Они освобождали что-то в каждом из нас. Очищали.
— «…когда смертный мрак закроет от мутного взора моего все предметы мира сего: Господи, помилуй меня».
Моё сердце сжалось. Повторяя за мной, умирающий говорил с огромным трудом, запинаясь и давясь кровью.
— «…когда трубный глас возбудит всех при втором Твоем пришествии и раскроется книга деяний моих: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного раба Твоего Владислава. В руце Твои, Господи, предаю дух мой. Аминь».
Последние слова ушли едва слышным шёпотом. А следом за ними ушёл и Владислав.
Я застыл, словно статуя, не смея спугнуть почти забытое чувство, что и согревало, и сжимало сердце. Завтра эти слова понадобятся и мне.
«Быть сильным моя основная задача,
И я выполняю её чуть не плача»4.(с)
Глядя в бархатные небеса цвета морских глубин, я осознал это как никогда остро.
***
— Может, свалим уже? — с поникшей головой буркнул ассистент, удобнее перехватившись за ранорасширители. — Беспорядки усиливаются.
Я сосредоточенно сверлил сломанную кость, стараясь не отвлекаться на нытьё ординатора. Не хватало ещё сосуд задеть.
— Делай свою работу.
— Смысл? — ассистент в гневе поднял голову. Я вздрогнул, когда увидел собственное лицо, перекошенное яростью и страхом. Усталое, потное.
Уродивое.
— Весь мир по швам трещит! — выплюнул он. — Мы ему ничем уже не обязаны.
Накладывая пластину, я разочарованно покачал головой:
— По соображениям совести.5
— Со всем уважением, но вы идиот.
Занятый прикручиванием пластины к кости, я промолчал. В едких словах ординатора, так и не понявшего истинный смысл моего ответа, не было уважения.
Больной мирно спал и, к счастью, не слышал перепалки. На его лице, в котором я опять узнал собственное, был только покой. Который только снится.
Снится…
Я открыл глаза. Очнувшись у тела Владислава, я тут же осмотрелся. Было ещё темно, но сон как рукой сняло.
После недолгих скитаний по городу я наткнулся на брошенный велосипед. Достав из рюкзака флягу с последней пачкой печенья и наспех перекусив, я отправился дальше.
Проплывали мимо безлюдные деревни. Вилась змеёй грунтовая дорога, по бокам которой стояли окрашенные охрой и багрянцем деревья. Всегда любил золотую осень. Лишь бы не попадались машины, ведомые двуногими хищниками.
Ощущение одиночества поглощало. Не сказать бы, что я всегда стремился к общению, но сейчас… Застывшая в предрассветной прохладе природа казалась миром далёкого будущего без людей. Будущего, которого уже не будет.
Вскоре я выехал в поля. Занималась утренняя заря. Алые лучи восходящего солнца вспороли облачное марево. Меня охватил ужас: было в них что-то противоестественное. Ненормальное…
Впрочем, если учёные не врали, сегодня же всё должно закончиться. Поэтому, с добрым утром, звезда по имени Солнце.
Светило нехотя выползало из-за горизонта. Сперва сонное и тусклое в мутном тумане, саваном окутавшем горизонт, оно с каждой минутой разгоралось всё ярче. Последний рассвет, ставший нашим закатом.
Я слез с велосипеда и устало скинул рюкзак. Ноги гудели после десятков километров пути. Моя дорога закончится здесь. Я, наконец-то, на своей земле.
Становилось теплее. Ласковые солнечные лучи вдруг ущипнули меня за кожу. Слишком яркие…
Моё сердце упало. Даже в постоянном ожидании смерти я до последнего считал её абстракцией, которая ещё «где-то там». Готовя себя к неизбежному, я много о чём подумал. Сражаясь с горечью и сожалением, попрощался с теми, кто мне дорог, и кого я так и не смог отыскать. Надеюсь, у них всё… спокойно.
Достав «эфку», я покрутил её в ладони. Ощущая тяжесть и ребристую поверхность холодного чугуна, я едва не поддался искушению выдернуть чеку. Смертоносная сила, скрытая внутри гранаты, говорила со мной.
«Освободи меня. И я приду мгновенно».
Граната выпала из пальцев так и не взведённая.
Я отпустил обиды. Ещё раз взглянул в глаза ужасам прошлого, побеждая их навсегда. Улыбнулся глубоко личным воспоминаниям. Снова увидел любимые лица. Ощутил нечто бесконечно умиротворяющее, что придало мне сил прошлой ночью.
Нет, на самом деле я не одинок…
Автор: Death Continuum.