Альманах Дионмарка.
Барсучье мясо
Трескучий мороз, за минус сорок и ужасающий ветер с колкими, мелкими снежинками, больше похожими на льдинки. Солнца за серыми тучами не видно, иногда аномально, где-то за горизонтом, сверкают сполохи молний. Куда не кинь взгляд, кругом бело от кружащей, завывающей вьюги и снега, накрывшего все извилины и бугорки этого мира.
– Сегодня, кажется, теплее? – прозвучал детский, неуверенный голосок, – а-а-а, пап?
По белому, бесконечному насту продвигалась странная парочка, укутанная в кучу разного тряпья. Самый большой из них, с белой бородой от изморози, тащил за собой широкие сани, верх которых накрывал брезент, стянутый бечёвками. Над обоими вился туман от дыхания, тут же разносимый порывами ветра.
– Да, доча, сегодня явно теплей! – ответил хрипло мужчина, пытавшийся перекричать вьюгу, – я прямо чувствую приближающуюся весну! Осталось недолго, пару недель и начнёт всё таять! Ну что малышка, ты как? Устала?
– Не, па, нисколечьки, – поспешно ответила девочка, встряхивая спиной небольшой рюкзак, – я сильная, могу ещё много пройти! А ты, па, как?
– Нормуль, Сонечка! Но всё же пора на ночлег устраиваться, до темна осталось пару часиков… Фу-у-у, – папа остановился, убрал за пазуху компас и сбросил верёвку, за которую тянул полозья, – хорош, на сегодня хватит!
– А я бы могла ещё… – девочка, дрожа, не смотря на показушную энергию, плюхнулась пятой точкой прямо в сугроб.
– Я знаю, малышка, ты у меня крепкая мадмуазель! – отец всё прекрасно понимал, но сделал вид, что не замечает сковавшую ноги девочки усталость. – Искать лучшее место для стоянки не будем, кругом метель… тут и заночуем.
Соня молча, со вздохом встала и подошла к саням. Отец в это время развязал брезент и вытащил наружу инструменты. Штыковую лопату вручил дочери, сам же вооружился деревянной, снеговой. В течении часа они копали в слежавшемся твёрдом снеге яму, глубиной в полтора метра. Скидав скудные пожитки на дно образовавшейся траншеи, они перевернули свои сани, соорудив подобие крыши и закрепив их скобами. Тряпками обложили дыры, чтоб не задувало, а на пол постелили свёрнутый, видавшего вида, ковёр, на котором и расположились сами.
– Утром разожгу горелку, попьём чаёк и кашку поедим с бобровым мясцом, а сейчас спать! – сглотнул мужчина и похмурел, поджигая парафиновый огрызок свечки.
– Да, па! – девочка подсела к уставшему отцу, сняла с головы грязный пуховой платок и заулыбалась, смотря ему в глаза, – ты такой смешной!
– Чего ж я смешной? – ещё более нахмурил кустистые брови, мужчина, с болью в сердце смотря на дочку. Её обветренное лицо оставалось милым и нежным, несмотря на потрескавшиеся губы и грязь на щеках.
– Твоя борода и усы были белыми от снега и льда, а теперь они растаяли, и с них капает вода. Ты был похож на Деда Мороза, а теперь на мокрого Бармалея! – не выдержав, захихикала девочка, прикрывая рот ручками в толстых рукавицах.
– Я злой, ужасный Бармалей! Р-р-р! – немного кривляясь, зарычал мужчина и резко схватив девочку, стал её щекотать сквозь ворох тёплых одежонок. Она завизжала и, радостно смеясь, сначала вырывалась, а потом прижалась к груди отца. Через минуту они затихли, обнимаясь, и каждый задумался о чём-то своём. Дочка всё больше напоминала маму, особенно голубыми глазами и манерой поведения, стало как-то горько. – Ладно, давай спать! – вздохнул мужчина.
– Давай! – согласилась Соня, отстраняясь.
– Ты сильно голодная? – отец глянул украдкой на девочку, доставая из кучи вещей большой свёрнутый спальник.
– Не очень, – соврала девочка и полезла в протянутый отцом спальник, – до утра дотерплю.
– Окей, родная, – вздохнув, мужчина вытащил из небольшого куля что-то и затушив свечу, пристроился к дочке, – На погрызи! – и вложил девочке в руку небольшой кусок вяленого мяса, как раз размера с детскую ладонь.
– Спасибо, па! – всхлипнула Соня, не в силах отказаться, в животе уже несколько часов крутило от голода и кружилась голова. – Может тебе половинку!?
– Не надо доча, – дрогнул мужской голос, – ты же знаешь, я вегетарианец…
– Я когда вырасту, тоже буду вегетарианкой, – зачавкала в кромешной темноте Соня, наслаждаясь каждым разжёванным кусочком и растягивая удовольствие.
– Станешь, милая, обязательно станешь! – сквозь сжатые губы подтвердил папа. Еды почти не осталось, но на пару дней ещё можно было растянуть по мизерным порциям, а дальше ничего в голову не лезло. Пройдено триста с лишним километров по белой сплошной пустоте без какого-либо намёка на жизнь. Почти три года прошло после той кошмарной катастрофы изменившую планету до неузнаваемости, а злая зима до сих пор не отпускала этот мир со своих ледяных лап, сковавшая всё вокруг пятиметровым снегом.
– Па, а мама сейчас нас видит? – сквозь завывания метели тихо спросила под ухо Соня, доев свой скудный кусочек.
– Конечно же видит! – очень явственно вспомнил свою жену, мужчина. Месяц назад она умерла у него на руках, харкая кровью и кусочками лёгких в одной сторожке, чудом найденной по торчащей из наста антенне, которую потом почти весь день они и откапывали. Ненадолго домик стал их пристанищем, там даже была «буржуйка» с заготовленными, то ли рыбаками, то ли охотниками, дровами. Пневмония, или воспаление лёгких, или ковид, или грипп, или что ещё, в несколько дней сожги жену. Доктора и лекарства остались в прошлой жизни, а в этой – пришлось наблюдать как чахнет родное существо, тщетно кипятя пустую воду в качестве медицинского средства. Сколько слёз выплакала Соня в ту страшную неделю, не счесть… – она теперь наш ангел-хранитель и мы обязаны дойти!
Дойти до чего? Иногда мужчина не понимал этой эфемерной цели, в которую так верила жена… Она была уверенна, что её отец, проживавший на момент катастрофы в деревушке «Березовая», вдали от их уничтоженного города, выжил, несмотря ни на что, и только там их спасение. Тот по жизни был нелюдим и жил чуть ли не в лесу, не признавая благ цивилизаций, охотясь и ловя рыбу, как предки. Странная её одержимость в конце концов передалась и ему, и когда остатки одичавших людей сошли с ума, убивая друг друга за еду, топливо и оружие, они покинули насиженный подвал своего, наполовину разваленного, дома. Уже почти три месяца они продвигались в строго южном направлении, с каждым днём теряя уверенность в благополучном исходе. На пути конечно же попадались заваленные снегом деревни и сёла, но увы, без признаков жизни.
– Спокойной ночи, па! – девочка поплотней приткнулась к отцу.
– Спокойной ночи, солнышко… – тихо ответил мужчина с нежностью поглаживая спину дочки. Каждый божий день он мучительно думал о том последнем утре жены, сотни «зачем», «почему» и «для чего», крутились в голове. Зачем она это предложила? Почему он это сделал? Для чего жить дальше, если в конце концов все умрут? После лихорадочного бреда, взор жены прояснился в тот роковой день. Шёпотом она попросила, чтоб дочка отошла подальше и, не теряя времени, стала умолять после смерти сделать ЭТО. Когда до него дошёл смысл слов, он ужаснулся не в силах слушать дальше, и в страхе отступил на пару шагов взад… Через час она умерла, не отводя своего просительного взгляда от его глаз, в руках держа ладони рыдающей дочери. На следующий день он похоронил любимую женщину вдали от домика и дочери, а вечером, по «счастливой» случайности, нашёл «барсучье» мясо, которое и завялил на «буржуйке». Всё - как и просила она, благо, припасенной соли прошлыми хозяевами было предостаточно. И ради чего?
– Мы дойдём, па… я знаю… – сквозь сон он услышал вялый голосок засыпающей дочки. Из глаз мужчины побежали горькие слёзы.
– Конечно же дойдём… – Ради её будущего! – ответил сам же на свой вопрос, отец.
А на следующее утро неожиданно непогода стихла, и наконец-то из-за туч проступило долгожданное солнце, радостно прогревая многострадальную, промёрзшую земельку…
Перевёрнутая «Г»
Ах, сколько же душ погубила Война, в самом начале их Пути… и нет им числа…
***
Георгий получил ранения в грудь и живот осколками фугасной мины, и тяжелейшую контузию. Его при смерти привезли в военный госпиталь, где уставший хирург, пожёвывая дымящуюся сигаретку, предрёк в ближайшие три дня неминуемую смерть. Но клятва Гиппократа сыграла вескую роль и тот распорядился, чтоб парня всё же выложили на операционный стол. Времени для премедикации у врачебного персонала было мало, да и анестезии не хватало на всех раненных, поэтому решили делать операцию в «наживую». Не выдержит сердечко боли, ну значит не судьба, всё равно, по прогнозу специалиста он не «жилец». Связали Георгия крепко и в зубы вставили свёрнутое, мокрое полотенце, и началось…
Он орал благим матом, проклинал медицину, да и весь мир. Терял сознание, от боли приходил снова в себя и опять «улетал» в «поднебесье», и так несколько раз, словно на американских гонках. Скрёб в кровь пальцами простыню, ломая ногти – никогда он не испытывал таких мучений в своей жизни. Чувствовал в ранах каждое движение инструментов, иногда казалось, что хирурги «прокопали» его насквозь, ища драгоценные камни. Из него вытащили с десяток осколков, звонко кидая их в железную чашу. Почти полтора часа длилась «экзекуция» и наконец, в полуобморочном состоянии, сквозь постоянный звон в ушах, он услышал: «вроде всё, зашиваем».
Вопреки «вангованию» главного врача, Георгий всех удивил… И сердце выдержало, и на третий день не умер, и даже на четвёртый и десятый. Всё туловище его было забинтовано, кормили питательными сопельками через трубку и ходил он под себя, словно малое дитё, но не смотря на все эти неудобства – Георгий выжил! Вокруг глаз добавилась сетка глубоких морщин, синие зрачки поблекли, почти обесцветились и при каждом неожиданном грохоте он вздрагивал всем телом. В течении месяца, каждые два дня санитары меняли бинты, было больно, но он терпел, сжав зубы – это боль ни шла ни в какое сравнение с тем Адом, который пришлось пережить во время операции. Если можно было сравнить уровень мучений, то перебинтовка затягивающих ран показалось бы простым щекотанием.
Выздоравливающие соседи по палате балагурили, шутили или просто общались друг с другом, радостные, что скоро окажутся на «гражданке», и лишь Георгий, хмуро смотря в белый потолок, молчал, изредка и нехотя отвечая на настойчивые вопросы. Он надломился. А ведь до того злополучного боя, Георгия все в отряде называли: «Жора-Баян», но не за любовь к сей музыкальному инструменту, хотя за это тоже, а за открытый и добрый нрав, распахнутый, как меха баяна, почти для каждого. Даже злющий, словно собака, ротный Азбек называл его почти ласково «Джорджик» и грозился увезти после войны в свой горный аул, чтоб тот сыграл для свояков дагестанские песни «Высокий Гунид» и «Кистаман». Гастроли в Дагестан отменились. В том «котле» сгорела вся рота, а Азбеку оторвало голову шальным снарядом, такое вот «счастливое» везение…
Наконец швы зарубцевались и повязки сняли. Георгий в душевой госпиталя стоял перед зеркалом и смотрел на своё исхудавшее и покалеченное тело. Буква «Г» перевёрнутая, или «L» в латинице, начиная чуть выше солнечного сплетения и заканчивая загогулиной на животе – пупок пропал вообще, растворившись в толстом, розовом шраме, со следами-дырками от вынутых хирургических нитей. Он пытался думать, а что делать дальше, как жить, но мысли сбивались, возвращаясь к чёртову пупку. Георгий даже представил как будет «шутить» – у тебя есть пупок? Ха-ха, смотри, – он задерёт футболку, – а у меня нет!
– Хи-хи, – хихикнул истерично парень, прикасаясь пальцами к шраму и вспоминая движения хирургических инструментов в ране. По спине пробежали холодные мураши и он потерял сознание...
Через два месяца в столице, из рук жирного министра обороны, он получил орден за заслуги перед Отечеством, медаль за ранение и чек, на покупку жилья в провинции, на большее бы суммы не хватило. В двадцать четыре года Георгию «повезло» выйти на пенсию по инвалидности и заслужить статус «ветерана боевых действий». Наконец, в парадной форме и со цветами, он приехал в родной городок и предстал перед матерью. Собрались все друзья, родственники и знакомые. Дядя Вано по-гусарски встряхнул бутылку шампанского и с хлопком выстрелил пробкой. Праздник был испорчен не успевший и начаться. Жора, опрокинув стол, упал в пол и стал биться в конвульсиях, зажимая голову двумя руками. В этот момент все присутствующие многое поняли и не сговариваясь, молча покинули дом.
Через полгода Георгий купил себе полуторку и съехал от ставших чужими, родителей. После восьми вечера он выходил на улицу подышать свежим воздухом и прикупить себе продукты со спиртным, именно в это время движение в городе «затухало» ко сну и становилось боле менее тихо. Дома он не включал телевизор, только радио и то, те волны, где играла одна лишь музыка, без всяких новостей и словоблудства. С недавних пор он на дух не переносил разговоры, особенно за политику и как правильно жить. До полуночи он не мог заснуть, ворочаясь на диване в пьяном угаре и отбиваясь от фантомов злобных хирургов, иногда залезал в ванну, устраиваясь в позе младенца и прячась от мнимых артударов. Он не жил, а существовал – без цели, без желаний, на одних инстинктах. Водка и горилка помогали забыться, но не всегда, иногда к нему в гости заходили сослуживцы во главе с безголовым Азбеком и звали за собой, обещая покой и вечную тишину.
Через год война была проиграна, и из героя нации он превратился в предателя и террориста. Мир в очередной раз сделал кульбит и белое стало чёрным, но к этому времени Георгию было уже всё равно.
** *
Почти каждые выходные по улице, под окном, ходил развесёлый народ с транспарантами и плакатами, извещающими о пришедшем новом строе в многострадальную страну. Ведомые наконец почувствовали себя снова братьями с победителями и всячески это доказывали своими демаршами, в принципе, как и раньше, когда они же показывали свою ненависть к этим же «братьям». Стаду всегда нужна цель куда маршировать – в лево или в право. Так, в очередной воскресный день «хождений», люди увидели на четвёртом этаже совершенно голого парня с гигантским шрамом на животе, стоящего на краю балкона. Толпа остановилась, многие вытащили смартфоны и телефоны, чтоб наделать «прикольные» кадры или даже видео. Некоторые кричали ему, чтоб он не делал глупостей, но их было меньшинство. Молодой человек ни на кого не реагировал, а тупо стоял и смотрел на горожан. Где-то вдалеке выли сирены машин приближающих полицейских и «скорых».
– Это для вас! – прокричал парень и достал из-за спины армейский нож. Под испуганные и удивлённые визги и ор народа, он вонзил лезвие себе в солнечное сплетение. Каким-то чудом устояв на ногах, мужчина на этом не остановился и превозмогая боль, сделал надрез вниз, повторяя линию старого шрама до пупка. Через сжатые губы он прошипел: – ублюдки!.. – и из последних сил повернув нож в ране, сделал «загогулину». После чего рухнул с балкона перед «очумевшей» толпой, разбрызгивая кровь и кишки.
Конец… хотя кто знает, может это только начало…
Завидный жених
Проходя мимо сидящих на скамейке бабушек, он регулярно здоровался с милой улыбкой, а иногда даже шутливо подмигивал. Женщины расцветали и оживлялись, забывая о чём только что беседовали.
– Привет, девчонки! – так и в этот раз, он весело и молодцевато прогорцевал к двери подъезда.
– Добрый день, Лёша… Ох, ох, козлик, поскакал! – закудахтали старушки совершенно без злобы и даже с нотками заботы в голосе. – Что-то ты сегодня рано… Не заболел ли? Или что на работе случилось?
– Всё отлично, сегодня же пятница! – отчитался Алексей, шутливо кланяясь и делая шаг взад, в темноту открытой двери, – эх, бабаньки, совсем от времени отбились.
– Ох и правда, завтра мне же внука привезёт Настька, – спохватилась одна из женщин, вставая, – ладно девушки, я пойду домой, надо тесто замесить, пироги Андрюшенька любит… Лёша, не закрывай дверь!
– Мадмуазель, позвольте мне вас сопроводить! – Алексей грациозно сделал реверанс и протянул руку.
– Молодой человек, позволяю! – великовозрастная «мадмуазель» подыграла, вложив свою ладонь в протянутую длань, – только без фривольностей, а то мой дед не поймёт!
– Да что вы, Марья Ивановна, я же не глупец. Пересуды да слухи пойдут, я уж буду в одиночестве чахнуть, ох-х, – печально вздохнул Алексей, опять подмигивая оставшимся на скамейке, бабушкам, – тяжела участь влюблённого…
– Да идите уж, сладкая парочка, – не выдержала одна из женщин, улыбаясь, – ваш секрет останется с нами!
– Лёшанька, а ты когда женишься? – Марья Ивановна вопросительно глянула на сопровождающего, как только закрылась дверь подъезда, – что-то мы ни разу не видели тебя с девушкой, такой парнишка пропадает…
– И не говорите, ох-х-х, пропадаю, – вздохнул Алексей, аккуратно помогая женщине подниматься по лестничному проёму, – кому я нужен в эпоху потребительства? Что с меня взять? Сейчас им подавай материальные блага, а кто я? Так, мелкий менеджер без перспектив…
– Дурак ты, Лёша, цену себе не знаешь, – прервала женщина, парня, – вон Пётр, со второго этажа, вроде как и директор, при деньгах, а Нюрка то его хмурая ходит… нету у них счастья. И сам – ни здрасте, ни до свиданья, как будто вокруг никого нет, бука букой. А ты светлый – тебе нужна спутница жизни, чтоб она родила мальчика или девочку. Наши дети – наше будущее… Я вот внучка своего беру в руки и чувствую, что прожила не зря, нарадоваться не могу, так хорошо становится. А какой он сообразительный! Шесть лет, а меня учит этим вашим современным гаджетам как пользоваться…
– Андрюшка ваш отличный пацан, – задумчиво соглашается Алексей, нажимая на кнопку вызова лифта, – может и правда, пора бы остепениться да нарожать кучу малышей?! Тридцать два года, может ещё не поздно?
– Поздно? Какая глупость, эх-х-х, мне бы твои годы… когда тебе будет сорок лет, ты скажешь - а ведь тридцать два года – это совсем юность. Я тебе больше скажу, – дверь лифта со скрипом открылась, они зашли в кабинку, – в семьдесят три года ты поймёшь, что и в сорок, и в пятьдесят, жизнь только начинает обретать краски, но скорость набирает экстремально быстрые обороты и бац, вот уже и пенсия… Я иногда встречаю бывших своих учеников, они уже с пузками да детьми, и понимаю, как же время то быстро бежит… А ты не пьёшь, не куришь, – переключилась на другую тему, женщина, входя следом за парнем в кабинку лифта, – интеллигент, при хорошей работе, своя двухкомнатная квартира, в общем – золотой жених! Эх, надо, надо тебе жену!
– Марья Ивановна, ну где я найду такую как вы? – освещение мигнуло и лифт дёрнулся в своём взлёте.
– Шутник, – улыбнулась пенсионерка, игриво ударив в грудь Алексея, – грешно так играть со старой, больной женщиной!
– Что вы! Никаких игр, жаль, что я не родился лет сорок назад, я бы дядю Витю локтиком то бы отодвинул!
– Казанова какой… Кстати, у моей подруги дочка на выданье. Двадцать шесть лет, высшее образование, работает нотариусом. Хорошая девочка. Может вас познакомить? – двери открылись и женщина, не торопясь сделала шаг. – Подумай, Лёша, кто знает, может она твоя судьба?
– Я подумаю Марья Ивановна, обещаю! – по-армейски, с улыбкой, Алексей приложил ладонь к виску. Как только дверь закрылась, он выдохнул воздух с облегчением и сквозь зубы, прошипел: – Старая сводница, достали уже, матушки Терезы… Сидят перечницы на скамейках целыми днями, бла-бла-бла, бла-бла-бла…
Сплюнув себе под ноги, Алексей снова «надел» маску доброго самаритянина, мало ли, вдруг кто из соседей будет стоять на восьмом этаже и ждать лифта, чтоб уехать вниз. На площадке никого не было, но всё равно, он с милой улыбкой вышел из кабинки. Кто знает, может сейчас в этот момент чьи-то глаза наблюдают в глазок дверей?
Открывая свою дверь, он на всякий случай кинул вороватые взгляды по сторонам, тишь да благодать, а значит можно расслабиться.
– Уф-ф-ф! – Алексей облокотился изнутри об свою дверь и сползая, присел на дрожащих ногах, – я дома!
С каждым днём становилось всё хуже и хуже. Вокруг все следили за ним, контролировали каждый шаг, иногда ему казалось, что даже в общественном транспорте пассажиры внимательно на него смотрели. И на работе коллеги постоянно за спиной шептались, он это знал точно! Мир становился мнительным по отношению к его персоне. Почему? Алексей не понимал. Возможно, они на интуитивном уровне чувствовали, что он их всех ненавидел. Даже пять минут назад с трудом удалось себя сдержать, чтоб не придушить Марью Ивановну. А как этого хотелось, кто бы знал. Взять бы за хрупкую шею и сдавить со всей силы, до хруста позвонков! Алексей стал сжимать и разжимать кулаки.
– Милый, ты дома? – из спальни раздался женский голос.
– Да, солнышко! Я дома! – пришёл в себя Алексей и стал снимать туфли, – ох, Анфиса, как же они мне все надоели! Представляешь, Марья Ивановна сейчас меня сватала, она думает, что у меня никого нет…
– А ты? Может я тебе надоела?
– Нет, что ты, малышка! Ты самая лучшая и никто тебя мне не заменит! – Алексей аккуратно снял куртку и повесил её на крючок, в прихожей. – Анфиса, мне кажется, люди начинают про меня всё понимать. Я не хочу тебя потерять, родная… Ты – моя жизнь!
– Я тоже этого не хочу, может пора снять маску? Ты не должен улыбаться, когда тебе этого не хочется! Тебе надо открыться и показать на что способен настоящий мужчина. Они давно превратились в чудовищ, мир катится в Преисподнею. Неужели ты этого не видишь каждый день по телевизору? Они погрязли в пороках и пропитались грязью. Поверь мне, Лёша, они не дадут нам счастливо жить! Настал час Х!
– Ты так думаешь? – застыл на месте Алексей.
– Я не думаю, я знаю! После этого мы вечно будем вместе!
– Наверно ты права… – парень прошёл в зал к встроенному в стену, сейфу. Набрал код замка и открыл дверцу. Там на полке лежали старый раритетный револьвер и коробка патронов. – Чего тянуть?.. Ты не скучай, я сначала спущусь к Марье Ивановне, ха-ха, за номером телефончика её знакомой, потом прогуляюсь до бабуль у подъезда, может ещё в «Пятёрочку» заскочу за покупками… Жди меня, Анфиса!
– Я буду тебя ждать вечность, любимый!
Дверь захлопнулась за Алексеем, после чего раздались выстрелы сначала в подъезде, потом, с интервалом с полминуты, на улице. А ещё через полчаса за окном запищали сирены, отражаясь от стекол всполохами света.
Через пару часов полицейские зашли в спальню Алексея и обомлели. На кровати возлежала мумифицированная женщина в свадебном платье, задушенная, судя по состоянию тела, с полгода назад. Иногда бесы берут вверх над нашей волей, и мы превращаемся в демонов… Врачи называют это обострением шизофрении, но я точно знаю, они ошибаются!
Фатальное чувство юмора
В голове забухал колокол, все цвета превратились в чёрно-белые оттенки. Сергей стоял посреди комнаты и смотрел в телефон жены на контакт «Массажист моих чрёсел». Только что его мир перевернулся и рухнул в Преисподнюю. Мозг отключился, остался только всепожирающий огонь!
– Милый, ты выглядишь так, словно неожиданно к нам в гости нагрянула моя мама! – из ванной вышла обнажённая и улыбающаяся Лена, на ходу вытирая волосы махровым полотенцем. – С тобой всё в порядке?
– Лучше всех! – зло прошипел мужчина и сделал шаг к жене. – Сука!
– Эй, эй, Серёженька, не пугай меня! – улыбка моментально пропала. Она перестала вытирать волосы и не понимая, что происходит, настороженно отступила.
– Шлюха! – заорал Сергей во весь голос и рванул на неё, с ходу, и всего размаха, опуская кулак в лицо жены. Полотенце упало в ноги и дальше он уже ничего не соображал. Лена, лежа на полу, сначала пыталась защитить себя руками от ударов, а потом благополучно потеряла сознание. Минут десять мужчина остервенело лупил её, пока не стало тяжело дышать. – Фу-у-у, тваарь…
Отдышавшись, Сергей посмотрел на кровавое месиво, некогда бывшее женой. Из её разбитого рта пузырилась пена, а из расколотого об дверной косяк, затылка, вытекали более розоватые мозги и сукровица. Левая нога в судороге то сгибалась, то разгибалась.
– Понравился массаж, малышка? Или ты уже не хочешь массажа? – выплюнул вместе с слюной вопросы, Сергей, вытирая свои саднящие кулаки об собственную штанину. Прихрамывая, он подошёл к валявшему на диване телефону жены и нажал на дозвон. – Ничего, это только начало! Сейчас я, блять, звякну твоему массажисту чрёсел… он будет следующий!
На журнальном столике завибрировал собственный смартфон.
– Упс… я всегда знал, что у тебя плохое чувство юмора… – тихо прошептал Сергей, опускаясь на колени. В голове перестал трезвонить колокол и мир снова окрасился в яркие цвета.
МКЦ номер 1
Мрачное серое здание, с облезлой извёсткой, подкрашенной в красный цвет наверно ещё в старые добрые советские времена. Штукатурка в нескольких местах опала, оголяя кирпичную кладку. Посреди казённого дома большие деревянные ворота с навесным замком. Над воротами аббревиатура «МКЦ №1 имени…», чьего, или кого имени, можно только догадываться, буквы стёрлись. Рядом стоит и громыхает трактор «белорус» с телегой, водитель в кепке закинув ноги в открытое окно, лежит на сиденье, покуривая папиросу.
– Чё там у тебя? – неожиданно прогундосил хриплый голос. Водитель с испугу вздрогнул, роняя себе на грудь папироску.
– Блять, Семёныч, – тракторист присел, стряхивая с себя пепел, – ты как партизан подкрадываешься… Да так, три свиньи с фермы, и одна корова с базовок, неудачно разродилась. Зоотехник базарит - надо…
– Левым боком подъедешь и вывалишь поближе, – не стал слушать мрачный мужик, водителя, и прихрамывая на левую ногу, поплёлся к воротам на ходу доставая связку ключей.
– «Левым боком», «левым боком», – передразнил тракторист, сплёвывая в окно, – тоже нашёлся мне начальник, в этом гнилье работать… фу-у-у, – передёрнув плечами, он с хрустом «воткнул» первую скорость и всё же тронулся, выворачивая руль для маневра. В это время Семёныч открыл врата настежь и скрылся внутри цеха. – Не дай бог такую работу…
Остановив технику, водитель набрал воздуху про запас в лёгкие и быстро выскочил из кабины. Резким движением он вытащил одну защёлку с левого борта, испуганно кидая взгляды в нутро цеха. Добежал до задней части телеги и чувствуя, что воздуха не хватает, сделал вдох.
– Боже… боже… какая гадость, – в нос ударил сладковатый запах гнилого мяса, исходящий из открытых ворот. Тракторист щёлкнул вторым креплением телеги, и левый борт откинулся вниз со звоном ударяясь в раму. Рвотный рефлекс уже пристроился в верхней глотательной части, готовый исторгнуть сегодняшний обед. – Да это же какой-то п…ц, Семёныч… как ты так спокойно тут работаешь?
– Нормально! – не особо красноречиво ответил мужчина, в этот момент выходящий из здания, успевший переодеться в рабочую одежду с серым, перемазанным в крови, фартуком и в резиновых сапогах по колено. В руках он держал двухметровый багор. – Не трепись языком Пашка, поднимай!
– Нормально? Да где же это нормально? Трупаков разделывать, по которым черви ползают? – не унимался водитель, подходя к рычагам, рядом с цепкой и включая пневматику. С постукиванием в поршнях и с резким шипением воздуха, телега стала крениться на левый бок. – Я тут и дня не смог бы вынести, просто стоя рядом… Семёныч, а может у тебя нюха нет?
– Всё у меня есть! – пробубнил Семёныч внимательно посматривая, как с телеги по обитому железным листом, полу, соскальзывают туши животных и с шлепком падают на землю. – Хочешь поменяемся местами? Я за баранку, а ты сюда?
– Нетушки, я лучше в поле, на свежем воздухе! – передернул плечами водитель.
– Ну как хочешь, – выдохнул мужчина и взмахнув багром, с хрустом воткнул наконечник в бок свиньи.
– Ну у тебя и силище, – восхитился Павел, увидев, как тот крякнув, поволок труп внутрь цеха, через открытые ворота, – тебе сколько? Шестьдесят то уже есть, а Семёныч?
– Шестьдесят три, – спокойно, даже не запыхавшись, ответил мужчина, оставляя в покое тушу свиньи на бетонном полу цеха, высвобождая багор.
- Степан Васильевич просит завтра к утру подготовить четыре центнера мясокостной муки. Есть у тебя в закромах?
– Нету… – ответил Семёныч, снова вонзая свой колющий инструмент в следующее тело животного, – но ничего, за ночь сегодня наварю!
– Блин, – расстроился Паша, – всю ночь тут будешь коптить свою гниль, а ветер сегодня восточный, как раз на деревню…
– Потерпите, самый дух тута, а к вам хороший запах потянет, вкусный…
– «Вкусный»? Ты реально больной на голову… – на этот раз Павел набрался смелости и пошёл вслед за ползущей коровой, которую тащил своим багром Семёныч. Амбре уже не вызывало рвоту, видимо обоняние потихоньку привыкало. С правой стороны у стены возвышалась куча погибшего скота, не первой свежести. Тракторист отвёл взгляд в сторону, всматриваясь в железную мульду, висящую над потолком на железных цепях. – И чё? Этим ты поднимаешь трупы в свою печку?
– Ага, – кивнул Семёныч, откидывая в сторону багор и натягивая на кисти рук чёрные, плотные перчатки из плотной резины, – я смотрю, ты сегодня осмелел? Хочешь помочь?
– Неее… я в стороне постою, вроде не так сильно воняет сегодня… терпимо…
– А тебе не надо работать? – мужчина схватил остро наточенный топор и профессионально, с размаху, всадил его в спину свиньи, перерубая позвонок.
– Ничего страшного, моя работа не убежит. Хочу посмотреть, как ты в этом дерьме плаваешь, ха-ха, – развеселился Паша, продолжая стоять и наблюдать за Семёнычем.
– Очень смешно, катился бы ты отсель…
– А чё? Я тебе мешаюсь?
– Нет, – с выдохом ответил мужчина, разрубая по суставу уже конечности у животного, – просто провоняешь тут, потом Нюрка твоя не подпустит к телу…
– Да ну её, сам не хочу, разжирела, в два раза больше меня весит. Слушай, вчера по деревне три городских братка куражились, твоего соседа Николая Кривого отметелили. Его сын банку задолжал полмиллиона рубликов, вот они и приехали за долгом…
– А при чём тут Колян? – замер на мгновение Семёныч в замахе, но через секунду уже продолжил рубить туши.
– Ну ты деревня… сейчас банки так работают, на близких родственников долги вешают и нанимают этих, как их, коллекторов. А те уже выбивают эти долги… ты чё? «Ментовские войны» не смотрел?
– Я вообще телик не смотрю, ну его.
– И правильно, там столько лабуды показывают, аж тошнит… Ну так сегодня менты по деревне опрашивают всех. В трёх километрах, там, у «Маниной рощи», за совхозкими полями, нашли пустой джип этих коллл… коллекторов. Вот, теперь их ищут! – многозначительно подмигнул Паша, – не видел этих уродов? Всё-таки руку сломали Кривому и нос…
– Нет, не видел, нужны они мне… – сплюнул Семёныч, – Бог их накажет… и вообще, может ты уже отвалишь со своими разговорами?
– Да не, я ещё постою тут…
– Хочешь я кое-что тебе покажу? – не выдержал Семёныч, откидывая в сторону разделочный топор, – ты ещё никогда такое не видел в своей жизни!
– Ну ка, покажь… – оживился Павел.
– Смотри! – работник мясокостного цеха, прихрамывая, подошёл к куче падёжного скота и нагнувшись, что-то поднял.
– И чё там? – Паша заинтересованно всмотрелся в протянутую ладонь Семёныча. Там бойко шевелился жёлтый опарыш, – фу-у-у, вот нашёл чем удивить… Тут у тебя этого добра наверно сотня килограмм.
– Скажи мне, приятного аппетита! – ухмыльнулся Семёныч и демонстративно положил червя себе на язык и зажевал.
– О-о-ох… придурок… идиот… бу-у-у, – на этот раз Пашка перегнулся, прощаясь с содержимым желудка.
– Это чистый протеин, белок, ха-ха-ха, – заржал Семёныч и показал язык, на котором оставались кусочки разжёванного опарыша.
– Да пошёл ты, старый… совсем крышу снесло! – вытер губы Пашка и рванул из цеха, – тебе лечиться надо!
– Надо, надо, – тихо согласился Семёныч, посматривая на заскакивающего в кабину, водителя, – а то стоишь тут, как бельмо…
Трактор задористо затарахтел, из трубы вылетел чёрный дым и машина, подскакивая на кочках, поехала по грунтовой дороге.
– Сам не работает и другим не даёт… – выплюнул на пол остатки белка, и взяв с подставки пульт управления грейдером, нажал на кнопку. Постукивая цепями, мульда опустилась рядом с отрубленными кусками мяса. – Что братцы-молодцы? Пора бы вам в «сушилку» отправиться… а то мало ли, менты могут пожаловать сюда со своими расспросами…
Схватив вилы, Семёныч стал нагружать свежие «заготовки» сырья внутрь мульды к человеческим разрубленным частям тел. За ночь надо было ещё наготовить четыреста килограмм мясокостной муки. Степан Васильевич, председатель совхоза, мужик был жёсткий, мог и премию дёрнуть, коль что будет не по его…
Ёлман и Ася
– Шлюха, пошла вон! – дверь иномарки открылась и из неё вытолкали девушку. Она упала на колени в траву, рядом приземлились дамская сумочка и выкуренная наполовину сигаретка. Фары резко загорелись, освящая кусты и деревья, и машина тронулась в темноту, оставляя за собой туман выхлопных газов.
– Сука, козел! – визгливо крикнула вдогонку девушка, на четвереньках подползая к дымящейся сигарете и пристраивая её себе в губы. – Тварь… ублюдок… фуууу!
Она с наслаждением выдохнула дым. После чего наощупь нашла свою сумочку и стала в ней рыться, втягивая ртом никотиновое изделие и создавая разгорающимся угольком маленький источник света.
– Пятьсот рублей… Алёшка, мать тебя… – вытащила помятую бумажку, девушка, и рассмотрев, снова запихнула вглубь сумочки, – чтоб ты в кювет ушёл, позорник.
Затушив остатки «бычка», она, решилась привстать. Попытка оказалась неудачной, девушка со стоном рухнула на свою пятую точку.
– Ох! Что-то я совсем в поднебесье… хи-хи, – пьяно засмеялась обладательница пятисотрублёвой купюры и посмотрела наверх, – мудак, и чё? «За городом звёзды видно – контраст», и где они?
И вправду, кругом была кромешная тьма, поглощающая даже вытянутую руку, лишь где-то далеко, в небе, виден был ореол красного зарева, видимо в той стороне находился город. Вспомнив о телефоне в сумочке, она включила его, чтоб увидеть 1% зарядки и затухающий экран.
– Блядь… Алёшечка, чтоб у тебя там всё отсохло, хи-хи, хотя там у тебя и нечему отсыхать, – хихикая над собственной шуткой, дамочка снова попыталась встать на ноги, на этот раз более успешно, – молодец, Ксюха, я всегда в тебя верила!
Приободрив себя, девушка задумалась над дальнейшими своими действиями. То ли идти в сторону еле слышимой трассы, то ли в совсем противоположную, в направлении далёкого отсвета мегаполиса.
– Туда! – решилась женщина, тыкая указательным пальцем в светлое марево от города, после чего неустойчиво тронулась в путь, сразу же попав лицом в паутину, – фу… фу-у… какая гадость, ненавижу…
Она остановилась и стала панически махать руками, пытаясь отлепить от себя липкие паучьи сети, представляя в волосах застрявших ползучих гадов.
– У вас всё хорошо? – рядом в темноте раздался мужской, хрипловатый голос. От неожиданности девушка взвизгнула, снова чуть не упав и забыв про липкую ловушку членистоногих. – Тихо, тихо… не надо так шуметь.
– Ёп… Лучше всех! – взяла себя в руки, Ксения, и замерла, пытаясь увидеть чужака, – а вы всегда так тихо подкрадываетесь? Вы случайно не сексуальный маньяк?
– Нет, что вы! Мне этого не надо! Хм… – голос явно ухмыльнулся, и девушка почувствовала порыв ветра.
– Не стоИт что ли? Бедненький, да и ладно, от этого одни проблемы… Вот бы всем вам не надо было «этого»! Мужчина, а как вас зовут? – зачем-то Ксюша включила кокетство.
– Ёлман! – ответил незнакомец.
– Странное имя, никогда не слышала, а я Ксения, друзья называют Ася. А вы где-то тут рядом живёте?
– Да, в этом лесу всей семьёй!
– Ух ты, как интересно. Вы из этих, как их… староверов наверно. Слушайте, Ёлман, а у вас в доме телефон есть? Надо позвонить Армену, что за Алёшу он мне подогнал… козёл! Представляете, на деньги меня кинул, сука… лирик-астроном жидовский…
– У нас нет телефонов, мама запрещает.
– У-у-у… понятно, маменькин сыночек. Как у вас всё запущено, у староверов. Ладно, бог с этим телефоном. Блин, ни хрена не видно, ну хотя бы фонарик есть?
– Зачем? Я тут каждое деревце и кустик знаю, да и вижу отлично!.. У вас очень красивое лицо, – Ксюша опять почувствовала ветерок и поёжила плечами от этого дуновения, а ещё стало неуютно от понимания, что этот незнакомец сейчас рассматривает её, – вы похожи на настоящую принцессу, такая же хрупкая и нежная.
– Ха-ха, принцесса, – засмеялась девушка, но от таких слов стало приятно, – Армен так и называет меня «Прынцесса», тут вы попали в точку. Ладно, прынц, вы должны меня спасти! Дайте мне вашу руку, иначе дама расшибёт свой лоб или сломает свои хрупкие лапки об ваши тут коряги и ведите меня из этой чащи!
– Да, конечно! – Ксения почувствовала, как мозолистая и шероховатая рука взяла её ладонь, и потянула вперёд. – Мне будет приятно сопроводить вас, Ася.
– «Ася»? Значит мы друзья? – на этот раз девушка сориентировалась, где находился Ёлман и внимательно всмотрелась в темень. И опять ничего, даже смутного очертания мужчины не проступало в кромешной темноте. Удивительно, но он вёл её по лесу и под ноги ничего не попадалось, как будто и в правду видел куда идти. – А вы знаете, Ёлман, меня так нежно за руку не держал мужчина ещё со школы, последний раз папа так делал, пока не свалил из семьи к другой женщине. Одни хамы и быдло кругом окружают, им только одно подавай. У вас руки такие натруженные, наверно тяжело живётся в лесу?
– Да не особо! Но бывает… тут недавно браконьеров гонял и путал, житья не дают нашему миру. Раньше люди только для выживания этим занимались, а теперь у них спортивные интересы и ненасытность во всём. Жестокость и жадность…
– Да уж… – вспомнила свою обиду, девушка, понимающе кивая, – Алёшечка, такой же… пожалел! В четыре раза меньше дал, ублюдок. Весь вечер с ним протарчала в этом баре, звёзды ещё обещал, а где они?.. Нету их! Ещё и пиз… э-э-э, вруны!
– Да-а-а, люди много лгут, во всём! Одного тут любителя кабачатины запутал, заблудил в болотину. Затянуло его почти по плечи, он давай молиться, зарёкся охотой заниматься, ну я поверил, всё же именем Бога просил, и нагнул ему деревце. А он через месяц опять появился в моём лесу с ружьём, и кабаниху завалил, а у неё десять поросят в утробе было…
– Хм-хм, – пьяно заплакала Ксения, рукавом вытирая слёзы, – бедные детки…
– Да-а-а, – вздохнул Ёлман, продолжая тянуть Ксюшу за собой, – пришлось его навести на волчью яму с кольями… тоже один «умелец», лет тридцать назад соорудил. Я все тропы животин отвёл от той ямы, так… держал на чёрный день. И пригодилось, наверно до сих пор он там лежит бездыханным…
– Какая жуть! – представила себе картину девушка, – но наверно справедливо! Десять маленьких поросят и мамочка… Моя мама больше всего любила водку и ненавидела меня. Один раз руку мою сломала дверью, чтоб еду из холодильника не воровала. В шестнадцать лет я убежала из дома и до сих пор там не появлялась, и не появлюсь. Нашла себе работу и вот, работаю «прынцессой»! Водку не пью, только виски… Я никогда не буду такой как она!
– Похвально! Работать людям надо, иначе они разжиреют, покроются мхом и трутовики вырастут на коре. У меня двоюродный брат такой был, не любил двигаться, весь оброс паразитами, а потом ещё муравьи в нём поселились… так и рассыпался дотла. Глупо!
– Да, глупо, – согласилась Ксюша, вспомнив почему-то свою подругу Алёну-Свистунью, которая умерла год назад от запущенного сифилиса, тоже ленилась идти к доктору и плюнула на себя. – А я не ленивая! Комнату снимаю, там у меня знаете какой порядок? Полы вымыты, везде протёрта пыль и успеваю ещё готовить на всех! Мои соседки-девчонки называют меня хозяйкой! Я не лентяйка, из меня получится отличная жена! Эх, мне б найти мужа… у вас из знакомых есть кто свободный? Это ничего что вы из староверов, даже если он будет неряхой, я его отмою и приголублю – не узнаете! Пусть и старше немного, да даже пусть много… я его омолодю! Так хочется любить – аж мочи нет! Я знаете какой буду верной? Даже пусть у него будет как у вас… э-э-э, не стоять, и ладно, что-нибудь придумаем… Надоели они мне все! Мне двадцать восемь, смогу родить ребёночка, хоть десять! Ну?.. Что вы молчите?
– Нет! – девушка почувствовала, как Ёлман отпустил её руку. – Никому я тебя не отдам!.. Вот мы и дома!
– Дома? У какого дома? Где город?.. Ёлман, куда ты меня привёл? – Ксении стало страшно, пожалуй, впервые, как её выкинул из машины клиент. Хмель мгновенно пропала – вся, без остатка.
– Мама! Я привёл себе жену! – выкрикнул громко Ёлман и вокруг, среди веток деревьев, стали загораться огоньки, с каждой секундой набирая свет и освещая поляну. – Я её полюбил и теперь она моя! Принимай!
– Ох-ох-ох, сынок! – девушка почувствовала на этот раз сильные порывы ветра, которые закружились вихрями, поднимая опавшую листву и веточки. В лесу загромыхал басистый голос: – Наконец-то! Тысячу лет мы этого ждали…
– Ёлман, что тут происходит? – девушка повернулась в сторону своего провожающего и обомлела. На неё смотрело чудовище, под три метра ростом, покрытое густой шерстью. С головы свисали метровые коричневые волосы, с запутанными в них, шишками, палочками и репейником. С затылка за спину уходили гигантские лосиные рога, а вместо ног, Ксения увидела звериные лапы с копытами. Вопль ужаса застрял в горле, как только их взгляды встретились. В зелёных глазах Ёлмана она увидела истинное добро и безграничную любовь. На сердце стало тепло и уютно.
– Теперь этот лес твой, Ася! Мне очень нужна такая хозяйка как ты!.. Мы вместе наведём тут порядок!
- ***
Иногда леший устаёт жить один, и тогда он ищет себе жену среди, заплутавшихся в лесу и заблудших по жизни, женщин. И даже больше – у них рождаются дети… Но это совсем другая история.
Бука
Каждое утро, спозаранку, Анатолий Геннадьевич Сливко выходил из своей избы и шёл на прогулку в лес. Его дом со временем стал крайним в деревушке Маслёновка, молодёжь уезжала в город, а старики, естественно, умирали, кто от хвори, кто от старости. Сам же Геннадьевич схоронил свою жену лет десять назад, как раз, когда ему исполнилось семьдесят лет, и остался он один в этом мире, как перст, без детей и внуков – не дал им Бог потомства, не считая старого и облезлого пса Ванко, прибившего ко двору как раз в то время, когда вечный президент сменил забулдыгу Борьку. Дед был добрым человеком, и все соседи знали об этом, иногда злоупотребляя этой, по нынешним безбожным временам, «слабостью». И денег он занимал, не записывая должника и благополучно забывая о долге. И овощи, фрукты да ягоды, выращенные в огороде, отдавал лишние, много ли ему одному их надобно было для пропитания – не голодный и то хорошо. А когда крепок был в теле, помогал старухам-вдовам нарубить дрова, аль забор скосившийся, приподнять. Настюха, жена его покойная, часто поругивала того за этот изъян, называя «остолопом» и «бестолочью», а он лишь улыбался в ответ.
– Шо Ванко? Пойдём шо ли, сосенки наши навестим? – дед вышел на порог избы: в кирзовых потёртых сапогах, в старых штанах, заплатанных на коленях и ватной, уставшей куртке. На улице стояла ранняя осень, и по утрам было довольно промозгло. Пёс уже ждал у калитки хозяина, повиливая хвостом, он так же привык совершать утренний променад, тем более после этого, дед всегда кормил овсяной кашей, смешанной с содержимым банки тушёнки. – Вот и молодец, братишка, айда старый!
Пёс глухо гавкнул, как будто не соглашаясь со словом «старый», но после того, как скрипнула дверца, радостно бросился вперёд, опережая деда и успевая пометить столб, стоящий рядом.
– Как же сегодня красиво! – прокомментировал Анатолий Геннадьевич красочный восход солнца, озарявший верхушки столетних сосен. Раньше он работал трактористом и приходилось часто вставать рано, но только на пенсии старик оценил красоту родной природы. — Эх, Ванко, жаль, шо ты просто пёс… тебе бы только пожрать да за палкой побегать, нет в тебе простора мысли!
Любитель палок, быстро обежав все близлежащие заборы соседей и израсходовав весь свой запас жидкости, сейчас пристроился рядом с неспешно идущим хозяином. Его правое ухо, как локатор, было повернуто к Анатолию Геннадьевичу.
– Сегодня, представляешь, опять мне она снилась, такая улыбчивая, стоит у окна и тянет ко мне руки… Ванко, Настюшу то помнишь? – пёс глухо гавкнул, то ли и в правду помнил, то ли просто так, чтоб поддержать беседу. Дед тяжко вздохнул, – да-а-а, скучаю я по ней, ждёт она меня там. Только вот из-за тебя пока не тороплюсь к моей ненаглядной… Кому ты тут нужен? Ленивый увалень, да ещё бестолковый, последних кур рыжая в том году перетаскала перед твоим носом… эх-х-х, ма. А вот у Степановны Барбос всех гоняет со двора, и куры, и гуси с утками, все на месте… ха-ха-ха, даже саму Степановну гоняет, для порядку. Она привыкшая, Захар её, покойничек, ух зверюга был – тоже гонял ту по всей деревне, как выпьет. Да, весело было раньше…
Так за разговором, они подошли к опушке леса, и остановились. Пахло еловой свежестью и прелой травой.
– Помнишь, как мы с Настей тут маслят собирали? – Ванко не обращал внимание на старика, он с настороженностью смотрел в гущу бора. – Шо, старый? Кого-то чуешь, лису шоль?
Басисто пролаяв, пёс рванулся по знакомой за годы прогулок тропе. Перед чащей он приостановился на пару секунд, бросив на Анатолия Геннадьевича зовущий за собой взгляд.
– Ох, Ванко, иду, иду… – вздохнул обречённо дед и, прихрамывая на вечно нудящую в коленке правую ногу, почти побежал вслед за собакой, успевая ворчать на ходу, – надеюсь не на смертушку меня тащишь за собой… у-ф-ф-ф, братко, так-то околесицу нёс – слушай меня больше, не хочу я ещё туда, боязно… у-ф-ф-ф.
Сердце учащённо билось в грудной клетке, дышать становилось тяжело, и Анатолий Геннадьевич сбавил бег, перейдя на шаг. Благо лай приближался, а значит пёс там впереди, остановился.
– Ну шо там, Ванко? – кобель стоял над чем-то и лаял себе под ноги. С хрипом вдыхая воздух, хозяин подошёл и глянул на причину такой бурной реакции всегда спокойного до этого дня, лохматого увальня. – Ох же-шь, матушка моя родная…
Сливко скривил в отвращении лицо от вида странного и мерзкого создания, и отступил в ужасе на шаг назад. Это была гигантская, белая личинка, очень похожая по форме и размерам на здоровый полуторакилограммовый кабачок.
– Шо за нечисть такая гадливая? – вроде это существо не нападало, а так, нехотя шевелилось, в попытке уползти. Анатолий Геннадьевич, осмелев, поднял валявшуюся палку и ей ткнул в тело этой личинки, чувствуя твёрдость.
– Ц-ц-ц-ц… – дед аж вздрогнул от неожиданности, существо пронзительно засвистело и напряглось. Ванко, поджав хвост перестал лаять и прижав уши, отбежал в сторону, поскуливая, словно щенок.
– Боже мой, да шо же это за букашка? – удивился испуганный старик, перестав тыкать, – а ты, старый? Сам же звал, а теперь убегать?! Ах ты шельмец!
Личинка перестала свистеть, расслабилась и снова неловко попыталась ползти.
– Ну ка, кто это такой у нас? – осмелел Анатолий Геннадьевич, присаживаясь на здоровое колено и всматриваясь в эту «букашку». Таких больших и толстых «червяков» он не встречал в своей жизни, была даже смутная уверенность, что вообще, эти учёные со своими сачками, ничего подобного не видели. – Ого, Ванко, братушка, глянь какое чудо то?
Старик встретился глазами с личинкой и поразился увиденному. Они были голубого цвета и в них читался разум. Существо с интересом наблюдало за человеком и даже шевелиться перестало.
– Нда, дела-а-а… – дед почесал затылок, – Шо же с тобой мне делать?
Пёс подкрался к ногам хозяина и из-за них настороженно выглядывал. Анатолий Геннадьевич обречённо вздохнул, снял с себя куртку и бросил её на траву.
– Не тут же тебя оставлять, чудо ты малолетнее, – почему-то старик был уверен в юности этой сущности. Пересиливая отвращение, он погладил тельце, чувствуя жёсткость кожи и тепло, схожее с человеческим. Личинка сначала была вздрогнула, но потом успокоилась и стала посвистывать, но уже тихо и как будто миролюбиво. – Надо ж, нечисть, а тоже ласку -то понимает! Ладно, Ванко, видимо сегодня не судьба погулять…
Завернув неизвестное существо в куртку, старик взял его в руки, словно завёрнутого в простыни, ребёнка, и отправился в обратный путь.
2
– Букаша, малыш, как же мне тебя называть? – задумался старик, сидя перед личинкой. Только что он её положил на старую кровать в третьей, маленькой комнате, в своё время предназначенную для гостей, которые возможно, чисто теоретически, могли нагрянуть с ночёвкой. Она, своими большими, почти человечьими, глазами внимательно смотрела на хозяина дома и как будто бы слушала. – Бука! Во, и точно, Бука! Я же не знаю, мальчик ты или девочка, а это подойдёт для всех! Слухай, Бука, а ты наверно есть хочешь? Шо же мне тебе дать? Никуда не уходи, я до кухни.
Прокряхтев, Анатолий Геннадьевич поднялся со стула и неторопливо вышел из маленькой комнаты. На кухне он отрезал ломоть хлеба, оторвал небольшой кусок от жаренной курицы (два дня она пролежала в холодильнике) и нарезал помидор с огурцом, мало ли, что едят «нехристи», а тут будет выбор.
– Бука, я тут наложил тебе, чем богаты, малыш… – он снова присел, но уже на кровать, поближе к личинке, в руках держа тарелку с пищей, – всё вкусно, вот тут огурчик есть.
Протянул дольку овоща в район головы, если честно, где перед, а где зад, было не понятно, все части были одинаковы, даже наличие глаз не гарантировало ясность. Зрачки внимательно смотрели за руками старика.
– Шо? Понимаешь? Ох… – вздрогнул от неожиданности дед, из конца личинки вылезли непонятные конечности, похожие на маленькие щупальца, и прикоснулись к дольке огурца. – Кто ж ты такой, Бука?
Существо тихонько присвистнуло, после чего посреди щупалец открылась дырка.
– Голодненький, – по-доброму прошептал старик, всё понимая и засунул в это отверстие овощ. Бука с всхлипом, почти моментально засосала его. – ну вот и хорошо, значит овощи едим, а как мясо?
И курица ушла вслед за огурцом, и хлеб с помидором - вся еда пропала в ротовой части существа. Дед аж увидел, как тельце личинки покрупнело, раздобрившись и в длину, и в ширину. После завтрака Бука благодарна свистнула, а зрачки покрылись мутноватой поволокой.
– Малыш ты маленький, словно и правда человек, – старик догадался, что Бука утомилась и прикрыв её одеялом, вышел из комнаты. Проспал нежданный гость почти сутки, каждый час Анатолий Геннадьевич на цыпочках захаживал к Буке – контролировал, пока сон и его не сморил.
На следующее утро дед не пошёл на прогулку, впервые за долгие годы он остался дома. Убедившись, что нежданный гость не приснился и всё так же спит на кровати, Анатолий Геннадьевич достал из подпола картофель с луком и стал готовить жарёху и тушить овсяную кашу для собаки, а ещё нарезал опять огурцы с помидорами.
– Шо, Ванко? А Бука то до сих пор спит, ну и дела… – пёс сидел около своей миски, у будки, не понимая, почему сегодня не было гуляний. Весь его вид выражал обиду, до того момента, пока хозяин из кастрюли половником не черпанул кашу. – Странный Бука какой-то, но тоже ведь живое существо… Сто лет к нам не захаживали гости, и вот, дождались.
Собака жадно глотала еду, особо не обращая внимания на человеческие слова. Сливко присел на крыльцо, продолжая говорить.
– Он похож на личинку жука-носорога, мы пацанами такие находили в навозе, когда червей копали для рыбалки, только раз в сто больше… Противная гадость, мы боялись к ним прикасаться. А этот всё же какой-то другой, и знаешь, Ванко? Мне кажется, Бука всё понимает, у него глаза как у нас, почти человечьи… – пёс перестал чавкать и глянув в дом, требовательно пролаял. – Шо, Ванко? Ты шо слышишь?
Прокряхтев, старик встал на ноги, разогнул спину и пошёл в избу. Так и есть, из «стенок» доносился свист. Увидев, как человек зашёл в комнату, Бука замолчала и посмотрела на старика своими голубыми глазами, в них читалась просьба.
– Сейчас, малыш, накормлю тебя, не сомневайся! – дед всё понял и вышел ненадолго за приготовленной едой. На этот раз Бука съела чуть больше и не сразу уснула. Анатолий Геннадьевич рассказал ей про свою молодую жизнь, про отца погибшего при артобстреле поезда, во время войны, про своё военное и голодное детство в Маслёновке, ну а потом он увидел знакомую поволоку в глазах существа. – Ну ладно, Бука, хороших снов!
Так и повелось, Бука спала сутки, потом кормление и получасовой разговор о жизни, политике, женщинах и маленькой пенсии. С каждым днём существо вырастало всё больше и больше, и удивительное дело, оно не ходила ни по малым, ни по большим нуждам. На тельце появились грубые чёрные волосики и как раз под Новый Год оно достигло размера с кровать. За три месяца Анатолий Геннадьевич научился понимать настроение по глазам Буки. Когда он рассказывал весёлые истории, оно веселилось чуть посвистывая, когда страшные – ужасалось и даже в страхе дрожало. Слушателем оно было отменным, хоть и не могло говорить по-человечески.
3
Однажды старик как обычно, зашёл в комнату к Буке - подходило время завтрака и разговора.
– О-о-о! Боже! – вырвалось у Сливко при виде пугающего и одновременно удивительного зрелища. Кровать, на которой лежала Бука, была завернута в толстый, серого цвета, волокнистый материал и судя по внушительному объему, существо находилось внутри. – Бука, малыш, шо произошло? Ты превратился в кокон?
Стало грустно и Анатолий Геннадьевич с печальным вздохом присел рядом, на стул. Как-то за эти несколько месяцев он привык смотреть в эти голубые и красивые глаза и рассказывать о своей маетной жизни, а теперь всё изменилось. В комнате появился неприятный, сладковатый запах, как будто что-то там гнило.
– Надеюсь ты не умер? Надо же какое чудо, – старик с настороженностью прикоснулся к волосяному и плотному материалу, очень похожего на войлок для валенок. Этого показалось мало, и он наклонился ухом к кокону, прислушиваясь, – как тихо!..
И с этого дня жизнь пошла в своём привычном ритме. С утра чистка от снега двора, прогулка по зимнему лесу с Ванко а днём поход до единственного магазина, где после обеда собирались старухи и старики погутарить друг с другом. Вечером он раскочегаривал печку, теперь приходилось протапливать дом, как никогда, почему-то Анатолий Геннадьевич считал, что тепло необходимо Буке в этом своём коконе. Иногда Сливко заглядывал в третью комнату, надеясь на хоть какие-то изменения, но увы, ничего не менялось.
Так и прошла зима, Бука в своём непонятном войлочном сгустке, а Анатолий Геннадьевич в обыденном и одиноком существовании. Спасибо Ванко, хоть чем-то скрашивал эту серую жизнь, но и он, в начале марта занемог.
– Ах ты, старый… совсем обнаглел? – с трудом Сливко поднял поскуливающего Ванко и шатаясь, потащил в избу, в тепло, – даже не думай глупостей! Хочешь меня оставить? Вслед за Настюшей сбежать собрался? Фиг тебе!.. у-ф-ф-ф…
Рядом с печью, на кухне, старик постелил запасное верблюжье одеяло, куда и устроил обессиленного друга.
– Теперь будешь тут лежать. Дурак я, раньше тебя сюда не определил… ну ничего, отойдёшь и всё будет хорошо! – а к утру пёс околел, несмотря на уверения хозяина.
Со стонами и слезами, Анатолий Геннадьевич вытащил из сарая лом и лопату, взвалил всё на сани, вместе с Ванко, и потащился к кладбищу, которое находилось в метрах пятистах от деревни. Там, чуть в стороне от людских захоронений, сердобольные местные жители хоронили своих любимых питомцев. Намучившись с промёрзшей землёй и собственной немочью, через пару часов старик всё же прикопал своего пса.
– Ну всё, братко, вот тебя и прибрала смертушка, теперь, пожалуй, и моя очередь пришла! – мокнул платком уголок глаза Анатолий Геннадьевич и наклонившись, повесил старый, разваленный ошейник на воткнутую палку в холмик. – Ты уж извиняй меня, коль обидел чем…
4
Когда старик зашёл в дом, первое что его поразило, это приятный цветочный аромат, исходящий отовсюду. Отбив с валенок приставший снег, он в недоумении прошёл в комнату Буки.
Посреди кровати стояло удивительное существо, отдалённо, только по очертаниям, напоминающее человека. На нём было пестрое, разноцветное покрывало. Оно вертело по сторонам головой, всматриваясь такими знакомыми, синими глазами. Вместо рта и носа шевелились щупальца, в районе висков торчали отростки, схожие с рожками.
– Бука, малыш… это ты? – пришёл в себя удивлённый дед и сделал шаг в комнату. – Какой ты стал!? А у нас сегодня сдох Ванко, представляешь?
Создание повернулось в сторону говорившего, оно стояло посреди своего разорванного кокона. И тут Анатолий Геннадьевич почувствовал радость и нежность, исходящую волнами от Буки.
– Иду, иду… узнал меня малыш… – старик уловил бессловесный зов, оно звало его к себе, и он стал подходить.
Это было не покрывало, Бука взмахнув, расправило крылья необычайной цветной красоты, чуть светившиеся в мраке темноватой комнаты. Тело существа старик даже не мог разглядеть из-за ярких красок.
– Всё будет хорошо! – всхлипнул Анатолий Геннадьевич, понимая немой сигнал, исходящий от Буки, и обнял того, чувствуя тепло. Оно накрыло его своими бархатными крыльями и всё вокруг растворилось в непомерном, почти осязаемом, счастье…
Он оказался на пороге чистой и светлой избы. От окна, в свет вышла навстречу Настенька – красивая, молодая, с вьющимися русыми волосами. На губах её играла нежная улыбка.
– Толик, наконец-то ты пришёл ко мне! – это был её родной голос, столько лет не слышимый и почти забытый.
– Настюша, милая… – выдохнул Анатолий Геннадьевич и подошёл к ней, – я знал, что ты меня встретишь!
Они обнялись, оба в слезах, и стали целовать друг друга, не особо разбирая в какую часть лица. Под ногами радостно загавкал Ванко, норовя влезть между ними.
– Братко, и ты тут, малыш! – у пса лоснилась здоровая шерсть, он как щенок скакал вокруг хозяйки и хозяина, с прытью, какой не было уже очень давно. – Это рай?
– Нет, любимый, это теперь только наша жизнь! – ответила Настя, поглаживая спину мужу, – и теперь никто не в силах нас разлучить!..
*** *
– Эй, Толя!? Ты дома? – Степановна, соседка старика, стояла у открытой двери, с испугом заглядывая внутрь избы. В обед он не пришёл в магазин, и во дворе она его не видела - обычно всегда тот что-то делал по мере своих сил. Сегодня вообще был странный день, по всей деревне часов в одиннадцать пронзительно что-то свистело, испугав маслёновщан ни на шутку. Старики погадали да порассуждали между собой, но так и не поняли причину этого звука. Васильевна божилась, уверяя что видела настоящего ангела, летящего в небе, но она была та ещё сплетница и фантазёрка, ей верить - себе дороже. – Старый, ты там ещё живой?
Благоухало цветами, старуха вдохнула полной грудью, наслаждаясь ароматом.
– Одеколоном чтоль пахнет? – она прошла в пустой зал и пощупала печь, та почти остыла. – Толик, ты где?
Запах исходил из третьей комнаты, находящийся за спальней, там призывно была открыта дверь.
– Ты тут? О-о-о! – чуть не задохнулась в шоке Степановна. На взлохмаченной кровати, посреди разбросанного и разорванного материала, очень похожего на войлок, лежал высушенный почти до мумии, труп Геннадьевича, лишь только по одежде и можно было опознать старика. С потолка падал снежок. С удивлением женщина посмотрела на верх. Через сквозную дыру в полтора метра диаметра она увидела пасмурное небо…
Фантик
И ведь эта женщина уверенна в своей правоте, у неё нет других истин, кроме глупого и монотонного «так надо!». Она идёт по одной колее, которую очень давно проложила сама же, и она представить не может, что можно свернуть в право или даже, ни дай бог, в лево. Закостенелость привычек выражена в её сутулости и худобе.
Лицо так вообще, изрыто морщинами подавленных эмоций, а эти тонкие и злые губы без помады привыкли к ударам судьбы. Она потеряла ребёнка в своё время, но вполне может и семью, от её ауры исходит дикое одиночество, впору выть на луну по ночам.
Всех соседей по подъездной площадке она терроризирует правилами и обязанностями, контролируя каждый шаг и чих, и если кто по своей беспечности уронит бумажку, строгогий выговор обеспечен… А если он ещё огрызнётся, то жди беды, точней заявлений во все возможные инстанции, вплоть до вызова участкового. Голос у неё скрипучий, токсичный, вызывает у собеседника подавленность и головную боль.
– Это ваш сынок натворил! – она сидела на скамейке и злобно смотрела на мою мать, указывая пальцем на тротуар. Ни «добрый вечер», ни «здрасьте», собственно, она никогда и ни с кем не здоровалась, а сразу переходила к делу.
– Ой, добрый вечер, Лариса Ивановна, – моя мама изменилась по мановению, но так действует почти на всех взгляд этой женщины. Только что она весело мне пела «во поле берёза стояла» пока мы шли домой, пытаясь ненавязчиво завлечь меня в русский фольклор репертуара моего детсада для предстоящего Дня Матери, и вот… настрой изменился. – А что он натворил? Так-то он в садике был весь день…
– Утром! – прервала женщина маму, нахмурив брови, – я в окно видела, как ваш шельмец выкинул обёртку от конфеты пока вы миловались с мужем у машины, – она опять указала на тротуар, – надо убраться!
– Ой, извините, сейчас! – мама стала наклоняться.
– Нет! – резко вскричала Лариса Ивановна, моя мать аж подскочила, – он бросил, пусть сам и уберёт за собой! – и она пронзительно посмотрела в мои глаза, я лишь рукавом подтёр мокроту под носом.
– Но ребёнку четыре года, я сама…
– Целых четыре года! – женщина была неумолима, – он вполне взрослый, чтоб отвечать за свои шалости и поступки!
– Но…
– Никаких «но»! Константин, соизвольте убрать ваш фантик с асфальта в урну! – конечно же я не тупой и знаю, что Костик, Костя, Костян и Костюша – это уменьшительное от Константина, но так ко мне никто не обращался на протяжении четырёх лет, поэтому я сделал вид что не понимаю, и завороженно посмотрел на небо, где летели высоко голуби, для убедительности высунул кончик языка и пустил пузырь через нос. Неприятно, но так надо!
– Костик, малыш, – мама присела на корточки передо мной и взяла мои ручки в свои. Мне нравятся её тёплые ладони и нежный голос, странно, возможно это настоящая любовь. Потом, когда вырасту, я проверю это на жене, есть подозрение, что материнское сердце немного иное. – Вон лежит обёртка, подними её, ты же взрослый мальчик! Выкини её в урну, пожалуйста!
А тот факт, что этот фантик лежал весь день на этом месте и Лариса Ивановна терпеливо ждала нашего прихода, возможно отгоняя дворника от злополучной бумажки, никого не насторожил? Тут же явно психическое отклонение, отягощённое навязчивостью, даже я со своего четырёхлетнего возраста это вижу. Мой взгляд отвлёкся от птиц на мамочку и сфокусировался. – Птички етят!
– Да, малыш, летят! – почему-то она улыбнулась моим «етят» и потрепав мои волосы, поцеловала меня в лобик. – Убери обёртку!
– Конфетька, – я без спора наклонился и взял эту целлюлозную «простынь» кондитерского изделия, кстати не самого лучшего качества, и глупо улыбаясь подошёл к скамье, протягивая тёте.
– Нет, Константин, в урну! – она пальцем поправила съехавшие очки на переносице, но её лицо немного смягчилось, никто этого не заметил, кроме меня.
А то куда же? Не на колени же её… Я сделал всё, как надо, продолжая улыбаться. Наверно настало время!
– Сёма говолит, вы очень холосая были, вы пьёсто забыли… – Лариса Ивановна побледнела от моих слов и открыла в удивлении рот, – а есё он вас площает и осень юбит! Он хосет, стоб вы зили дальсе…
– Что… что… ты… как? – глаза у неё задрожали, она ладонями прикрыла рот. Её сын сейчас стоял рядом, одетый в нелепое жёлтое пальто с чёрными пятнами, на голове смешной лохматый шлем-шапка, перетянутый резинкой, а на ногах валенки. Он фантомно поглаживал своими прозрачными руками плечо своей матушки.
– Он вам что-то сказал плохое? – спохватилась уже моя мама, увидев изменившуюся Ларису Ивановну и подскочила ко мне, хватая за руку, – Костик, ремня хочешь?
– Нет, нет, не надо… – взяла себя в руки тётка, она дрожала. – Константин, ты его видишь?
– Зиви дальсе! Он хосет этово, стоб потом тебя встлетить! – женщина встала со скамьи вся в слезах и протянула в мою сторону руки. Но испуганная мама меня уже оттаскивала к подъезду.
Семён стоял с Ларисой Ивановной и вслед махал ладошкой, наверно ему было столько же лет, как мне… очень давно… А дома меня ждала инсталляция из солдатиков, которых по задумке я вечером должен переехать заводным джипом.
Детство оно такое, двуличное: копаться в песочнице и общаться с умершими – в порядке вещей, а какого быть взрослым, я пока не знаю!..
Проклятие
Бывает так иногда, выхватываешь чей-то взгляд из толпы, обращённый на тебя, и понимаешь, что это не просто случайный «взгляд». В этих чужих глазах много глубинного понимания и как будто осуждения. Александр даже остановился и стал оглядываться, пытаясь разобраться в смутной тревоге.
– Эй, ты чего! – его толкнул плечом дерзкий молодой парнишка, шедший позади.
– Извини, приятель, задумался, – Александр не хотел конфликта на ровном месте.
– Задумался он… – огрызнулся парень, видимо тот тоже не хотел продолжения и отправился дальше по своим делам.
Поток людей, как волна, стал обтекать замершего Александра. Он вглядывался в лица чужих, пытаясь увидеть этот взгляд, но они все проходили мимо со своими проблемами и мыслями. В какой-то момент он подумал, что ему показалось, и уже хотел было влиться в человеческое течение, как снова почувствовал, что на него смотрят. Она стояла чуть впереди у уличного фонаря и без выражения просверливала его. Александр нахмурившись, стал подходить к женщине, она продолжала стоять и смотреть.
– Мы знакомы? – он внимательно вглядывался в неё, по мере приближения. Лет сорок, небольшие морщинки, но с приятной фигурой, без лишних «габаритов». Глаза голубые, русые волосы уложены в пышную прическу и носик довольно правильный. Не сказать что красавица, но не без обаяния. Одета в строгий офисный костюм дорогого бренда: тёмная рубашка, чёрная юбка по колено и такого же цвета, туфли.
– Наверно нет, – ответила она, чуть охрипшим, с низким тембром, голосом, не отводя своего безэмоционального взгляда от Александра.
– Но вы так смотрите на меня, будто бы мы знакомы, – не унимался мужчина, остановившись перед ней в паре метров.
– Мы живём в небольшом городе, и кто знает, возможно и пересекались, – в глазах её мелькнула насмешка, – Саша…
Он нахмурил брови пытаясь вывернуть наружу воспоминания из глубин памяти. Совершенно чужая женщина, хотя возраста возможно одного.
– В колледже или универе пересекались? Извини, вообще не могу вспомнить…
– А надо ли вспоминать? Иногда этого не стоит делать, – философски проговорила она и вздохнула, – а ты совсем не изменился, не считая седых волос и пузика, – Александр механически втянул живот и распрямил плечи, – но я тебя именно таким и представляла лет через двадцать – двадцать пять…
– Ну не помню, прости, ну хоть имя то скажи?! – а теперь реально становилось стыдно, Александр аж покраснел, ну не может быть такого, чтоб совсем память отшибло! Ни знакомых черт, ни в голосе интонаций, которые бы навеяли.
– Эх Саша, – вздохнула она и улыбнулась. Несмотря на улыбку, от глаз исходила печаль, – а у мужчин всегда с воображением и памятью плохо… Олеся.
– А-а-а, Олеся! – ну ни фига Александр не вспомнил, и даже немного испугался за свой мозг. Он судорожно перебирал в голове имена женщин и девушек, которые встречались по жизни. И увы, все они превратились в сплошной поток Ольгаленамашанелликлава, без лиц и души, не считая двух бывших, и нынешнюю, жен. Но Олесь он не вспомнил. Надо было срочно выиграть время! – Может кофе попьём, тут рядом кафешка?
– Не Алехандро, давай просто постоим, – ухмыльнулась женщина, – как дела, чем занимаешься?
«Алехандро», боже, это же студенческие годы! Он так представлялся в период мыльных опер в девяностые, а значит точно – колледж!
– Да так, менеджером работаю в продажах, – немного стало стыдно, ведь по профессии после колледжа он химик-технолог, а по университету, вообще инженер углеродной промышленности, – женат, в принципе всё хорошо…
– Сумасшедший! – выругалась рядом проходящая старушка и многозначительно посмотрела почему-то на Александра. Тот развёл руки, как бы извиняясь за бабулю, недоумевая, чем вызвал такую реакцию.
– Весна! – объяснила Олеся поведение старой женщины, – сейчас много таких… А ты молодец! Дети есть?
– Ну как, может где-то и есть… молодость бурная была, – пошутил Александр, но не увидев ответную улыбку, посерьёзнел, – нет, не сложилось, ни с первой, ни со второй, ни с третьей… да так и спокойней, живём для себя.
А ещё он мог бы рассказать, как с женами прошёл кучу обследований в клиниках, потратив много, очень много денег и ничего. «Бесплодие неясного генеза», все врачи лишь разводили руками. Даже несколько ЭКО пришлось пройти, зародыши погибали на третью неделю, как будто кто проклял.
Первая жена после развода через пару лет с новым кавалером родила сына, вторая – через год, прям рок какой-то на бездетность именно у Александра. Да! Было что рассказать, но он обошёлся коротким - «живём для себя»… Где-то в пробке завыла сирена, заглушая рокот движущих машин, прохожие стали оглядываться.
– Да, так проще, – вздохнула о своём женщина, – а моей доче уже двадцать четыре года, и кто знает, может скоро сделает меня бабушкой…
– Ранняя бабуля, – сострил Александр, моментально почувствовав собственную же нелепость, – извини… Просто на бабушку ты точно не похожа, слишком молодо выглядишь!
– Ух ты, это комплимент? Зачёт! – на этот раз женщина искренне улыбнулась, и чудо - на щеках проступили милые ямочки, кольнувшие в сердце воспоминанием. Он помнил эти ямочки, да и никогда не забывал. Леся! Вот же дурень! Рядом у дороги остановилась машина скорой помощи, из неё выскочили два медбрата с носилками и молодая девушка с небольшим чемоданчиком в руках. Они почти бегом проскочили мимо и скрылись в офисном здании. Улыбка у женщины пропала. – Наверно кому-то плохо?
– Наверно… – о врачах, или скорой помощи, Александр точно не думал. Он ясно вспомнил Лесю. Первая любовь! Второй курс, точней, летние каникулы. Но она тогда была жгучей брюнеткой, с резким макияжем и пирсингом на носу. Они и познакомились под рок «Агаты Кристи».
«Опиум» играл на всю громкость из колонок двухкассетного «Панасоника» на городском пляжу, пожирая кучу батареек. Она с девчонками зажигала в тот день, когда он с другом «подчалил» знакомиться. Леся выделялась среди своих подруг небесной красотой, острым язычком, остроумием и жёсткостью, короче Сашка влюбился в этот коктейль несовместимых ингредиентов. Почти две недели он с ней тусил в её панк-роковом компоте, прежде чем она оттаяла и позволила себя поцеловать в губы.
И ещё полтора месяца ушло на то, чтоб провести вместе ночь - её родители с братом уехали на базу. Двадцать пять лет изменили её до неузнаваемости. Нет ни пирсинга, ни чёрных волос, ни макияжа – пред ним стояла обычная женщина, обременённая бытом и обыденностью. Александр посмотрел в её глаза и тихо запел: – Я крашу губы гуталином, я обожаю чёрный цвет, и мой герой, он соткан весь из тонких запахов конфет, – в глазах Олеси сверкнула слеза, – напудрив ноздри кокаином, я выхожу на променад, и звёзды светят мне красиво и симпатичен ад…
– Ты вспомнил?! – всхлипнула женщина и слегка засмеялась, вытирая рукой проступившие слёзы, – в чёрном я, потому что в офисе дресс-код… хм… совпадение, там я и работаю, – махнула рукой с сторону здания, где скрылись медработники.
– Я тебя никогда и не забывал, – мягко заговорил Александр, вплотную подойдя к Олеси, – просто ты тогда была как рыба-клоун, прости… я имел в виду, яркая!
– Я поняла… а теперь я обычная? И серая?
– Нет, конечно, ты сейчас… чёрная! – засмеялся теперь Александр, – ну я-то тоже изменился, не в лучшую сторону… опять что-то не то несу, а ты отлично выглядишь, серьёзно! Ты прямо настоящая леди! Деловая стала, на стиле!
– Пришлось измениться. Когда ребёнок появляется в семнадцать лет, жизнь корректирует, – посерьёзнела Олеся и пронзительно посмотрела на Сашу, – это у мальчиков всё проще, сунул-вынул-побежал!
Веселье, как отрезало. Александр нахмурился от странных намёков. Ну да, когда они провели ночь вместе, уже утром поссорились. Оказалось, что она была девственницей, а он её спрашивал перед этим. Олеся соврала. Да и она у него была первой, не смог разобраться…
– Ох как долго я ждала этой нашей встречи, чтоб тебе всё высказать! А вот сейчас, когда наконец встретила и нечего сказать, – печально вздохнула женщина, и её прорвало, – всё осталось там, в прошлом. Все мои бессонные ночи, слёзы бессилия и ненависть. Я ведь в то лето тебя любила всем сердцем, а ты так и не пришёл больше… Спасибо маме, не позволила сделать аборт, и не было бы у меня моего единственного, родного ребёнка. Моей отрады и радости, самой красивой и умной доченьки…
– Ты гонишь! – вспылил Александр, грубо прерывая Олесю, – такого не может быть! После единственного траха! – как же сейчас с этого слова у него всё сжалось от отвращения к самому себе, а дальше больше, – ты же целкой была, после первого секса не залетают! Это просто бред сивой кобылы…
– Мужчина, посторонитесь, с вами всё нормально? – прервал его вопли чужой голос, это подошли санитары. Они к машине «скорой помощи» несли на носилках тело, прикрытое чёрным пакетом.
– Извините, – он отступил в бок, пропуская врачей. Что-то много чёрного цвета сегодня, мелькнуло в голове. Лёгкая заминка успокоила готовый взорваться мозг, и Александр снова повернулся к Олесе. Её уже не было.
«Ах Леся, мать твою! Сначала наговорить, а потом свалить, ну ничего, я ж тебя найду, так просто не сбежишь!» – надо было срочно найти её и не оставлять без ответа такие обвинения. Александр уверенно отправился в злополучное здание, откуда вынесли тело, он там всех на уши поставит, пока не узнает кто она и кем работает! Он ей расскажет, как несколько раз всё же почти дошёл до её дома в то лето, но потом что-то его останавливало.
– Девочки, откройте! – стеклянная дверь была закрыта изнутри, он постучался, – эй, я вас вижу! Мне срочно надо! – он пальцем, через стекло указал на замок. В офисе происходили странные движения, все бегали, суетились, с другой стороны, только что у них произошло несчастье, и явно им было не до посетителей.
– Мужик, тебе чего? – на крыльцо вышел откуда-то с права парень крепкого телосложения в форме вневедомственной охраны, по исходящему запаху табака, видимо курить выходил, – они закрылись! Если по вкладам, то только завтра…
– Слышь… Миша, – Александр вгляделся в бейджик на груди, – мне срочно надо! Олеся, она там работает… она моя, э-э-э, хорошая подруга…
– Как фамилия? – Александр стал судорожно вспоминать, какая-та весёлая фамилия, но столько времени прошло, вылетело, с другой стороны, очень может быть, что она под фамилией мужа, тогда вообще «труба». Охранник немного оттаял, – ну хотя бы отчество?
– Кондратьевна! – выпалил мужчина, вспомнив, как ржал, когда она ему очень давно сказала про своего отца, что он работает в похоронном бюро. Тогда показалось очень забавно – Кондрат обслуживает тех, кого посетил Кондратий. – Олеся Кондратьевна!
– А-а-а, Олеся Кондратьевна Никулина, – с облегчением выдохнул Александр, а она даже с девичьей фамилией и осталась. Лицо охранника изменилось и даже как будто сникло. – ну да, есть у нас такая, зам директор банка… точней была…
– Не понял? – напрягся Александр, предчувствуя подвох.
– Инфаркт, эта, бляха-муха, «скорая», почти час через пробки пробиралась… вот недавно только тело увезли… умерла как минут двадцать назад. Ей мы там сами, и массаж сердца делали, и искусственное дыхание, ну всё по инструкциям… сам понимаешь…
Да не смогли спасти… Эй, мужик, ты чего? – Александр побледнел и ноги подогнулись, – тихо, тихо, ну ты чего? – охранник подхватил его за подмышки и подпёр к раме двери, – не хватало ещё тут!
А с кем он тогда разговаривал? Что за мистика? В голове Александра стучали колокола, а вокруг всё помутнело. Вот и старуха его назвала сумасшедшим, ещё бы, разговаривать с пустотой…
– Пш-ш-ш! Эй, Семён, по ходу надо опять вызывать «скорую», тут у нас плохо человеку… Как слышишь? Пш-ш-ш…
Олеся стояла в белом сиянии и протягивала ему навстречу руки. Она добродушно и нежно улыбалась. – Я прощаю тебя…
Волна
Ярко светит солнце на небосводе. Морская вода теплая, как парное молоко. Душу Гриши переполняет счастье от приятного дня и радости. На пляже, у кромки моря, сидит в песке годовалая дочка и угукает, пытаясь что-то откопать. Григорий метрах в десяти стоит в воде по грудь и машет рукой, улыбаясь. Девочка поднимает ладошку в ответ, из пальцев сыпется песок. И тут мужчина видит, как вода, бьющая у ног девочки, быстро отступает. На губах застыла улыбка.
Гриша разворачивается и видит над собой нависшую гигантскую волну. Она высотой метров двадцать и неминуемо приближается. Переполнявшая радость резко меняется на чувство ужаса и страха. Мужчина бессловесно кричит и пытается приблизится к берегу, к родной доче. Обратная тяга волн бескомпромиссна - нет сил двинутся…
Резкий вздох. Гриша открыл глаза и с испугом посмотрел в белый потолок. Сердце готово выскочить из грудной клетки, постель мокрая. Да, он напуган до чёртиков, до мурашек, до холодного пота по всему телу. Чувство опасности и фантомный рисунок девочки, не покинул Григория даже после того, как он прошёл на кухню и зажёг газ под чайником. Странный сон, учитывая, что у него нет ребёнка и даже жены. Обычно сны растворяются бесследно через несколько минут, а в этот раз было всё иначе.
Уже потом, анализируя посыл сна, он понял, что страх был не за себя, а за дочку, к которой не получалось приблизиться. Слава богу семьёй Григорий не обзавёлся, а значит и переживать то и не стоило. В течении следующей пары лет, тот кошмар вспоминался уже более смутно, а когда он познакомился с будущей женой, вообще забылся.
Только в роддоме промелькнуло что-то тревожное, когда Грише вложили в руки свёрток со сморщенной, страшненькой девочкой, голосисто кричащей. Неловко повертев младенца, папуля поспешно отдал дочу жене и облегчённо выдохнул, под смех сестры, тещи и тестя.
Прошёл беспокойный, но насыщенный год.
Григорий души не чаял в своей девочке, чрезмерно переживая за каждый чих или плач от режущих зубок. Но однажды снова приснился тот сон… И снова та же волна нависла над ними, неминуема приближаясь. На этот раз с криком от резкой боли в мышцах ног, он сделал шаг супротив обратной тяги воды и проснулся… Страх вернулся с новой, удвоенной силой. Жены рядом не было.
Почти на автомате Гриша развернулся на матрасе к стоящей детской кроватке, отмечая боль в ноге от судороги. Нисколько не удивляясь, он увидел свесившуюся девочку, видимо она проснулась и полезла через перила. И тут она сорвалась и полетела вниз головой, в полнейшей тишине. Григорий резко «нырнул» со своего места, не обращая внимания на сведённую ногу. Почти у пола он вложил свою ладонь под темечко, а другой рукой обхватил тельце малышки, смягчая удар от падения. Тишина пропала, сменившись громогласным детским плачем. Мужчина обнял девочку, зацеловывая её щёчки и мокрый лобик.
– А что вы на полу делаете? Что за слёзки? – в дверях стояла жена, поправляя «ночнушку».
– Да так… на волнах плавали… – грустно улыбнулся Григорий и облегчённо выдохнул. Страх и тревога пропали.
Автор: Дионмарк.