Альманах Василия Завадского

Оглавление:

1. Мальчик, который никогда не плакал.
2. Не родня.
3. Ночью почты нет.

Мальчик, который никогда не плакал

Если во дворе шумно, значит, вскоре у местных бескостных языков появится очередной сюжет для сплетен. Тут возможны варианты: либо бабки-квохтухи, по поводу и без, снова поносят кого-то из соседей, либо детвора опять измывается над Женькой.

Пашка, откинув в сторону учебник по истории за шестой класс, бросился к окну, будто к экрану телевизора перед показом диснеевских мультиков.

Мальчик отдёрнул бязевую штору, вгляделся в полумрак двора «сталинки». Там, в сгущающихся октябрьских сумерках, на поросшей чагой приземистой берёзе, словно загнанный псами кот, сидел Женька. Вокруг дерева, будто волчок, наяривала круги Дина – рослый щенок тигрового боксёра. Надрывистый лай собаки сливался с уже начавшим ломаться гнусавым голосом Максима – Пашкиного одноклассника и хозяина Дины, прослывшего главным хулиганом во дворе. Завсегдатаи приподъездных скамеек наперебой пророчили Максу большое будущее: детская комната милиции, тюрьма и, как следствие, «Морское дно» – кладбище, получившее своё неофициальное название за то, что приняло в свои объятия десятки моряков ещё при Союзе.

Двое ребят из соседнего двора, дружков Максима, чьих имён Пашка не знал, подливали масла в огонь – раззадоривали Дину.

«Куси! Куси!» – шипели детские рты.

– Отстаньте от меня! Я вам ничего не сделал, – кричал Женька, сидя на корявой берёзе, что есть сил вцепившись в шершавый ствол. – Уходите!

– Не, не заплачет, – констатировал Максим. Глаза хулигана забегали по ковру из опавшей листвы в поисках «снаряда». Набрав из-под росшего рядом дуба полную жменю желудей, Макс швырнул бурую шрапнель в Женю. Жёлуди картечью разлетелись в разные стороны.

– А я говорю – заплачет! Зуб даю, – один из дружков Максима уже целился в загнанного Женьку куском где-то найденного кирпича. – Спорим?

Макс с опаской взглянул на товарища. Даже этот двоечник видел грань между издёвкой и потенциальным преступлением. Дина, с неистовым лаем, тщетно бросалась на ствол дерева. Пашка с замершим сердцем наблюдал за происходящим сквозь пыльную призму окна своей квартиры. Там ему ничего не угрожало. Они были знакомы с Максом чуть ли не с ясельного возраста. Но, даже не смотря на это, Паша всё равно, на каком-то подсознательном уровне, побаивался своего товарища. От Максима, как от обезьяны с гранатой, можно было ожидать чего угодно. Пёс, хоть и обладал таким же характером, как и его хозяин – дурным и неустойчивым, – не был лишён простых собачьих слабостей. Пенящаяся слюна и пираний оскал, будто по мановению волшебной палочки, исчезали с морды зверя при виде колбасы, или чего-нибудь мясного. Эта маленькая хитрость, подсмотренная Пашкой в каком-то фильме советских времён, не раз спасала его пятую точку от острых клыков-иголок Дины. Эх, знал бы это Женька.

– Уходите! – выкрикнул Женя, когда рыжий кирпич глухо ударился о ствол берёзы прямо у его головы. Лишённые влаги, словно высушенные на ветру, глаза даже не моргнули. Мальчик, как бельчонок, вцепился онемевшими пальцами в шершавую кору дерева и изредка стрелял молящим взглядом в сторону окон своей квартиры. Вот сейчас, в эту самую минуту, на балконе должна появиться его мама. С бигуди в пунцовых волосах, с раскрасневшимся от гнева одутловатым лицом, в заляпанном кетчупом плюшевом халате. Должна появиться и заступиться за сына. Но мама не появилась. Ни сейчас, ни в тот момент, когда озябшие детские пальцы отпустили берёзовый ствол, и Женя, собирая по пути всё сухие ветки, рухнул на землю, как зрелый каштан.

Пёс тут же бросился к лёгкой добыче. Дина рвала голубую олимпийку, хулиганы хохотали.

– Куси, Дина! Куси! – науськивал Максим собаку на барахтающегося в сухой листве ребёнка. Свернувшись калачиком и закрыв серое от страха лицо руками, Женька с мольбой вглядывался в фасад панельки. Понемногу в пыльных окнах загорался свет. Кто-то садился ужинать, кто-то делал уроки. Из приоткрытой форточки на первом этаже доносилось минорное легато на расстроенном фортепиано: это Ирка – подружка Жени – насиловала старый инструмент. Красной искрой упала звезда. Нужно загадать желание! А, нет, это кто-то выбросил окурок из окна. Но всё равно загадать нужно. Обязательно!

– Хочу, чтобы они отстали от меня, – процедил сквозь зубы Женя, отбиваясь от собаки. – Хочу, чтобы они ушли.

Максим с дружками, заливаясь смехом, бросали в бедолагу жёлуди, стараясь при этом не задеть слюнявую псину. Мама Жени так и не вышла на балкон, не наорала на хулиганов, не заступилась. Пашка, не зная звать отца или просто вернуться к зубрёжке, безразлично задёрнул штору. Жёлтая глазница окна подёрнулась серой бязью.

Максим выиграл спор: Женька в тот вечер так и не заплакал.

***

– Не чавкай, как свинья, – сказала тётя Люда, мать Жени, даже не удосужившись повернуться лицом к сыну. – И ложкой не греми – не в барабан бьёшь.

Словно дуплетный выстрел, прозвучало два гулких удара. Женина мать отбивала свинину к ужину. Бах! Бах! Бах! Триплет сопровождался чавканьем убоины.

От ударов бучарды звенело в левом ухе. Женя, как мог, держал ложку в перебинтованной руке и уплетал борщ. В тот вечер клыки Дины всё-таки совладали с хлипкой олимпийкой, прошли сквозь свитер, и теперь на предплечье Женьки бурел растянутый несвежий бинт. Ни о каких больницах и противостолбнячных уколах речи не шло. Мама знает как лучше.

«До свадьбы заживёт», – констатировала тем вечером тётка Люда.

Женщина, собрав в пухлую ладонь плевы и свиную обрезь, утиной походкой вышла из кухни. Из ванной донёсся звук возни. Загремела металлическая тара. Через минуту-другую тётка Люда вернулась, вытирая руки о цветастый фартук. Вновь взялась за работу. Бах! Бах! – гремела бучарда.

Женя, словно пылесос, попытался стянуть с раскалённой от перегретого борща ложки капустную гущу. Горячая сталь обожгла верхнюю губу. От боли мальчик бросил ложку в бордовое варево. С досады ударил больной рукой по столу.

– А ну не смей! – на сей раз мать всё-таки обернулась, уронив на стол молоток для мяса. – Это длань Господня, тебе, уроду, протянутая, – женщина указала рукой на кухонный стол. – А ты, по́гань, своими отростками бить по ней вздумал?

– Ну, мам… – начал было Женька, но закончить не успел. Мясистая рука матери отвесила ему звонкий подзатыльник. Женя едва не нырнул лицом в тарелку.

Мальчик посмотрел на мать полными обиды глазами. Женщина закипала.

– Я тебе покажу, как кормящую руку кусать! – второй удар пришёлся по щеке. Половина Женькиного лица исчезло под медвежьей лапой матери. У мальчика загудело в голове. Левое ухо вспыхнуло пожаром.

­– А это ещё что такое? – вопрошающий взгляд тётки Люды упал и тут же прирос к пальцам сына.

Ногти Женьки пестрели от лака всеми цветами радуги. Фиолетовый, красный, голубой. Иссиня-чёрный въелся в кутикулы. Нанесённый неумелой детской рукой, да к тому же кисточкой-помелом, лак действовал на тётку Люду, как красное полотнище на быка. Женька вжался в стул. Этому тореро не суждено выйти победителем из этой схватки.

– Мам, мы просто… – начал было оправдываться мальчик.

– Опять ты с этой Иркой-дыркой путался? Что, в дочки - матери играли?! – лицо женщины походило на забытый на подоконнике помидор.

– Мама, ей же восемь! – Женька держал оборону как мог. – Мы же просто играли. Мне-то что с этого лака, а Ирке хоть побаловаться есть с кем. Она ведь одна девчонка во дворе. Я, когда мыться буду, пемзой всё отдеру, – Женька сунул матери под самый нос руку с растопыренными, как веер, цветными ногтями. – Лак-то почти весь отшелушился, смотри.

– А ты и рад потакать этой соплячке! – тётка Люда схватила сына мясистой клешнёй за тонкие пальцы. Начала заламывать. Раздался хруст сухостоя, какой бывает в лесу, когда пробираешься через валежник. Женька замычал от тупой боли. Вслед за пальцами последовала кисть. Рука мальчика выгнулась под неестественным углом.

– Господи, помилуй! Вырастила педераста, – пыхтящая, словно чайник, тётка Люда рывком стянула сына со стула и поволокла к разделочному столику, на котором среди розовеющей свиной убоины лежал молоток для отбивки мяса.

– Мама, пожалуйста, мамочка! Не надо! – Женька догадывался, что его ждёт. Он лихорадочно лягался ногами, сминая в кучу вытоптанный бежевый ковёр. – Мам, я больше не буду! Я буду с мальчиками играть!

– А ну, закрой пасть! – взревела тётка Люда. – Лариску взбесишь и меня заодно.

Женщина прислушалась. Из ванной донёсся слабый металлический скрежет. И без того большие глаза Жени теперь готовы были выпасть из глазниц. На секунду мальчик затих, но тут же забился в новых отчаянных попытках вырваться из цепких клешней матери, когда та, навалившись всем телом, прижала его руку к разделочной доске.

– Этот лак, мерзавец, ты долго не смоешь, – женщина занесла над кистью сына увесистую бучарду.

Прежде, чем мальчик успел понять, что происходит, тяжёлый рифлёный боёк молотка с влажным хрустом упал на указательный палец. Лопнул ноготь. Бормотание пузатого телевизора заглушил Женькин крик, переходящий в сдавленное мычание. Такое, какое можно услышать в убойном цеху скотобойни. Молоток второй раз рассёк воздух. Жидко чавкнул средний палец. Тупая боль растекалась по дрожащему телу, словно ток неслась по нервам, пульсировала где-то глубоко в голове.

– Этот пальчик хочет спать, – тётка Люда вновь занесла бучарду. – Этот пальчик – прыг в кровать!

Молоток с ещё большей силой опустился на искалеченную руку. Разделочная доска пестрела алыми бусинами крови. Под расплющенными пальцами Жени растекались красные лужицы.

– Этот пальчик прикорнул, – обнажив медные зубные коронки, взревела тётка Люда и опустила окровавленный боёк на крохотный мизинец сына. – Этот пальчик уж заснул!

Женькино мычание превратилось в скулёж подбитого щенка. От боли он прикусил обе щеки, давя рвущийся наружу вопль. Рот полнился вязкой, железной слюной. Глаза застелило пеленой тумана, а в голове, будто старый трансформатор, загудел обезумевший мозг. Женя терял сознание. Он, обмякшей птичьей тушкой, выпал из объятий матери, рухнул на устеленный линолеумом пол. За окном сгущались навязчивые осенние сумерки, в стенах гудели водопроводные трубы, а из телевизора Леонид Каневский, из передачи «Следствие вели», что-то декламировал о домашнем насилии.

***

Тишину осеннего вечера разрывала оглушительная канонада. Женька выглянул в окно. На окраине двора, неподалёку от мусорных контейнеров, дворовая детвора жгла костёр. Глухие хлопки лопающихся желудей и каштанов сменялись свистом прогоравших, накрепко закрученных пробками бутылок от газировки. Тягучий, едкий дым от тлеющей сырой листвы тяжёлыми клубами перекатывался по двору. Через приоткрытую форточку в нос Жени ударил ни с чем несравнимый аромат. Запах осени, запах каникул.

В ход пошла тяжёлая артиллерия: Макс бросил в тлеющие угли обломки шифера, найденного, наверное, где-то за гаражами. Дина, заливаясь тонким лаем, носилась за Пашкой, беззлобно пытаясь схватить того за штанину.

Женька торопился. Октябрьские костры были своего рода ритуалом, знаменующим начало осенних каникул. Пропустить такое Женька никак не мог. Максима с его дружками он не боялся. В конце концов, там же Пашка, а Пашка – друг. Он заступится. Другое дело – Дина. Женя до одури боялся собак.

Плохо заживающие пальцы упрямо отказывались завязывать шнурки. Больше всего досталось мизинцу: по цвету и форме он теперь напоминал черничный рогалик с протёкшей начинкой. Под лопнувшими, частично слезшими ногтями чернели полумесяцы свернувшейся крови. Мать Жени наплела с три короба и школьным учителям, и соседям, что её сын-оболтус прищемил пальцы дверью маршрутки. Как ни странно, но в школе в эту ахинею поверили, но, по указу своей матери, Женя на уроки не ходил. Да и вообще не высовывался из дома без лишней надобности.

Женька взглянул на настенные часы. До прихода его матери со смены в магазине под лгущим названием «Выгодный» оставалось больше часа. Натянув на лоб нелепую шапку с красным помпоном, мальчик выбежал в прокуренный подъезд.

Вечерний двор встретил Женю ароматом тлеющей листвы, вороньим граем и утробным рыком Дины. Пёс, в полной боевой готовности, пуская из-под вислых щёк слюни и скаля зубы-иголки, преградил выход из подъезда. Хозяина рядом не было. Женька, вытаращив испуганные глаза, застыл словно вкопанный. На спине мгновенно выступила испарина. Лоб чесался под колючей шапкой. И мальчик, и зверь выжидали. Было очевидно, кто здесь охотник, а кто добыча. Женька осторожно шагнул назад. Дина в ту же секунду сделала короткий выпад к потенциальной добыче. Дуплетно пролаяла и, сморщив складчатую морду, вновь приняла боевую позу. Боязливо пятясь, не сводя взгляда с собаки, Женя медленно, шаг за шагом, скрывался в полумраке парадного. Гулко захлопнув за собой деревянную дверь, он понесся к своей квартире, перепрыгивая по несколько ступенек за раз. У Жени был план.

Мальчик подсмотрел идею в фильме «про Шурика». Скоро Дина уснёт. Решив не тратить драгоценное время на поиски снотворного, которого всё равно в доме не было, Женя засовывал битое стекло в кусок мясного пирога. «Дина заснёт мёртвым сном».

Стараясь не порезаться об осколки битой бутылки, тщательно маскируя каждое стёклышко в мясистом нутре выпечки, Женя с опаской поглядывал на часы. Скоро должна была вернуться мать.

Взведённым курком револьвера щёлкнула собачка в дверном замке. Из прихожей послышалось тяжёлое дыхание и шелест пакетов. Мальчик побелел. Сердце провалилось в желудок. Мать почему-то вернулась домой раньше.

­­­– Сына! Грей маме ужин, – властно прозвучало из прихожей.

Женя в панике сметал остатки стекольного боя в кухонное полотенце. Саднящие, пальцы неуклюже собирали искрящиеся осколки со столешницы.

– Чем это ты занят? – прозвучало за спиной мальчика.

От неожиданности Женя выронил из непослушных, трясущихся рук полотенце с секретным ингредиентом. Десятки блестящих осколков россыпью разлетелись по линолеуму. Наливающиеся кровью глаза тётки Люды сканировали кухню в поисках дополнительных улик. Взгляд упал на одинокий кусок пирога. Из обильной мясной начинки, словно стразы, тётке Люде подмигивали плохо замаскированные, блестящие осколки стекла.

– Ах ты, выродок! Ты что, недоносок, мать родную схоронить вздумал? – бас тётки Люды звучал, как разогнанная турбина. Женя едва успел укрыть голову руками. Увесистая оплеуха не достигла цели. Женька кое-как уклонился. Неудавшаяся атака тётки Люды только подбросила поленьев в топку. Взбешённая женщина схватилась за первое, что попалось под руку – разделочную доску. Раздался глухой хлопок, словно на кухне взорвали пистон. Левое ухо Жени горело, а в голове, наверное, что-то лопнуло. От удара мальчик упал на пол, свернулся в позу эмбриона на холодном линолеуме. Брань его матери звучала в голове сдавленным эхом, будто бы Женю с головой погрузили под воду.

– А ну-ка жри! – невменяемая женщина размазывала набитый стеклом пирог о лицо сына. Осколки резали губы, царапали подбородок.

Запал тётки Люды и не думал угасать. Схватив сына за ногу, она потащила его по полу в сторону ванной.

– …вам дано ради Христа не только веровать в Него, но и страдать за Него, – неистово, словно мессия, декламировала Женина мать, перетаскивая брыкающегося сына через порог ванной. Щёлкнул выключатель. В тусклом свете «лампочки Ильича», рядом с гудящими водопроводными трубами, стояла накрытая крышкой тридцатилитровая выварка с дюжиной насверленных отверстий по всей окружности. В металлической крышке, там, где должна была быть ручка, находилось солидных размеров отверстие, наглухо забитое самодельной деревянной пробкой. В выварке слышалась возня: с яростным скрежетом что-то исступлённо пыталось продрать когтями металл.

– Нет! Мамочка, нет! – завопил Женя, зная, что его ждёт. Эту «процедуру» он проходил уже не раз. – Пожалуйста, мама! Только не Лариска!

Мальчик забился из последних сил, словно попавший в капкан зверь.

– …ибо по мере, как умножаются в нас страдания Христовы, умножается Христом и утешение наше, – игнорируя мольбы сына, женщина выдернула заглушку из выварки.

Наступив сыну на пах, тётка Люда засунула едва начавшие заживать пальцы Женьки между приоткрытой дверью и дверной коробкой. Когда-то его папа так колол грецкие орехи.

–…и так переноси страдания, как добрый воин Иисуса Христа, – женщина рывком прикрыла дверь. Раздался влажный хруст, сменившийся гортанным криком, который никак не мог принадлежать ребёнку.

Обмякшая кисть Женьки выпала из дверных тисков. Часть косяка и завес окрасились в красный. Покрытые струпьями старые раны вскрылись, как замёрзшая река по весне. Из раздутых пальцев капала алая кровь, оставляя густую россыпь клякс на кафельном полу. Скрежет внутри выварки стал яростней. Женин вопль встревожил крысу.

– Она давно не ела, – тётка Люда, не убирая ногу с Жениного паха, сунула искалеченную руку сына в чёрное жерло выварки.

Пульсирующие от боли пальцы мальчика непроизвольно нащупали жёсткий, слипшийся от крови мех, кожистый, толстый, словно трос, хвост.

– Bon appetite, Лариска! – выкрикнула тётка Люда и ударила по выварке стоявшим рядом металлическим совком.

Загремел страшный колокол. Оглушённая, взбесившаяся крыса заметалась по выварке. Словно по мясному канату, тварь взбиралась по детской руке. Впивалась острыми коготками в кожу, вгрызалась зубами в плоть. Добиралась до локтя, просовывала окровавленный нос в щель между Жениной рукой и крышкой. Падала ниц. Страшный цикл повторялся снова и снова. А чуть позже, когда животное успокоилось, по вентиляционным шахтам пронёсся душераздирающий детский вопль, растворившийся где-то под стропилами чердака, пугая голубей и тревожа бездомных кошек. Лариска, жадно слизывая кровь, начала жрать мягкие пу́чки искалеченных пальцев.

***

И Женька пропал. Пропал не так, как пропадают альпинисты в горах, или как исчезают старые коты, очевидно, уходящие умирать. Даже не так, как грибники в лесу. Нет. Он скорее пропал, как пропадает пазл мозаики за диваном: все знают, что он где-то есть, что он непременно найдётся. Вот только, нужен ли он будет кому-нибудь, когда мозаика переедет на чердак дачи, а дети вырастут?

Каникулы закончились, ноябрьские ветры уже успели обглодать заиндевевшие деревья, в квартирах дали отопление, а Женька не появлялся ни в школе, ни во дворе. Пашка, как единственный друг, единожды пытался позвонить Жене на домашний. Скорее, для очистки совести. Так сказать, «отметиться». «У Жени ангина», – дежурной фразой ответила тогда тётка Люда и бросила трубку, прежде чем Паша успел закончить банальное приветствие.

Иногда, поздними вечерами, сидя на подоконнике и зубря очередное высокопарное творение русского классика, Паша замечал детскую фигуру, бездумно прогуливающуюся по двору. В цигейке с затянутым, словно удавка, белым шарфом, в шапке с помпоном, ребёнок петлял среди голых деревьев, собирал жёлуди. Набивал ими варежки, будто обойму патронами, и отправлялся расстреливать кошек, греющихся на канализационных люках. Паша был готов поклясться сердцем матери, что это был Женька. Только у него была такая дурацкая шубка. Как-то раз, высунувшись в распахнутую форточку, Паша даже окликнул товарища. А ему хоть бы хны! Мальчуган в нелепой шубе продолжал терроризировать бездомных кошек, не обращая на Пашины оклики никакого внимания. В редкие вечера, когда Жене удавалось найти подходящую ветку потолще, одной - двум кошкам, не успевшим увернуться от хлёстких ударов мальчугана, крепко доставалось по тонким, пушистым спинкам.

А потом пропала Дина.

Мусоля в руке толстенный кусок докторской колбасы, Макс уже битый час искал своего питомца. Обшаривал все подворотни, дважды возвращался за гаражи, куда родителями настрого было запрещено соваться. Оббежал подъезды, насвистывая обветренными губами прерывистый позывной, словно осипший соловей. Оставалось только одно не исследованное место ­– вечно затопленный подвал третьего подъезда.

Спустившись по выщербленной лестнице к подвалу, Максим подпёр постоянно захлопывающуюся дверь лысым берёзовым веником, валявшимся рядом. Стянул с ушей шапку, чтобы лучше слышать. Вдруг Дина внутри? Может ей перебил лапу сосед-доброжелатель, или она угодила под мотоцикл и уползла умирать, забилась под водопроводные трубы и теперь жалобно скулит где-то в темноте, чуя скорую смерть. Максим не хотел думать о плохом.

Мальчик включил фонарик-брелок. Холодный луч заплясал на глубоких лужах с тухлой коричневой водой. В нос били миазмы разлагающегося чрева подвала. Держа в одной руке кусок колбасы, а фонарик в другой, Максим, как канатоходец, балансировал на хлипкой импровизированной гати, сложенной из кирпичей и досок. Гнилой, скользкий штакетник был притоплен бурой водой.

– Дина, – громкий шёпот Макса разлетелся по тёмным коридорам. – Тю-тю-тю!

Где-то в недрах смрадного лабиринта раздался громкий всплеск. Будто щука ударила хвостом. Мальчик насторожился. Прислушался. Всплеск повторился. На сей раз громче и теперь не походил на бьющуюся в воде рыбу. Максиму показалось, что кто-то, там, в темноте, бросил на разделочную доску большой кусок сырого мяса.

– Дина? – мальчик, осторожно ступая по мосткам, уже с опаской окликнул питомца и повернул за угол.

Четыре чавкающих, звонких шлепка донеслись из тёмных недр. Максим знал, откуда именно. Там, в самом «сердце» подвала, затерявшийся в переплетении тупиковых коридоров, находился давно недействующий тепловой узел с насосной станцией. Ребята постарше рассказывали о том месте разные небылицы: о беглом зеке, скрывающемся там от милиции, о маньяке-детоубийце, который хранит в насосной свои страшные трофеи, о Матном гномике. На самом же деле Максим знал, что старшие пацаны попросту тягали туда девок. А все эти байки нужны были лишь для того, чтобы отбить у дворовой мелкоты всякое желание соваться в любовное гнёздышко взрослых.

С грохотом захлопнулась металлическая входная дверь. Веник подвёл. Макс, вздрогнув от неожиданности, соскользнул с мостков, по щиколотку вступив в зловонную воду. Засаленный кусок колбасы выпал из детской руки. Сердце пыталось выломать рёбра. Собравшись с духом, он направился к тепловому узлу. Не возвращаться же на полпути! Уверяя себя, что ничего страшного в тёмных подвалах нет и быть не может, Макс осторожно приближался к приоткрытой двери в насосную. Несмотря на самоутешение, луч фонарика предательски дрожал, плясал на покрытых плесенью стенах.

Максим приоткрыл висевшую на одном завесе дверь. Блеклый свет фонарика с ещё большим неистовством заплясал на гнилых лужах, ржавых насосах, пробежался по покрытому паутиной потолку. Ребёнка забило в треморе. Издав сдавленный крик, Макс, в попытке не свалиться с мостков, схватился за рассохшуюся дверь. Та, слетев с последней хлипкой петли, рухнула внутрь теплового узла, с громким всплеском упала в чёрные лужи. Протухшая вода с ног до головы окатила Максима и того, кто стоял в дальнем углу насосной.

Там, у обвитых паутиной ржавых труб, в промокшей, со слипшимся мехом, шубе, стоял Женя. Держась одной рукой за водопроводный вентиль, он что-то яростно топтал в чёрной воде. В испачканной красным второй руке Женя держал консервный нож.

Услышав крик Макса, сопровождающийся грохотом упавшей двери, Женя обернулся. Тускнеющий свет фонарика выхватил из темноты отталкивающую фигуру: непроницаемое лицо перемазано кровью и грязью, тёмные волосы сосульками прилипли к высокому лбу, лишённые влаги глаза пристально смотрели на незваного гостя. И когда кратковременное оцепенение прошло и к Максу начала возвращаться ясность ума, он заметил, что именно так неистово топтал Женя. Сначала Максиму показалось, что это всего-навсего скрутка мокрых кабелей, затем воображение нарисовало размотанные плёнки диафильмов, на деле же это оказались вываленные наружу лиловые кишки Дины. Куча собачьего ливера влажно блестела в свете гаснущего фонарика. Садилась батарейка. Рядом, из-под тухлой воды, торчала, белея костью, сломанная лапа Дины. А у ног Жени, превратившееся в кровавую кашу из шкуры и костей, плавало то, что осталось от головы пса. Выпотрошенная консервным ножом туша животного чернела у заляпанных кровью, голубых резиновых сапожек Жени.

– Тебе хана, уродец! – крикнул Макс, пятясь назад, уже не боясь промочить ноги. – Я всё твоей мамке расскажу!

Максим постучал по гаснущему фонарику. Тот дважды подмигнул и предательски погас, оставив мальчика в кромешной тьме. В дальнем углу насосной, там, где лежал изуродованный труп Дины, послышались всплески. Резиновые сапоги Жени зашлёпали по лужам.

– Нет. Не расскажешь, – прозвучало из темноты.

***

Женя не плакал. Сидя на заднем сиденье милицейской машины, он немигающим взглядом наблюдал за тем, как его ревущую белугой мать тщетно пытаются скрутить двое тощих лейтенантиков. На помощь милиционерам спешил усатый одутловатый водитель скорой помощи. Тучная женщина в белом халате настырно совала под нос сидящей на бордюре маме Максима ампулу с нашатырём. Толпы зевак собрались у подъездов, но приближаться никто не решался. Некоторые наблюдали с балконов, нервно куря одну сигарету за другой. Ждали кульминации.

Вот, на оранжевых носилках, вынесли из подвала груду мяса, накрытую уже ставшей бордовой простынёй. Молодой медбрат, держась за перила, блевал прямо на выщербленную лестницу. Два милиционера опечатывали дверь в подвал. Один из них держал перепачканный кровью пластиковый пакет, в котором одиноко алел консервный нож. Лейтенантики и водитель всё-таки совладали с тётки Людой. Грузную тушу Жениной матери теперь силой запихивали во второй милицейский ГАЗик.

А в пустых, лишённых влаги глазах Жени страшно мерцали красно-синие отблески проблесковых маячков. Взревели двигатели, завыла «скорая». Картеж покидал погрузившийся в ноябрьский сумрак двор. Из милицейской машины Женька, как в последний раз, вгляделся в Иркино окно. Свет в квартире горел, но не было слышно ни минорного легато, ни Иркиного смеха. Очевидно, его подружка сегодня не мучила фортепиано.

Не родня

Всё началось с баночки фаршированных оливок. Да, именно с них, ибо я не в настроении винить себя, а высшие силы, если они существуют, просто не могли допустить подобное. Всё случившееся не может быть происками судьбы-злодейки, карой господней или магнитными бурями. Сегодня я решительно настроен винить баночку чёртовых оливок. А как иначе объяснить мою догорающую дачу, уже обугленный труп соседа, сломанные рёбра и сожжённые до мяса ладони моей супруги? И всё это в четыре тридцать утра, первого января.

– Как думаешь, поверят? – спросила Таня, моя жена, не отводя взгляда от полыхающего дома.

– Кто? – ответил я вопросом на вопрос, аналогично уставившись на горящий фронтон нашей дачи.

– Они.

– Они? Инопланетяне? – отшутился я, параллельно пытаясь нащупать в карманах пачку сигарет.

– Пожарные, – бросила Таня. – Что мы им скажем? Это же пиздец!

– Ну… – я запнулся, подкуривая одновременно две сигареты, раскурил, пыхтя, как самовар и вставил одну в уголок потрескавшихся губ супруги. – Скажешь им, что я разжигал печь бензином.

Таня грустно улыбнулась. Весёлого в данной ситуации было мало. Вообще не было! Но самоирония, как защитный механизм, работала отменно.

– Ты ещё в настроении шутить? – переведя взгляд с охваченного огнём дома на меня, спросила жена. Тень улыбки в тот же миг слетела с усталого лица.

Я промолчал, сделал глубокую затяжку, тяжело выдохнул. Взгляд упрямо цеплялся за огромные всполохи пламени, озаряющие чёрное небо. Зрелище было неописуемое. У нас был лучший фейерверк на всю округу! Свист и треск лопающегося шифера, сопровождающийся характерными громкими хлопками, был слышен за версту и дал бы фору любому праздничному салюту. Столп тяжёлого, чёрного дыма, не тая в воздухе, упрямо стремился ввысь. Скоро должна была начаться самая зрелищная часть утреннего огненного шоу: обрушение крыши. Огонь беспощадно глодал стропила. Прогнулась несущая балка. Где-то вдалеке выли сирены. Пожарные машины, плутающие среди узких и зачастую тупиковых улочек частного сектора, тщетно искали дорогу к пожару.

Таня слепо смотрела в глазницы окон, наблюдая, как беспощадная стихия дожирает остатки интерьера. Из прострации её вырвал оглушительный грохот, сопровождающийся еле слышным звоном стекла и треском древесины. Крыша рухнула, бросив в небо ослепительный столп искр.

Из-за поворота показались несколько пар автомобильных фар, рассекающих лучами яркого света задымлённую улицу. Два пожарных расчёта, «скорая».

– Полный набор, только ментов не хватает, – бросил я, помогая жене подняться со штабеля обрезной доски.

Группа пожарных разматывала рукава, ещё двое напяливали на себя композитные баллоны.

– Есть в доме люди? – послышался отдалённый громкий возглас.

Таня вопрошающе посмотрела на меня.

– Ну, он ведь не конкретизировал, живые или нет? – сухо ответил я, глядя в большие испуганные глаза супруги, в которых теперь читался укор.

Набрав полные лёгкие воздуха, насколько это было возможно, я выкрикнул отрицательный ответ и, взяв жену под руку, помог ей сделать несколько неуверенных шагов. Сломанные рёбра давали о себе знать. Навстречу нам бежала парочка бойких санитаров.

– Инопланетяне или бензин? – спросила Таня, тяжело постанывая с каждым неуверенным шагом, с тревогой глядя на приближающихся работников скорой помощи.

Я посмотрел на свою жену. Каких-то пять - шесть часов назад одетую в восхитительное, в меру короткое бархатное платье, с изысканным чокером на тонкой шее, умеренным макияжем, высокой причёской и алым маникюром на длинных пальцах, а теперь облачённую в пропахшие дымом лохмотья, с растрёпанными волосами, обугленными ресницами, сорванными ногтями и белеющим мясом на обожжённых ладонях. Она походила на ужасного вида манекен с застывшей гримасой боли на некогда красивом измазанном сажей лице.

– Как думаешь, они поверят в короткое замыкание?

***

– Просто держи этот чёртов табурет и избавь меня от сентиментальных излияний, – буркнул я, пытаясь зацепить краешек гирлянды за карниз.

– Но они ведь наша родня! Моя сестра, твоя свояченица, мои… наши племянники…

– Вот именно! Ключевое слово – «твои», – прервал я жену. – Твоя сестра, твои племянники. Вот поэтому наша страна никогда не будет жить хорошо. До тех пор пока у нас этот долбаный «совок» в голове! Кум, брат, сват! Я сыт по горло слащавыми монологами о том, что Новый год – это семейный праздник, с меня хватит бредней о воссоединении родственников, семей, и сказок о Рождественских чудесах, случившихся с нищими либо дураками.

Таня молчала, придерживая двумя руками шаткий табурет. А меня это молчание будто подстёгивало, словно погонщик резвую тройку. Иными словами, меня понесло:

– Оглянись, родная. Ты в каких реалиях живёшь? Праздник праздником, я не спорю, но по сути своей – всего–то смена календаря. И прошу заметить, что это не мне второго числа на работу, а ты тут устраиваешь для своей родни «благотворительный вечер», который, как мы оба знаем, перерастёт в «благотворительную неделю», а того и глядишь – в месяц.

Таня молчала. Я взглянул вниз, неуверенно балансируя на табурете, и только сейчас заметил, что она тихонько плачет. Я заткнулся. Закрепил, как мог, непослушный конец гирлянды прищепкой от ламбрекена и слез с табурета.

– Ну и по какой причине ты разводишь в доме сырость? – съязвил я, словно не понимая причины слёз супруги.

– Ты злой, Андрей. Они ведь и твоя родня. Я вижусь с сестрой раз в столетие, а когда мы вместе встречали Новый год я уже и не вспомню. Ещё девчонками, наверное. А на прошлый Новый год она с детьми…

– Да, на прошлый Новый год она с детьми лежала с «короной», на прошлый Новый год они мне нравились больше. Представь моё разочарование, когда ты сказала, что они не собираются умирать.

Советская ёлочная игрушка просвистела у меня над ухом и с глухим хлопком разбилась о книжный шкаф.

– Прости, это шутка! Тут я, правда, перегнул. Извини.

Стеклянная шишка пролетела мимо плеча. За ней последовал отвратительного вида стеклянный лимон. Подумать только, как подобным уродством люди украшали свои дома ещё каких-то тридцать лет назад? Хотя, чему удивляться? Мы и по сей день украшаем.

Не достигнув цели, шишка вдребезги разлетелась на десятки осколков. Эстафету принял стеклянный Наф-Наф, за ним полетела лубяная избушка и парочка бирюзовых шаров.

Поняв, что она лишь прибавляет себе работы в уборке, Таня взяла себя в руки. Глаза блестели, губы дрожали.

– Козёл Вы, Андрей Анатольевич, – попыталась твёрдо произнести моя супруга, но голос предательски дрогнул. – У них ведь больше никого нет.

Я глубоко вздохнул, бережно взял супругу за плечи и как можно спокойнее произнёс:

– Танечка, в развитых странах, подчёркиваю, в развитых, разрешён брак между троюродными братом и сестрой…

– Ты кретин?

– Сама посуди, пока ты занята поисками того единственного, он, возможно…

– Кретин, – утвердила Таня, вытирая потёкшую тушь тыльной стороной ладони. Она вышла из комнаты, скрипнула дверь в уборную. Вернувшись с совком в одной руке и веником в другой, продолжила:

– У тебя ведь тоже никого нет.

– Никого? – удивился я. – До этой секунды я считал, что у меня есть ты.

– Вот именно. У тебя есть я, у Веры – никого. Никого, кроме её мальчишек.

– Ты уже сама себе противоречишь. Вот видишь, у неё есть сыновья. У неё своя семья, у нас своя! – постепенно переходя на повышенные тона, парировал я.

– Семья – это громко сказано, – пробормотала Таня, пытаясь вымести осколки из ворса ковра.

– Не понял, – начал я с упрёком. – Что ты имеешь в виду?

Оставив уборку, Таня по-актёрски повернулась, набрала полную грудь воздуха и с непроницаемым выражением лица начала:

– А знаешь что? Теперь твоя очередь выслушивать гневные тирады.

Что-то изменилось в моей жене. Что-то пугающе-отталкивающее было в выражении её лица. Невозмутимая каменная маска, с лукаво приподнятыми уголками губ, сменила привычный облик супруги. Наверное, именно с таким лицом дядя предлагает девочке жвачку.

– Я устала от твоего эгоизма. Раз в год…Раз в год, Андрей, ты можешь побыть нормальным человеком? Семья? Если для тебя семья определяется двумя разнополыми людьми и связующим их штампом в паспорте, то да. У нас семья.

– Ну, необязательно разнополыми…

– Заткнись! Пожалуйста, просто помолчи немного.

– Помнится, ты не горела желанием обременять нас спиногрызами. И, поправь меня, если я ошибаюсь, это было наше общее решение, – продолжал парировать я.

– Да не в детях дело, Андрей. Пойми, они ведь родня.

– Да не родня они мне! – не выдержал я. Теперь была моя очередь «включать истеричку». Нервы у меня были железными, но ведь и металл ржавеет.

– Не родня? – ехидно спросила меня жена. – Серьёзно, «не родня»? Забыл, как закончились отношения твоей покойной сестры с «не роднёй»?

Внутри меня что-то сломалось. Меня будто ударили обухом по голове. В ушах теперь звенело, картинка в глазах помутнела. Готов поспорить, что в то мгновение я побелел и был похож на уродливого снеговика, которого соседские детишки слепили во дворе нашей панельки. Бледного снеговика с ничего не выражающим лицом и пустыми, смотрящими в никуда угольными глазами. В моём случае – карими.

– Прости, – осеклась Таня. – Прости, Андрюша, я…

Я не слышал свою супругу. Не торопясь надел пальто, проверил бумажник в нагрудном кармане, принялся шнуровать ботинки. Нужно было развеяться. Сигареты заканчивались, да и к столу того-сего нужно было докупить.

– Ты куда? – в Танином голосе читалась неприкрытая тревога.

– В магазин.

– Сейчас? Побудь со мной.

– Я уже побыл с тобой.

Я развернулся, щёлкнул выключателем, дёрнул за ручку двери. Что-то хрупкое и такое родное обняло меня за плечи, сковав по рукам.

– Прости, Андрюша. Я не хотела.

Я начал остывать, и осознание, что любое сказанное поперёк слово продолжит наращивать снежный ком скандала, вернулось. Я бережно освободился от пут супруги, поцеловал её в лоб и, переступив за порог, пообещал вернуться в течение часа.

Таня осталась стоять в дверях, буравя взглядом мою спину.

– Захвати фаршированных оливок, – бросила она, когда я спускался по лестнице.

Я сделал вид, что не услышал, поднял воротник и принялся выуживать перчатки из глубоких карманов.

– Пожалуйста, – услышал я тоненькое эхо, когда миновал уже несколько этажей. Закрылась дверь в нашу квартиру. Всё тем же эхом щёлкнул дверной замок.

***

Неприветливый двор встретил меня до тошноты родным пейзажем: парочка бездомных кошек, свернувшись плотным двуглавым шерстяным клубком, укрылась от ветра у домофонной двери. Ворчливая пожилая соседка из квартиры напротив, с мусорным пакетом в обветренных руках, просеменила мимо меня, неуверенно кивнув в знак приветствия. Я ответил тем же. Забавно, что за столько лет, живя в одном доме, да при том количестве скандалов ею устроенных, я до сих пор не знал её имени. В глубине двора уродливый, почти растаявший снеговик ухмылялся мне выложенной из сухой рябины кривой улыбкой.

«Ну и уродец», – подумал я, засовывая наушники - грибы чуть ли не до барабанных перепонок. До самых мозгов, как любит говорить Таня.

Календарный год заканчивал свою вахту и несмотря на то, что уже через каких-то несколько часов подавляющая часть населения страны будет спать лицом в тазу с оливье, а с экранов телевизоров какой-то подозрительный мужик будет вещать о том, что год был трудным, но всё у нас будет хорошо, декабрь больше походил на гнилой март и не спешил показать работягам из ЖЭК, кто здесь главный. Уверенный плюс держался уже больше недели, с неба то лило, то сыпало, то хрен пойми что. Вот и сейчас рыжую кашу из песка и талого снега припорашивали неуверенные снежинки, которые, казалось, таяли, едва коснувшись похожей на рвоту слякоти.

Я намеревался совершить круг почёта, который, по сути своей, являлся квадратом. Заскочить в «Табакерку», нанести визит вежливости в знакомую кофейню, может даже заглянуть в книжный. Финальной точкой променада стало бы «СуперСельПо», ибо супермаркетом европейского уровня, каким его позиционировало его же руководство, этот магазин нельзя было назвать даже с натяжкой.

Следуя намеченному маршруту, по знакомым с детства улочкам, я миновал липовый сквер, обогнул центральную площадь, заскочил за сигаретами, и в итоге, уединившись со своими мыслями у скамейки под голой, корявой грушей, пил кофе (кофейня оказалась закрытой, и пришлось довольствоваться помоями из автомата). В наушниках Гребенщиков убеждал меня, что настало время «ЭН», и может всё-таки пора?

Ненавязчивые белые снежинки сменились увесистыми хлопьями. Усилился ветер. Начиналась самая настоящая метель. Назойливые снежинки - проныры так и норовили прошмыгнуть через малейшую прореху в одежде. Высокий воротник пальто уже не спасал. Выбросив стаканчик с недопитым кофе в урну, я повернулся спиной к ветру, зачем-то закурил и, сжав сигарету зубами, отправился навстречу усиливающейся вьюге. Фильтр тут же промок от слюны. Не в состоянии сделать хоть одну нормальную затяжку, я плевком избавился от только что подкуренной сигареты.

Гребенщиков в наушниках успокоился, и ему на смену пришло нечто из норвежского - богохульного. Метель усиливалась с каждой минутой. Я ускорил шаг. Вот уже миновал привокзальную площадь, прошёл вдоль пирона. Мимо пронеслась стрела. Так у нас называли скоростные поезда, не останавливающиеся в захолустьях вроде нашего. Я бегло выхватил взглядом несколько одиноких силуэтов в окнах вагонов.

На какой-то момент меня затянуло в омут воспоминаний, да таких ярких и отчётливых, словно это было вчера. Вспомнилось, как мы с Таней, будучи ещё студентами, вот так, прямо как эти одинокие пассажиры, возвращались из столицы поздними электричками в последний день уходящего года. А если точнее, пять лет кряду. Спеша на праздники к родителям на малую родину, отпрашиваясь с вечерних подработок, линяя с пар. Покупали билеты на одну единственную электричку, идущую в нужном направлении. Опаздывая, летели сломя голову, лавируя среди таких же студяг, по заполненному перрону. Прыгали в последний вагон, а затем – дорога. Пять часов тряски на не самом весёлом «аттракционе», к тому же, плохо пахнущем. Приезжали почти в полночь. На отсиженных ногах и с онемевшими задницами, ковыляли к дому моих родителей (благо, жили они не далеко от вокзала). Затем Новогодняя ночь, шампанское, мандарины, а первого числа, с утра – фирменный бабушкин пирог. Ну а затем дневной сон, обратная, вечерняя электричка, ибо второго числа у кого-нибудь из нас обязательно был зачёт.

Сколько лет прошло? Десять? Пятнадцать? Плохое почему-то не помнилось. В памяти остались лишь такие моменты, хотя и хорошими я бы их не назвал. Добрыми, наверное. Домашними.

Из ностальгических воспоминаний меня вырвал срывной лай собаки, заглушивший негромкую музыку в наушниках. Я выключил гарнитуру. С удивлением для себя, я обнаружил, что почти подошёл к своему подъезду. В сгустившихся сумерках слышался собачий лай, отборная брань, крики. Кричали двое. Очевидно, мужчина и женщина. Кричали то ли друг на друга, то ли на третье лицо. В какофонии было не разобрать. Нащупывая ключи в кармане, я уже срезал угол, идя через детскую площадку в центре двора. Поравнялся со снеговиком. Уродливое детское ваяние совсем поникло. Рябиновый рот высыпался. «Может у него цинга? – подумал я тогда и дополнил сам себя. – Вкупе с сифилисом». Нос-морковка отвалился и чернел в луже у основания уродца.

Голоса стали читаемыми. В полутьме у соседнего подъезда, можно было различить пару силуэтов. Вечерний концерт устроила соседская, не самая благополучная, но уж точно самая экстравагантная семейная пара этого дома. Помимо того, что эти два сапога пара являлись блестящими образчиками выдающегося алкоголизма, так ко всему прочему были ярким примером того, как не надо строить семейный институт.

«Дети и животные не должны страдать, – подумал я. - Именно поэтому, таким вот пациентам нельзя заводить домашних питомцев и обзаводиться чадом».

Детей, насколько мне известно, у них не было, а вот питомец был. Мопс по кличке Омч стал невольным свидетелем вечернего спектакля и драл свою маленькую глотку на весь двор, с неистовым лаем нарезая круги вокруг ссорившихся супругов.

Доставая чип из кармана, я прокручивал в голове лишь одну мысль. Немую мольбу Всевышнему: «Только бы не узнал. Только бы не узнал. Только бы…»

– Дюх! – оклик вернул меня к реальности.

– Твою мать, – громким шёпотом выругался я, упорно дела вид, что не услышал и уже почти приложил чип к домофону.

– Андрюха!

Я обернулся. От соседнего подъезда в мою сторону шатко и торопливо шёл мужчина. Он неуклюже, почти вприпрыжку, огибал припорошенные снегом лужи. Омч, похрюкивая, семенил за фигурой на своих коротеньких лапках-сосисках.

– Здорово, старик, – с беззаботной усмешкой бросил мне сосед, похоже, забыв о скандале минутной давности с супругой. В полупьяном мужлане я узнал своего старого друга детства, Маугли, так и не успевшего повзрослеть. Имя у него, конечно, было вполне классическим, но кличка, полученная за смуглую кожу, прилипла к парню как банный лист ещё со школьной скамьи. Резиновые сланцы на тёплый носок, шорты и синяя ветровка, наброшенная на заляпанную кровью майку-алкоголичку. Образ говорил сам за себя. Маугли протянул мне руку в знак приветствия. Рука была в крови.

– Скажи, что это твоя кровь, – произнёс я, не вынимая рук из карманов.

Маугли замялся, отдёрнул грязную руку, суетливо вытер кровь о шорты и растянул окровавленные губы в щербатой улыбке. Недоставало переднего зуба.

– Сковорода, – сказал он, горделиво вздёрнув подбородок, словно вояка, кичащийся боевым ранением.

– Смотрю, вы свои забавы на свежий воздух перенесли? – спросил я.

Маугли накинул капюшон ветровки, неуклюже подкуривая противопожарными белорусскими спичками.

– Спасался от сумасшедшей суки, – сказал он, раскуривая сигарету. – Я карточку у неё «одолжил», а эта мегера пронюхала, ну и сразу за «ударный инструмент».

– Не жалуйся на машину, Маугли, сам выбирал, – усмехнулся я.

– Вот только не надо тут философствовать. Можно подумать твоя тебя никогда ничем не прикладывала?

– А ты сильно удивишься?

Маугли промолчал, сплюнул кровью, щелчком выбросил сигаретный бычок и, секунду помявшись, подбирая слова, спросил:

– Дюх, у тебя пару копеек не будет?

– На бухло не дам, – отрезал я.

– Да не на бухло. Курево заканчивается.

– Так ты ж у своей карточку одолжил?

– А вот то было на бухло, – уточнил Маугли, явив щербатую улыбку. – Чесслово. На курево. Зуб даю.

Повисла недолгая пауза, после чего тишину вечернего двора разорвал истерический хохот двух мужиков среднего возраста, смеющихся, как младенцы от щекотки. Маугли в тот момент и вправду походил на младенца. Беззубого, подкопченного младенца.

Я пошарил в задних карманах джинсов в поисках мелочи. Пусто. Потянулся к бумажнику, и вдруг появилось чувство, что это меня, а не Маугли, смачно огрели чугунной сковородой. В голове зажглась лампочка, загудел набат. Оливки. Я не зашёл в чёртов магазин!

Пояснив соседу, что мелочи нет и предложив подождать меня десять – пятнадцать минут, если, конечно, у него есть желание, я, злясь на самого себя, направился в так называемое «СуперСельПо» – продуктовый магазин, находившийся прямо за домом. Желание у Маугли, разумеется, было, а вот возможности меня ждать – нет. Пусть и не холодный, но гнилой декабрь брал своё. Я запустил одетого не по сезону товарища в подъезд, предложив дождаться меня внутри. Тот, не раздумывая, согласился и прильнул к паровой батарее, едва переступив порог подъезда.

***

Из магазина я возвращался с упавшим сердцем. Мне казалось, что самым логичным завершением сегодняшнего дня должно стать убийство. Моё, например. А как иначе можно смотреть на вещи, когда за каких-то пятнадцать – двадцать минут тебя обсчитывают на кассе, и баночка оливок элегантно превращается в бочонок икры. Затем банкомат жрёт твою карточку, после чего, в ожидании «зелёного» на светофоре, тебя окатывает рыжим месивом пролетающая на первой космической маршрутка, и в довершение всего этого – бездомная дворняга рвёт тебе пальто. Ко всему прочему мне предстояло разрушить хрупкие надежды Маугли. Ведь мелочи у меня не было. Денег вообще не было! Ни материальных, ни виртуальных. Я представил выражение лица Тани. Я не хотел её расстраивать. В такие моменты, она, как правило, не сердилась. Просто плакала.

В шутку, а может и нет, размышляя о старом добром убийстве-самоубийстве, я утешал себя тем, что этот день уж точно не станет хуже.

Станет.

Подойдя к дому, я увидел, что Маугли обивает порог моего подъезда. Он переминался с ноги на ногу, словно озябшая чёрная цапля, и что-то ворчал в мой адрес. Слов я разобрать не мог. Ветер обрывал фразы, съедал окончания.

– Дюх, а сколько дают за убийство с особой жестокостью? – спросил Маугли, едва я подошёл к подъезду.

– Смотря кого. Жёнушку порешить собрался?

– Если бы, – стуча зубами, сказал сосед. - Соседки твоей и её отпрысков заодно.

– Ну, это уже «групповушка». Ты, скорее всего, не выйдешь. А что за соседка то? – спросил я, запуская Маугли в подъезд, словно озябшего бездомного кота.

– Да первый раз вижу. У войны не женское лицо, знаешь ли. Из съёмной, наверное. Той, что на пятом.

Маугли вкратце рассказал о конфликте с какой-то склочной бабой, по описанию очень напоминающей мою самую нелюбимую свояченицу. Её конечно нельзя винить за то, что в полумраке подъезда она приняла моего товарища за наркомана или кого-то в этом роде. Вид у Маугли был тот ещё. Да и свежевыбитый зуб добавлял колорита.

– За детей ей, мать твою, страшно! Да её чада поседеют к пятнадцати годам, видя каждый день её лыч! – не унимался Маугли.

– Ты ведь ей этого не сказал?

– Сказал! И ещё много чего сказал, Андрей. А вот знай я, в какой квартире живёт эта мымра, ещё бы «сюрприз» под дверь оставил бы.

Я с упрёком посмотрел на старого приятеля. Малая моя часть испытывала «испанский стыд» за Маугли. Другая же пыталась сдержать улыбку и хотела бы знать, чем могла закончиться эта история.

У Маугли был явно не его день. Настала очередь моих охренительных историй. Вида Маугли старался не подавать, но было заметно, что он расстроился из-за того, что мелочи я ему не подкину. Мне показалось, что в его глазах даже промелькнуло искреннее сочувствие. Ещё бы! Это не у него банкомат сожрал карточку тридцать первого декабря. Счастливого Нового года, твою мать!

Мы попрощались, не пожимая рук. Маугли отправился восвояси, я же, предвкушая неприятный разговор, с камнем на душе, тяжело ступая, поднимался на свой этаж. Сомнения, что Маугли повздорил именно с моей свояченицей, переросли в уверенность. Молодёжи, если не считать нас с Таней, в подъезде не было. Детей – соответственно. Но гулким эхом до меня доносился звонкий смех и ритмичный топот по ламинату, явно не разувшихся, детей. По мере приближения к квартире, смех всё отчётливее напоминал лошадиное ржание, а топот детских ног - слоновью поступь. Сомнений быть не могло. Приехала Вера.

***

– Поверить не могу, что этот Чингачгук был вашим другом, – фыркнула Вера, дожёвывая лазанью.

– Маугли, – поправила Таня.

– Кто, прости?

– Маугли, а вообще его Антон зовут. И почему был? Мы и сейчас неплохо общаемся. Так, по-соседски.

– Не падай в моих глазах, Танюха, – сказала Вера своей сестре, накладывая себе салат. – Хоть Маугли, хоть Бильбо…

– Бильбо был хоббитом, – не выдержал я.

Вера олицетворяла всё, что я ненавижу, но я находил забавным выводить её из себя пассивной агрессией.

– Кем? Кто? – процессор Веры перегружался. – У вас и другие друзья - троглодиты есть?

– Троглодиты? Я приятно удивлён! Твой словарный запас явно стал богаче с нашей последней встречи, – сказал я и попытался запить рвущуюся улыбку крепким чаем.

Вера закипала.

– Антон мухи не обидел за все годы нашего знакомства, – словно самоуверенный адвокат, стояла на своём моя жена. – Не знаю, что у вас там произошло, но кто-то из вас явно или недоговаривает, или приукрашивает.

Вера побагровела:

– Да откуда мне знать, что на уме у каждого бомжа с которым меня сводит жизнь?

– Перестань пользоваться «Тиндером», – выпалил я.

Таня подавилась долькой мандарина. Я тоже больше не мог сдерживать смех. Вера сидела словно парализованная, переводя взгляд с одного инфантила на другого. Дети, двое мальчуганов восьми и пяти лет, сидели у ёлки, собирая мозаику «Ну погоди!», и не тревожили нас своим присутствием. Я даже не уверен, заметили ли они моё возвращение.

– Всё. Проехали, – неожиданно для нас с Таней, выдала Вера. – Не хватало ещё просрать новогоднее настроение из-за вашего местного зоопарка. Кстати, Андрей. Спасибо, что уступили с Таней свою кровать.

Если это была шутка, то определённо удачная, но сарказма в глазах Веры не читалось. А вот я выпадал в осадок.

– Кровать? Уступили? – я многозначительно посмотрел на жену. Теперь процессор перегрелся у меня.

***

Когда-то мне попался буклет с пропагандой демографии, с фотографией милого карапуза. Слоган гласил: «Если я появлюсь на свет – я буду тебя удивлять!»

Так вот, знаете что? Заводить ребёнка вовсе не обязательно. Достаточно просто удачно жениться. Казалось бы, за столько лет семейной жизни можно изучить своего партнёра вдоль и поперёк, но спустя годы он внезапно удивит тебя.

Таня сделала мне лучший подарок на новый год. Кто-то мечтает о новой резине на свою BMW, кто-то просто о BMW, но о таком подарке я не мог даже грезить. Ночь в тишине и спокойствии, без спиногрызов и склочных родственников! Маленькие радости, знаете ли. Таня, так сказать, решила и постановила, что в новогоднюю ночь мы с ней переночуем на нашей даче – в старом бабушкином гнёздышке, как иногда выражалась Таня. Ведь и правда: положить гостей нам было некуда. Либо мы на надувной матрац, либо Вера с детьми. А так и волки сыты и овцы… Никакого гама, ночных походов в туалет, вечерних проблем с укладыванием детей в постель, да и потенциального детского лунатизма. Не придётся шушукаться за столом и подбирать выражения в спорах.

В полном душевном спокойствии и по-детски счастливым, я прилёг на диван, надел наушники, включил какую-то аудиокнигу на Youtube и намеревался подремать несколько часов перед праздничной ночью. Нервный и насыщенный день давал о себе знать. Голос чтеца становился всё более глубоким, нечитаемым и, казалось, уже звучал где-то внутри меня. Я проваливался в сон. В сон, ставший почти осязаемым кошмаром, перенесшим меня на двадцать два года назад.

Там, в этом кошмаре, до какого-то момента, всё было как в обычном сне. За исключением разве что двух вещей: я, как мне казалось, мог чувствовать запахи и смотрел на всё происходящее от первого лица. Глазами одиннадцатилетнего ребёнка.

Было явно за полночь. Родители со своими закадычными друзьями (семейной парой, жившей по соседству) отправились в гости к кому-то из своих общих знакомых. Нам с Иркой, в ту новогоднюю ночь, впервые разрешили посидеть «подольше». Больше всего радовалась Ирка. Горделиво задирая курносый носик, она неустанно напоминала, что сегодня у неё двойной праздник: Новый год и её День рождения! И именно поэтому Дед Мороз принесёт ей больше подарков, чем мне.

В очередной раз напомнив об этом, она показала мне язык за спиной бабушки, подталкивающей мне одеяло под матрац.

– А ну, цыц! – фыркнула бабушка. – Доиграешься, егоза! Придёт к тебе «не родня», вместо Деда Мороза.

Закончив с одеялом, укрыв поверх двумя пледами, бабушка приступила к возведению «защитных сооружений» уже в Иркиной постели.

– …придёт и заберёт! – продолжила бабуля.

– А я… я кричать буду! Кричать и плакать! – запротестовала Ирка. – Мама с папой услышат и спасут меня!

Она воинственно сдвинула маленькие брови, сморщила нос, надула пухлые щёки. Ирка напоминала сердитого бобра.

– Нет, золотко. Если уж «не родня» тебя заберёт – ни папа, ни мама тебе уже не помогут, – сказала бабушка. Да так холодно, без эмоций, что мне дурно стало.

«Разве можно так? Детей малых пугать чертовщиной всякой», – подумал я. Подумал и тут же обмяк в постели. В секунду я натянул одеяло до самых глаз и словно прирос к простыне. Бабкины глазницы зияли чёрной пустотой. Два отвратительных провала на старом сером лице, искажённом лукавой беззубой улыбкой, вопрошающе уставились на меня.

– Что случилось, сахарный? – заискивающе спросила старуха. – Испугался бабкиных сказок?

Бабка подошла к моей постели, склонилась надо мной, да так низко, что я чувствовал гнилостную вонь из её беззубого рта. Из чёрной глазницы что-то капнуло мне на переносицу. Что-то липкое и тёплое.

Ирка как будто не замечала произошедших с бабкой перемен и упрямо отказывалась укладываться спать.

– Ба-бу-ш-ка-а-а! – протянула она. – Ба-бу-ш-ка! Я пить хочу!

Старуха, не разгибая спины, медленно повернула к ней голову.

– Пить, золотко? Сейчас бабушка принесёт молочка, а ты укладывайся, – проскрипела старуха.

Она, шаркая по плетёным половикам, вышла из комнаты. Собрав всю свою детскую волю в кулак, я набрался смелости и обернулся в сторону двери. Взглянул и тут же накрылся с головой. Верблюжье одеяло и пара пледов душили могильной плитой. Моё детское сердце забилось в горле. Случись со мной это сейчас – у меня был бы обширный инфаркт.

В дверном проёме, из-за косяка, перебирая пальцами по наличнику, выглядывала ухмыляющаяся старуха. Кожа серая, неживая, сплошь в язвах, глаза как смоль чёрные, губы синие, а сама какая-то неправильная, будто распухшая. Не наша бабушка. Не родня!

Не знаю, сколько я пролежал под гнётом одеял, но, когда всё же решился высунуть голову, увидел, как Ирка, стоя на коленях на своей постели, что-то рисует пальцем на запотевшем оконном стекле. Из соседней комнаты послышалось знакомое шарканье. Старуха возвращалась!

К моему удивлению, в комнату к нам вошла прежняя, такая родная бабушка. Не мертвецки бледная, пропорциональная, с вполне живыми, усталыми глазами.

– А ну-ка брысь от окна! – прикрикнула она на Ирку. – Незачем другим знать, что у нас в доме не спят.

– Но там люди, бабушка. Какие-то люди у нас в огороде, – лопотала Ирка.

– Люди-не́люди. Спи, кому говорят! – оттягивая Ирку от окна, сказала бабушка. – Вот. Пей и укладывайся, а то скоро мама с папой вернутся. Тогда все получим по первое число!

Бабушка подала моей сестре кубатку с молоком. Ирка, держа посудину за горлышко, начала жадно глотать содержимое.

– Оставь и Андрюше, голодуша, – ухмыляясь, приговаривала бабка, поддерживая кубатку под дно и искоса смотря на меня.

И тут я вновь увидел чёрные пустые глаза на морщинистом рыхлом лице, освещаемом лишь тусклым светом луны через запотевшее окно. Старуха снова ехидно ухмыльнулась, словно злорадствуя, что Ирка не замечает её истинной личины.

А Ирка всё пила и пила. И только сейчас я заметил, чем так упорно пыталась насытиться моя сестра.

По подбородку на шею и грудь, образуя бурый клин на сорочке, текла кровь. Я попытался закричать, но ничего не вышло. Язык словно прирос к нёбу. А Ирка пила. Причмокивая, очевидно смакуя крупные сгустки, попадающие в маленький детский рот. Ирка пила, а старуха, не сводя с меня глаз, ухмылялась.

Чуть ли не силой забрав у моей сестры кубатку, бабка, вцепившись в окровавленное горлышко артритными руками, протянула кувшинчик мне.

– А ты, Андрюша, питья не хочешь? – просипела она. – Свежее, вечернее.

Я вжался в подушку, мотая головой и подбирая под себя одеяло. Ирка, тыльной стороной ладони, вытирала измазанные кровью губы, обсасывала крохотные пальчики.

– Бабушка! Смотри! – воскликнула Ирка, указывая кровавым пальцем на запотевшее окно. – Там дедушка!

В комнате стало темнее. Фигура, стоящая за окном, загораживала лунный свет. Кто-то, чуть ли не касаясь носом стекла, вглядывался в полумрак нашей спальни. Незнакомец, по ту сторону окна, ритмично постучал пальцем по стеклу.

– Да будет тебе! Ты на свет ещё не появилась, как деда не стало, – настоящим, родным голосом сказала бабушка. – Укладывайся, кому говорят?

Она подошла к окну, за которым маячил тёмный силуэт, и провела ладонью по запотевшему стеклу. Ирка взвизгнула.

За окном стоял жуткого вида старик, одетый в вылинявшую бурую доху́. Мой покойный дедушка! Засаленные сбившиеся волосы падали на могучие плечи. Нос-картошка посинел, большие скулы были усыпаны звёздочками из лопнувших капилляров. А глаза! Глаза белёсые, сухие. Не живые! Дед скалил гнилые зубы, вглядываясь в тёмную спальню, приставив ладони по обеим сторонам обветренного лица.

Бабушка, вновь с прежним, живым, усталым лицом, как-то буднично присела в изножье моей кровати. Тяжело вздохнула. Вкрадчивый стук повторился. Старик по-прежнему настойчиво вглядывался в окно. То приседая, то вставая «на цыпочки», пытаясь вычленить в полутьме живой силуэт. Как мне показалось, почему-то именно детский.

– Вот это, внучата, и есть «не родня», – сказала бабушка обыденным голосом, поправляя узел платка, покрывавшего седую голову. – Не бойтесь. Они ничего нам не сделают. Смотреть можно, главное – не впускать!

Бабушка пристально смотрела на существо за окном. Каким-то тоскливым, будто скучающим взглядом. Она встала с моей кровати, подошла к Ирке:

– Не бойся, золотко. Деда не злой… просто голодный.

Прозвучало как-то не убедительно и Ирка уже начала кривить губы в преддверии ночной истерики. Завидев это, бабка добавила:

– Он скоро уйдёт. Все они скоро уйдут. Вот ты сейчас глазки закроешь, а когда проснёшься – всё сном плохим окажется.

– А как же мама с папой? – залепетала Ирка. – Вдруг они деда впустят?

– Не впустят. Папа с мамой с первыми петухами вернутся, а до той поры дед уже восвояси отправится.

Старик за окном облизнул потрескавшиеся губы, растянул рот в ухмылке.

«Заметил», – подумал я и глубже зарылся в одеяло. Ирка, со своей детской наивностью, не унималась:

– А часто дедушка к нам приходит?

Бабушка вздохнула, присела рядом с внучкой:

– Да не то чтобы очень. На Коляды, в основном. На Деды́, Сретение, бывает, на Вальпургиеву ночь заглянет. Вот, на Новый год явиться решил.

Ирка понемногу успокаивалась. Натянула одеяло до подбородка и словно сказку на ночь слушала бабкины россказни.

– Вот, внучата, что творит излишняя набожность, – сказала бабушка, пристально уставившись на явно мёртвого старика пялившегося в окно. – Свекровь моя покойная уж больно суеверной была. И кто только выдумал байку, дескать, зеркала занавешивать нужно, когда покойник в доме? Вся эта пустая болтовня о том, что, мол, душа в зазеркалье застрянет, что там ей худо будет. Так там им и место! – неожиданно для меня выдала бабка.

Я, хоть был и мал, да кое-что слышал от соседей да родителей. Вот и о подобном суеверии с зеркалами тоже знал.

– Оно ведь, вот как: пожил человек своё да помер. И как бы его не любили, как бы не скучали по нему, да вот только духу его нужно дать уйти. Навсегда уйти, – продолжала бабушка. – Мёртвый родственник – не родня больше живым. И жить о нём должна только память, а не то будут тут слоняться, как некоторые!

Бабка злобно взглянула на своего покойного мужа, стоящего за окном. Дед запустил в рот два пальца и начал расшатывать один из немногочисленных зубов. У меня перехватило дыхание. Старик демонстративно вырвал гнилой огрызок из почерневшей десны и поднёс его к оконному стеклу. Криво улыбнулся, обнажив чёрные кровоточащие дёсны, сплюнул в ладонь, обмакнул палец в кровавую слюну и начал что-то писать на подмёрзшем стекле.

– …вот умрёт человек, уйдёт дух его в зазеркалье и живым спокойней будет, – продолжала бабка. – Знали бы вы сколько ваших предков поуходило в то зеркало, – бабушка указало на большое двустворчатое трюмо, увенчанное пожелтевшим макраме. – Вот как помру я, вы створки трюмо не закрывайте. Не закрывайте зеркало. А как схороните – разбейте вне дома, от греха подальше. Брехня это всё про семь лет несчастья и прочее. Вся жизнь у вас в горе пройдёт, коль ослушаетесь.

Бабушка на минуту притихла, погладила засыпающую Ирку по голове и добавила:

– Родителям вашим этот дом как собаке пятая нога. Сейчас все в город рвутся. В скворечники, на этажи! Повезёт, если как дачу оставят, а нет – продадут вовсе.

Я перевёл взгляд с бабушки на окно. Деда и след простыл, а на подмёрзшем стекле, кровавой слюной было выведено: «тук-тук».

Бабушка в очередной раз поправила Ирке одеяло, поцеловала её в лоб, откинув непослушные пряди и, не обращая на меня внимания, словно меня вообще не было в комнате, вышла из спальни. Я почему-то твёрдо решил не спать этой ночью и, во что бы то ни стало, дождаться родителей.

Дом погрузился в давящее безмолвие. Лишь настенные часы в соседней комнате мерно отбивали свой шаг. «Сколько сейчас? – подумал я. - Два, три часа ночи?». Мой взгляд лихорадочно метался между уже заснувшей сестрой, посасывающей окровавленный большой палец, и пугающей надписью на оконном стекле.

Вопреки моим усилиям, сон всё же взял своё. Не знаю, сколько времени я провёл в чуткой полудрёме, но вырвал меня из неё хруст наста под окном нашей спальни. Ступали медленно, осторожно. Лунный свет, падающий на изголовье Иркиной кровати, померк. Тёмная фигура вновь возникла по ту сторону окна. Не понимая сон это или явь, я укрылся с головой одеялом, дав себе чёткое указание: чтобы не случилось, не смотреть в окно. Ни за что!

Раздался мерный стук. На этот раз стучали в дверь. Тиканье часов совпало с ритмом сердца. Потемнело в глазах. Казалось, с каждым вдохом я пытаюсь проглотить ком ваты. Стук повторился. «Бабушка! – подумал я. – Она ведь ни за что не впустит незваного гостя. Если, конечно, это всё ещё наша бабушка».

Тишину спящего дома нарушил новый звук.

Тягуче, точно расстроенная виолончель, заскрипели дверные завесы. В этот момент моя детская психика рухнула, а чувство самообладания растворилось, как утренний туман. Я закричал. Закричал, что было мочи, но из моей глотки не вырвалось ни звука. Неистово брыкаясь и размахивая руками, я вскочил с кровати, сбросив на пол мокрое от пота одеяло. Ринулся было бежать (нужно было разбудить бабушку), но врос в пол, как истукан. За вновь запотевшим окном уже не было незнакомой фигуры, и Ирки в кровати тоже не было! Мои заплаканные глаза вычленили во мраке спальни маленький детский силуэт в белой сорочке. Моя сестра стояла у высокого двустворчатого трюмо в дальнем углу комнаты и расшатывала два передних молочных зуба.

Из кухни послышались тяжёлые шаги, приведшие Ирку в чувство.

– Бабушка! Бабушка! – заликовала она, брызжа кровавой слюной на одну из створок зеркала. – Дедушка Мороз пришёл!

С этими словами, она, как ужаленная сорвалась с места и скрылась в черноте дверного проёма, шлёпая босыми ногами по голому полу.

Через секунду-другую, топот босых ног сменился какой-то вознёй, чавканьем и отвратительными сосущими звуками. Послышалась тяжёлая поступь, за ней другая и в дверном проёме возникла огромная, косматая фигура с холщёвым мешком в руке.

У порога стоял крепко сбитый, плечистый старик в вылинявшей дохе́. Он сделал шаг вперёд, волоча за собой окровавленный объёмистый мешок, из порванного уголка которого торчали детские пальцы. Под мешком растекалась кровавая лужа. Старик, ехидно ухмыляясь, приподнял барловку в знак приветствия.

– Мы ждём только тебя, Андрюша, – пробасил он. – Мы ждём!

***

– Андрюша! Мы ждём только тебя… Андрей, твою мать!

Я вскочил с дивана, сорвав с себя наушники, и рефлекторно попытался отползти назад. Рядом стояла удивлённая Таня, держа в руках кружку кофе.

– Новый год проспишь, соня, – сказала она, протягивая мне кружку. – Опять кошмар?

Очередная экскурсия в детство. Я не кричал во сне?

– Ты мычал, – сказала Таня.

– Мычал?

– Ага, я даже на диктофон записала, – с рвущимся изнутри смехом сказала моя жена и полезла в задний карман джинсов за телефоном.

– Избавь меня от этого.

– Ну ты послушай! Хоть немного! – заходилась от смеха моя супруга.

Я сделал большой глоток уже почти остывшего кофе, пригладил бороду.

– Судя по всему, настало время вернуться твоему храпу в качестве рингтона на мобильник, – сказал я.

Таня замялась, наигранно сдвинула брови, погрозила мне пальцем и вышла из комнаты.

– Просыпайся, заяц. Переодевайся и за стол. Мы ждём, – донеслось из кухни.

– Переодевайся? – переспросил я. – Я у себя дома! Могу и в трусах за стол сесть!

Ответа не последовало. Из кухни доносились смех, звон тарелок, лязг кухонной утвари. Дом наполняла амброзия из ароматов мандаринов, запечённой в духовке курицы и сладковатого табачного дыма, с которым не справлялась хвалёная отечественная вытяжка над газовой плитой.

Окутанный дивными ароматами, я переваривал в тяжёлой голове недавний кошмар, так вероломно прерванный моей женой.

«Не дала досмотреть, – подумал я. – И слава богу».

Кошмарную концовку, которую я пытался забыть больше двадцати лет, я знал как «Отче наш». Меня обнаружили вернувшиеся с гулянки родители. На часах было около шести утра. Я спал на полу у своей кровати, свернувшись в позу эмбриона. Помню, мама тогда перепугалась не на шутку, дескать, пневмонию заработаю лёжа на холодном полу. Бедная мама. Она ведь и не подозревала, что настоящий кошмар подкрадётся к ней буквально через несколько секунд. Мама включила свет. Иркина кровать была пуста, у трюмо багровела размазанная лужа крови.

Описывать дальнейший хаос, наводнивший дом, не имеет смысла. Скажу лишь, что Ирку нашли достаточно быстро. Нашли… во дворе… в сугробе… с откусанным языком. Забегая вперёд, скажу, что по результатам вскрытия, часть языка обнаружили в её же желудке. Другую половину не нашли вовсе, но отчётливо помню, как отец упорно, с вилами на перевес, гонял пару соседский дворняг с окровавленными мордами, которых, словно магнитом, тянуло к кровавому сугробу.

А что дальше? Дальше «скорая», менты, дознание и гениальное заключение патологоанатома: «острая гипотермия».

«Странно, что не от потери крови», – подумал я.

Мне запрещали смотреть, но не смотреть на это было не возможно. Детский взор так и лип к алеющему сугробу у сарая, в котором лежало припорошенное утренним снегом тело моей восьмилетней сестры.

Следов взлома не было. Очевидно, Ирка сама открыла дверь. «Сомнамбулизм, – предположил кто-то из милиционеров. – А язык? Язык во сне прикусить могла! Поверьте, таких случаев на моей памяти, вагон и маленькая тележка».

«Ага, – подумал я тогда. – Отгрызть и проглотить!»

В конечном счете, родителей выставили дураками, дело закрыли, не успев начать, оформили всё как несчастный случай. Похоронили быстро, а меня около года по детским психологам да психиатрам тягали. Я, разумеется, рассказал в милиции свою версию произошедшего. И про деда рассказал, и про стук в окно, и про то, что бабушка всё это видела. Вот только бабуля моя почему-то лишь плакала, перекрещивала меня и просила у боженьки для меня здоровья.

Как по дешёвому сценарию, отец сильно запил с тех пор, а мать в религию кинулась. Бабушка умерла через несколько месяцев после Иркиных похорон. Она совсем после трагедии слабая стала. Почти перестала есть, только молилась постоянно. Молилась и плакала.

После бабушкиных похорон дом служил мои родителям дачей, а если точнее, то складом под кодовым названием «На всякий случай», куда отправлялись в ссылку все те вещи, которые даром никому не были нужны, а вот еврейская душонка выбросить не позволяла. В летнее время – редкие шашлыки, зимой – не менее редкие визиты моего отца, чтобы протопить печь. Теперь эта миссия лежала на моих плечах. Нам с Танькой, конечно, этот дом, как мёртвому гулящая баба, а продать рука не поднимается.

Поймав себя на том, что кофе в кружке давно закончился, и я жую кофейную гущу, я вернулся к реальности, сплюнул отвратительное содержимое в ту же кружку и полез в шкаф с одеждой за чем-нибудь приличным. Таня уже переоделась и молча ждала меня у входа в кухню, многозначительно постукивая указательным пальцем по тыльной стороне запястья. До Нового года оставалось чуть меньше часа.

***

Если судить по тому, как начался Новый год, то не сулил он абсолютно ничего хорошего. Лучше предыдущего он не будет, интереснее – безусловно!

Встретив «по-семейному» и пожелав Вере с детьми спокойной ночи, мы с супругой вышли в тёмный двор нашей панельки. Год то новый, а декорации всё те же – унылые и депрессивные. Разве что уродливый снеговик окончательно превратился в кучу снежного месива. Направляясь в сторону привокзальной площади, где мы намеревались взять такси за баснословную цену, мы с женой повстречали последнего человека, которого ожидали увидеть. У соседнего подъезда, кормя что-то сарделькоподобное из ладони, сидел Маугли. Омч, мило похрюкивая, что-то с аппетитом ел с руки нашего соседа.

– Удиви нас, Антоха, – сказала Таня, когда мы подошли поближе.

– О! Чета Романовых в сборе! – воскликнул Маугли, вытер руку о штанину и, достав из-за пазухи стеклянную бутылку «чего-то», сделал солидный глоток. – Как встретишь, так и проведёшь. Слыхали?

– Дай угадаю, – начал я. – Снова «госпожа сковорода»? Ударили по левой – подставь правую?

– «Госпожа сковорода»? – переспросила Таня, в упор уставившись на меня.

– Долгая история, – отмахнулся я.

– А вот хрен вы угадали! – сказал Маугли закуривая. – Случилась одержимая женщина! Вернее, две. Если в двух словах, то после нашей встречи, Дюх, я вернулся домой, зашёл в ванную. Стою я такой, никого не трогаю, мою Омчу лапки, а мне меж лопаток скалкой прилетает! Оказывается, пока меня не было, приехала эта конченая! Тёща моя. Полинка, жена моя, конечно же, всё ей растрепала, мол, какой я мудак и бла-бла-бла.

– Ну, скалкой по спине, а ты что? – спросила Таня. – Не томи.

– А что я? Ну я ей рефлекторно и втащил!

У Тани непроизвольно приоткрылся рот, а глаза готовы были вылезти из орбит.

– То есть, как втащил? Ударил? В лицо? – спросила моя супруга.

– Ага! Вмазал прямо в это поросячье рыло!

Таня на мгновение онемела.

– А Полина что? – спросил я.

Маугли вытряс в открытый рот остатки содержимого бутылки, демонстративно швырнув её за спину.

– Пришлось и ей втащить, – произнёс наш сосед и пристегнул карабин поводка к ошейнику Омча.

Теперь онемел я. Повисла непродолжительная пауза и, словно чувствуя неловкость за содеянное, Маугли спросил, пряча шею от ветра за низенький воротник ветровки:

– А вы куда, если не секрет, в такую-то пору?

Мы с женой переглянулись. Таня молча проверила содержимое своего кошелька, отложила на такси, взглянула на часы в мобильнике.

– Бери свой хрюкающий зельц и поехали, – сказал я.

– Куда? – в голосе Маугли читалось искреннее удивление.

– Туда, – отрезала Таня. – В казённый дом.

– Мне кажется, у меня не та покупательская способность для казённого дома, – саркастично выдал Антон, прекрасно понимая о каком «казённом доме» идёт речь.

Маугли с досадой взглянул на недавно выброшенную бутылку.

– Не парься, – успокоила его Таня. – Купим у таксистов.

***

– Интересно, а какое индейское имя было бы у тебя, живи мы где-нибудь в прериях? – с саркастичной улыбкой спросила Таня Маугли.

– Хромой Койот, – вставил я. – Или Контуженый Бизон.

Маугли, не обращая внимания на подтрунивания, налил себе половину наркомовского и выпил одним глотком, даже не скривившись.

– Бездонная Утроба, – сказал он с самоиронией, ища глазами на опустевшем столе хоть какую-нибудь закуску. – Я вот, между прочим, пить бросаю. Новый год, новая жизнь и все дела.

– Пить? Бросаешь? Ты? – спросила Таня. – Так ты же сейчас заливаешься.

– Формально, я пью ещё «вчера», – философствовал Антон. – Как гласит «Первый закон алкоголика»: Пока не вырубился, ещё «сегодня»! Так что, технически, ещё четверг.

– А «Второй закон» гласит, что закусывать нужно. Ты же не поднимешься с утра! – сказала Таня.

– Говорят, Дед Мороз убивает плохих детей похмельем, – серьёзно произнёс Маугли, уставившись на пустой стакан.

Повисла непродолжительная пауза, прервавшаяся заразительным звонким Таниным смехом.

– Эй, синий философ! – сказал я. – Забыл совсем. У меня в кармане пальто баночка оливок лежать должна. – Хоть что-то на зуб тебе будет, если твой желудок переварит пищу для людей.

– Мой желудок переварит асбест! – выдал Маугли, вставая из-за стола, и вышел из комнаты.

Послышалась возня, звякнули ключи в кармане пальто, что-то упало. Неожиданно повисла давящая тишина, нарушаемая тиканьем настенных часов. Было три часа ночи.

– Дюх, – подрагивающим голосом позвал меня Маугли из кухни. – А что это у вас соседи по огороду шарятся?

– Соседи? – переспросил я озадаченно, вставая из-за стола. Таня последовала за мной. – Тут на всей улице ни одной живой души.

Мы вошли в кухню. Маугли стоял у окна и щурил усталые глаза в темноту двора. Я встал рядом, пригляделся. И вправду, по огороду слонялось две фигуры. Одна массивная, рослая, какая-то аморфная. Другая была явно ребёнком, юрким и прытким. Она мельтешила взад – вперёд, от груши к яблоне, от сарая к колодцу, и что-то тягала за собой, словно машинку на верёвочке.

Я, не надевая пальто, выскочил во двор, Таня последовала моему примеру. Последним вышел Маугли, зачем-то прихвативший с собой топор, стоявший у растопленной печи.

Огород был пуст. Во дворе тоже никого не было. Никаких признаков незваных визитёров.

– Может это преждевременная «белка»? – предположил Маугли.

– Но я-то трезвый, – отрезал я.

Где-то вдалеке горько выла собака. Таня с Антоном вернулись в дом, я закурил, прошёлся по пустому двору, вглядываясь в темноту, пытаясь рассмотреть во мраке желаемое. Никого. Из распахнутой двери, кряхтя и неуклюже семеня короткими лапками, выбежал Омч. Обнюхал штабель обрезной доски, сложенный у забора, сделал свои собачьи дела и с чувством выполненного долга, забежал обратно в сени. Выбросив бычок в темноту, я последовал за ним.

Когда я вернулся, Таня уже клевала носом, бездумно листая ленту в ВКонтакте. У Антона же, напротив, будто открылось второе дыхание, он что-то оживлённо рассказывал моей супруге о заработке на тотализаторах. Я, сам того не желая, с тревогой поглядывал на окно, выходящее на огород. Тот был по-прежнему пуст.

– Ладно, полуночник, – обратился я к Маугли. – Мы на боковую. Омч за старшего.

Антон с расстроенным видом указал на только что открытую бутылку «Ржаной»:

– А это ты с кем прикажешь допивать?

– С зеркалом пей, если скучно, – сказал я, стрельнув глазами на пыльное трюмо, стоящее в соседней комнате. – А если сделаешь зеркальный коридор из створок, то со всем своим племенем пить сможешь.

Таня устало поднялась с кресла, потрепала Антона по небрежной шевелюре.

– Только дом не сожги. Кури на улице, – добавила она.

***

Первая проснулась Таня, как позже выяснилось, от вони, наводнившей весь дом. Я же проснулся от неистового крика. Кричала моя жена.

– Твою мать! Ты что творишь?! – исступленно донеслось из кухни. Что-то с грохотом упало на деревянный пол. Вопль повторился. Громыхнула входная дверь, зазвенела посуда. Я вскочил с кровати, помчался на крик. В доме витал запах падали.

На кухне я увидел плачущую жену, тщетно пытающуюся открыть водопроводный кран, сжимая вентиль запястьями. Танины ладони были обожжены до мяса. Характерные водянистые волдыри даже не успели выступить. Кожа просто сгорела, наполнив смрадом маленькую кухню. У печи, в луже отвратительного варева, лежал перевёрнутый чугунок. Из чугунка торчали обваренные, с вылезшей шерстью, задние лапы собаки. На появившихся отвратительных проплешинах белело мясо.

– Он…он! – захлёбываясь слезами и скуля от боли, причитала Таня. – Он сварил Омча! Он…он…

– Где он? Где Маугли?! – крикнул я.

– Он сварил собаку, Андрей!

– Где Антон?!

– Он выбежал, как только услышал тебя. С ним что-то не так!

– По-моему, это очевидно, – сказал я взглянув на вывернутый чугунок. – Что с руками?

Таня, дрожа всем телом, опустилась на табурет.

– Я почувствовала дикую вонь. Услышала возню на кухне. Зашла, а тут этот дебил Омча варит, помешивая кочергой. Я сразу даже глазам не поверила! Оттолкнула Маугли от печи и машинально за чугун схватилась, – Таня рыдала. – Я его спасти хотела. Собачку!

На Танины руки было даже больно смотреть.

– Где этот белочник? – в очередной раз спросил я.

– Говорю же, не знаю! Выбежал, как ошпаренный, что-то бормоча, как мантру. Андрей, с ним не то что-то. Это не водка! Его глаза… зрачки, словно растеклись по глазным яблокам. Я не свихнулась. Я, правда, видела.

Я метался по дому в поисках мобильника. Нужно было звонить в «скорую». Нашёл. Набрал. Связь прервалась. Попробовал ментам – аналогично. Попытал счастья с Таниного телефона, но результат был предсказуем.

– Сраный оператор! И это их «сто процентов покрытия»?! – не в силах сдержать злобу, заорал я. – Да разве что анальными зондами!

Таня попросила сигарету. Я закурил ей, вставил тлеющий Camel в уголок губ, вышел на улицу, тыча телефоном в чёрное небо, словно статуя Свободы факелом, в надежде поймать сигнал.

В голове роились вопросы, теории, догадки. Что стряслось с Маугли? И неожиданно жуткий пазл из кошмаров и ужасных событий двадцатилетней давности начал складываться.

«Трюмо! – пришёл я к заключению. – Этот кретин бухал с зеркалом! Что, если бабкины суеверия вовсе не глупые россказни, как мне это твердили мои родители, вторили врачи? Что, если в трюмо действительно что-то живёт? Ведь я сам всё это видел двадцать с лишним лет назад. Наверное».

Череда неустанно преследующих меня кошмаров и та трагедия, которую мне довелось пережить, будучи ребёнком, с течением лет, слились в один липкий, навязчивый сон, в который я и сам переставал верить. «Может, ничего этого не было, и с Иркой действительно произошёл несчастный случай?»

Мои самокопания прервались Таниным воплем. «Да что опять?» – подумал я, вбегая в дом.

Из люка в полу, ведущего в погреб, срывая ногти и собирая под себя обожжёнными руками половики, тщетно пыталась выбраться моя супруга.

– Андрюша! Он меня держит! Андрей! Маугли внизу! – неистово вопила Таня.

Я схватил жену за запястья, пытаясь вырвать её из хватки того, кто ещё несколько часов назад был нашим старым другом. Я чувствовал, как Таня, словно в агонии, исступлённо лягает хохочущего в погребе Маугли. Крышка люка била по лопаткам, царапая спину. Кое-как вырвав жену из лап обезумевшего товарища, я с грохотом закрыл крышку погреба, навалившись на неё всем телом. Таня стояла на четвереньках, дыша через раз, держась за рёбра под левой грудью. Дождавшись, пока пыл пленённого в погребе Маугли поугаснет, я водрузил на крышку тяжёлый, забитый барахлом, комод, стоявший в сенях.

– Андрей, я не могу дышать, – с трудом выдавила Таня и, перевалившись на бок, сползла по стене.

– Давай, родная, давай. Всё получится, – подбадривал её я, помогая подняться. – Валим от сюда. Стучимся в первый жилой дом и звоним ментам. Давай, дорогая, давай.

Плача и поскуливая, обхватив рукой грудную клетку, Таня всё же поднялась на ватные ноги. Напоминая зыбкой стойкой новорожденную лань, она неуверенно сделала несколько шагов к выходу и застыла, как вкопанная.

– Не паймаись! Не паймаись! – сопровождаясь задорным хихиканьем, донеслось из темноты двора.

Округлив и без того большие глаза, Таня прошептала:

– Может мы спим?

Я, лишившись дара речи, врос рядом с супругой. Судорожно протёр глаза, но картинка не изменилась. Во дворе, в нескольких метрах от нас пробежала босая девочка в грязной сорочке.

– Не паймаись! Не паймаись! – шепелявили из темноты. На этот раз, со стороны огорода.

В тёплом свете фонаря, стоявшего на углуучастка, припрыгивая на босых ногах, бежало серокожее существо. И только тогда я заметил, что сорочка была испачкана далеко не грязью. На груди, пестрели бурые пятна засохшей крови. Кожа серая, чёрные патлы жирными сосульками свисали со лба, глаза белёсые. За собой она, держа за длинную, испачканную кровью косу, тащила отрубленную женскую голову. Отвратительный обрубок, словно ненакачанный мячик, отскакивал от непаханой огородной почвы.

Таня завопила, выйдя из анабиоза. Из недр погреба раздался басистый приглушённый хохот. Я, спотыкаясь, цепляясь за стены и мебель, ринулся в дом за ключами от нашей квартиры на Советской. Таня, не желая оставаться одной, придерживаясь предплечьем за стену, зачем-то пошла за мной.

А затем, я словно вновь оказался в своём кошмаре. Помню как схватил ключи, помню матерившуюся Таню, умоляющую меня поторопиться, но совсем не помню того момента, как оказался приросшим ногами к полу у старого трюмо. Своего отражения я не видел. Из зеркала на меня смотрело что-то, некогда бывшее моей свояченицей. Передо мной стояла совершенно голая Вера с чёрными, как смоль глазами, слегка наклонивши голову набок и растянув синие губы в безобразной ухмылке. Груди были отрезаны, алая, чернеющая в тусклом свете кровь, стекала по складкам живота, пласты отложившегося по бокам талии жира были срезаны, в районе лобка, в чёрной пакле, копошились опарыши. Она держала за руки своих, очевидно мёртвых, детей с такими же чёрными, залитыми гудроном глазами.

Я отчётливо ощущал жар, идущий от зеркала, словно я дышал над свежесваренной картошкой. Зеркало начало запотевать, но запотевать изнутри. То, что было Верой, резким движением провело ладонью по стеклу, удалив конденсат. Я, не в силах сдвинуться с места, как заворожённый смотрел в пышущее жаром трюмо. Вера слепо смотрела на меня сквозь толщу стекла и что-то шептала мёртвыми губами. И только сейчас я заметил на заднем плане то, что не являлось ко мне даже в самых жутких ночных кошмарах.

На куче человеческой убоины, словно на троне, свесив длинные кривые ноги, сидело антропоморфное существо. Тощее, с иссиня-чёрной кожей, непропорционально длинными руками, с огромным, отвисшим, рыхлым брюхом, на которое падали обвисшие груди. Морду существа скрывали седые, сбившиеся волосы, через которые торчало обвисшее, свиное, заляпанное кровью, рыло. Тварь, играючи, подбрасывала в руке одну из грудей Веры.

За страшными фигурами в трюмо занималось пламя. Жар от зеркала становился нестерпимым. Я чувствовал, как солёный пот, заливая глаза, капал на пересохшие губы, минуя щетину.

– Разбей! – эхо, словно шарик от пинг-понга металось от уха к уху. – Разбей это сраное зеркало!

Кричала Таня, в панике метавшаяся в нескольких метрах за моей спиной, боясь подойти ближе. Я понимал, что от меня хотят, но сделать ничего не мог. Моё тело будто не принадлежало мне.

– Андрей! Твою мать! – голос Тани становился всё более далёким. – Разбей!

Нашу судьбу и судьбу нашей дачи решила баночка оливок, просвистевшая в нескольких сантиметрах от моей головы. Танин бросок достиг цели. Зеркало покрылось густой паутиной и через мгновение, из-за мириад осколков вырвались клубы пламени, взмывающие под потолок из-под рамы трюмо. Меня отбросило к стене, изрезав стеклом лицо и руки. Борода тут же обуглилась, превратившись в плешивую стерню. Огонь безжалостно поедал всё на своём пути, цепляясь за тюль и занавески, перепрыгивая на мебель, не брезгуя иконами. Тушить пожар было бессмысленно. Пламя распространялось с чудовищной скоростью, казалось, что там, по ту сторону зеркала, горит напалм.

Полное осознание происходящего пришло ко мне, когда Таня, превозмогая боль, в панике тянула меня по полу к выходу из дома. Первое что я сделал, оказавшись на улице и отдышавшись – это вырвал штакет из забора и принялся бить стёкла в собственном доме, помогая пожару надышаться. Таня, с безумными глазами, наблюдала за происходящим. Пламя в считанные минуты распространилось по всему дому. Через разбитые окна рыжие языки уже лизали стреху. Огонь полз на крышу.

– Вот теперь можно и пожарных вызывать, – сказал я, когда огонь уже начала пожирать фронтон.

– Наши мобильники… – сказал Таня.

Я промолчал, обнял жену за талию, помог присесть на сложенные у забора доски. Закурил себе и ей. Столп тяжёлого чёрного дыма, не тая в воздухе, упрямо стремился ввысь. Скоро должна была начаться самая зрелищная часть огненного шоу – обрушение крыши. Где-то вдали выла сирена вызванных кем-то пожарных. Я размышлял, глядя на догорающую дачу, о перспективах грядущего года и о том, где же мы повернули не туда. И нам с Таней только предстояло узнать о трёх трупах, покоящихся в нашей постели на Советской, и о том, что Вера с детьми угорели от утечки газа этой ночью.

Ночью почты нет

Автор: Василий Завадский.