Альманах Тимура Нигматова
Оглавление:
Посмотри в глаза монстру.
Главную и единственную улицу их села, с редкими, но любопытными прохожими и ещё более любопытными старушками на скамейках он прошёл неспешным шагом. Но как только завернул за последний дом и ступил на тропу, ведущую к холму, ноги его заработали с быстротой, которой позавидовал бы иной велосипед.
Мальчик бежал к своей тайне. К своему кладу.
Мимо грязного пруда, в котором давно никто не купался. Мимо зарослей одичавшей ежевики, что тянула к нему колючие лапы-плети, злобно вращая сотнями чёрных паучьих глаз-ягод. Мимо водонапорной башни, которая, будто гигантский Железный Дровосек, сторожила путь к сокровищу.
Мальчик нисколько не устал, но у подножия холма скорость сбавил. Решил продлить миг перед встречей с тайной.
Почти у самой вершины тропинка резко уходила влево и обрывалась у одинокого старого орешника. Под его густыми, перекрученными ветвями сохранился зелёный пятачок, в то время как весь остальной холм был покрыт травой, поседевшей от солнца.
Мальчик цепким взглядом обвёл окрестности, но не увидел ни одной живой души. Тогда присел на корточки и ржавым лезвием ножа стал выгребать землю из-под валуна, обросшего мхом. Он часто представлял, как древние великаны вкатывали сюда этот камень с одной только им ведомой целью.
Наконец, показалось сокровище. Мальчик бережно стряхнул с него грязь и положил на ладонь. Луч солнца упал на большую, размером с медаль, монету, и белый металл заискрился.
Мальчик ощущал приятную тяжесть монеты, любовался профилем неизвестного ему правителя, буквами незнакомого языка. Провёл подушечкой пальца по чёрточкам на ребре и поморщился — щекотно.
Поднял монету и, зажмурившись, посмотрел через неё на солнце. Монета закрыла солнце, и мальчик улыбнулся — его сокровище круче могучего небесного светила.
— Здравствуй! — раздалось из-за спины.
Затылок похолодел. Мальчик быстро сжал руку в кулак и сунул его в тугой передний карман джинсов.
Когда обернулся, увидел прямо перед собой мужчину. Смуглого, черноволосого, похожего на цыгана. Или скорее на нищего, которых было много на городском базаре. Те тоже одевались во всякую рвань.
«Он заметил?! Он заметил...»
Мужчина пристально смотрел на мальчика совершенно чёрными глазами. Казалось, сама ночь глядит сквозь них.
— Так ты богатый маленький король, — наконец сказал незнакомец.
— Вы подглядывали? — тихо, но с вызовом спросил мальчик.
Теперь он очень хотел, чтобы появился кто-то из деревенских. Но никого вокруг не было.
— Нет нужды. Я знаю, что у тебя в руке. Покажешь? — и заметив, как напрягся мальчик, добавил. — Это твоё сокровище. Мне чужого не надо.
Что было делать? Кулак нехотя вылез из кармана, пальцы медленно разжались.
— Ты позволишь мне погладить его? Оно очень приятно на ощупь, не правда ли?
Когда незнакомец коснулся ладони мальчика, она задрожала. Монета скрылась под чужими пальцами. Но спустя мгновение появилась снова.
— Ты — храбрый маленький король. Береги своё сокровище. Только не держи его в земле. Оно любит воздух. Положи его сегодня под подушку. Ночью оно позовёт тебя. В удивительное путешествие.
Сказав это, незнакомец резко развернулся и вскоре исчез за вершиной холма.
Мальчик взглянул на ладонь. Монета была на месте. Вот только в самом её центре появился крестик, которого раньше (мальчик мог поклясться) не было.
Той ночью он почти заснул. Но вдруг почувствовал, как монета, так похожая на медаль, завибрировала под подушкой.
Он вытащил её и ойкнул от удивления. Крестик, который оставил незнакомец, светился. Монета, остававшаяся прохладной даже под палящим солнцем, нагрелась. Ещё чуть-чуть, и её невозможно будет держать.
Сквозь открытое окно проник тонкий лунный луч. Он соскочил с подоконника, скользнул по полу, запрыгнул на постель и замер на ладони. Прямо посередине монеты.
Мальчик почувствовал, что его тянут. Словно тончайшая, но очень крепкая паутина проникла внутрь кисти: под кожу, в мышцы. И кто-то потянул за неё, призывая мальчика стать гостем в его подлунном царстве.
Мальчик сомневался, стоит ли отвечать на зов. И что ждёт его там, за пеленой тайны? Но терпкий запах приключения манил, заставляя забыть об опасности.
Он доверился зову и тихонько выбрался из дома.
Вскоре мальчик шёл по влажной от вечернего дождя тропе. Хвойные иголки доверчивыми ежатами мягко тыкались в обнажённые ступни. Цикады наигрывали незамысловатые мелодии. Ночь плавно приняла мальчика в свои объятия. Сделала частью себя.
Когда мальчик уже подходил к холму, тьма впереди сгустилась. Стала темнее самой ночи. Обрела форму, запах, звуки.
Неожиданно прямо перед ним обнажились в жестокой ухмылке острые иглы ослепительно белых зубов.
Мальчик зажмурился от страха. Мир почернел ещё сильнее...
***
— Почему вы остановили?
Невинный вопрос, озвученный полушёпотом, заставил трёх мужчин вздрогнуть разом и вернуться в реальность. Они синхронно обернулись, будто забыли, что в кабинете есть кто-то ещё. Женщина, которая сидела в полутёмном углу, расслабленно закинув ногу на ногу. Словно на показе третьесортного боевика в компании тех, кто ждал более интимного продолжения свидания.
Один из начальников, имевших привычку совать нос не в свои дела, настоял на приглашении детского психолога. Очень известного в своём узком кругу. Несомненно с кучей дипломов на стене кабинета, обитого ореховым деревом. Времени катастрофически не хватало, и доктора Киру Каменеву вводили в курс дела в экстренном порядке, прямо во время очередного просмотра.
— Дело в том, что мы вплотную подошли к критическому моменту, — ответил профессор Никонов. — Здесь запись просто не могла не оборваться.
Он, единственный, знал технологию как свои пять пальцев.
Женщина лишь кивнула. Так, словно ожидала именно этот ответ.
Профессор опешил на мгновение, но продолжил:
— Подсознание, хм... пациента, вернее, доступная нам его часть, в этой точке сна просто закрылось... Отрезало остальное, как монтажёр киноплёнку. Из-за нервного напряжения. Перевозбуждения. И дальше мы вряд ли сможем получить доступ. Вполне вероятно, что совсем скоро он вообще перестанет видеть сны. В общем, хм... умрёт.
— Я лично считаю, — добавил другой, с бейджиком «Психиатр Исаак Кацман» на груди, — что пациент, как изволил выразиться коллега, сам поставил эту ловушку. С его изощрённым мозгом такое вполне возможно. Он заманивает нас хлебными крошками. Щедро рассыпает их повсюду. Мы пытаемся угадать их смысл. А ведь его может и не быть. Либо он не имеет для нашей цели никакого значения... Мы ищем ключ именно здесь. А кудесник наш в это время так и скроется за упавшим занавесом, не открыв секрет фокуса...
— Слушайте, вы тут упражняетесь в красноречии, — вмешался третий мужчина с командным голосом, единственный, чей строгий костюм не скрывал белый халат. — А где-то в полной заднице ждёт нашей помощи ребёнок. Может, несколько дней не евший, не пивший. Одинокий. Напуганный до ужаса... Майор Яковлев, кстати, — резко закончил он и уставился в упор на Каменеву.
Та, смутившись, перевела взгляд на экран. Она сразу догадалась, какого ведомства погоны украшают парадную форму майора.
— Прошу, обрисуйте мне коротко наше положение, — предложила Каменева. — Так я смогу принести больше пользы.
Мужчины переглянулись, словно заключили негласный договор. Заторопились, не перебивая друг друга, а дополняя. И не выходя за рамки профессиональной ответственности.
— Досье по дороге вы изучили, — короткими фразами рубил Яковлев. — Сухой остаток таков. Маньяк Тихонов похитил и убил за свою «карьеру» пятнадцать детей. Из известных нам. От семи до тринадцати лет. Не насиловал, не бил, не пытал. Просто держал их некоторое время под замком. А потом душил во сне. Ровно неделю назад козла взяли. И, как назло, тяжело ранили при аресте. Иначе мы бы узнали, где сейчас последний похищенный мальчик, своими методами. Более простыми, но гораздо более эффективными...
— Да, мы изучили последние дневники Тихонова, — подхватил психиатр. — И смогли уловить суть его, так сказать, философии... Он похищал детей, подверженных насилию в семьях. Тихонов отбирал их по каким-то там придуманным им самим меркам. Потом, судя по записям, долго наблюдал, оценивал. И если семья «подходила», ребёнка похищал. Можно предположить, что пациент, хм... в смысле — преступник, в детстве также подвергался насилию. А когда вырос, решил избавлять детей таким весьма своеобразным способом от мучений. Заодно не допустить, чтобы они выросли такими же, как он. «Изломанными» — так Тихонов их называл. Чтобы зла, в конечном итоге, в мире стало меньше...
— Главное тут, конечно, технология, — оседлал любимого конька Никонов. — С помощью новейших нейроинтерфейсов мы наладили прямую связь с мозгом Тихонова. И получили возможность выуживать оттуда фрагменты аудиовизуальной информации. Попросту говоря, снов. Иллюзий, основанных на воспоминаниях Тихонова. — Тут профессор погрустнел. — Вот только мозг, как любая архисложная упорядоченная структура, сопротивляется такому беспардонному вмешательству. К тому же Тихонов в коме. Он не может предоставить нам логин и пароль от своего разума. Поэтому вся наша «ловля», так же как у рыбаков, зависит в основном от госпожи удачи.
Кира только сейчас поняла, сколько работы было проделано за считанные дни. Огромные массивы данных, извлечённых из мозга маньяка, анализировали нейросети. Перелопачивали, просеивали через сотни сит. Приводили в пригодный для человека вид.
Затем десятки людских глаз отсматривали материалы. Воспоминания, искажённые воображением и временем. Или просто фантасмагоричные картины, порождённые извращённым разумом. А ведь даже один сон почти невозможно воспринять, осмыслить без подсказок его «хозяина», вычленить зашифрованную там информацию.
— Трёх опытных следаков пришлось отправить по домам с нервными срывами, — пробурчал майор. — О других я не говорю. Тихонов больной на всю голову. И копаться в ней ни одному адекватному человеку не пожелаю.
— Мы надеялись отыскать воспоминания последних недель. Найти хотя бы один ориентир. Где он прятал ребёнка?.. Это было бы безмерной удачей. Но ничего не вышло, — вздохнул профессор Никонов.
В голове Тихонова отыскали лишь один подходящий кусочек. Тот, который не мог быть воспоминанием или стихийным плодом болезненной фантазии. Преступник словно намеренно сложил эту историю в своей голове для тех, кто решит заглянуть туда. И сон этот повторялся с завидной регулярностью — снова и снова. Вот только никто не понимал, чем он был — запоздалым раскаянием с ключом внутри или ловушкой... банальной пустышкой.
— Очевидны следующие факты, — пояснил майор. — Оба героя сна — сам Тихонов. В разные моменты жизни — будучи пацаном и уже таким, каким мы его нашли. Он проделывает путь, в конце которого ждёт некое чудовище. Но у нас нет отправной точки. Старый дом семьи Тихоновых снесён. Да и деревня, где они жили, расселена и заброшена. Наши облазили там каждую избу, каждый сарай, холм этот, будь он неладен, но никаких следов не нашли. Ещё есть важная деталь — монета. Но мы понятия не имеем, что она означает...
— А крест, который появляется на ней?
— Тоже проверили. В родовом селе Тихонова есть церквушка. Развалилась почти. И кладбище при ней. Дохлый номер, никого из живых там нет.
— Поставьте, пожалуйста, запись ещё раз, — попросила Кира.
Она увидела фрагмент впервые. А вот остальные засмотрели до дыр, поэтому всем мужским гуртом вышли покурить.
Когда вернулись, психолог стояла перед экраном, напряжённо вглядываясь в стоп-кадр.
— Чтобы монстр исчез, надо посмотреть ему в глаза... — прошептала она.
— Что, простите? — уточнил профессор Никонов.
— Способ борьбы со страхом. Хочешь побороть его — взгляни своей фобии в глаза.
— Но мальчик зажмуривается. Мы не успеваем даже рассмотреть, кого он видит. О глазах и речи идти не может...
— А тот мужик с холма? Который сам Тихонов. Уже взрослый и уже монстр. Надо чуть перемотать... Вот оно! Его глаза... чёрные, как вода в пруду... или экран... Зеркало души... Можно увеличить картинку?
Через пять минут всё было готово. В глазах бродяги отражался не мальчик. А неказистая хибара. Словно со старой фотографии, пожелтевшей от времени.
— Бывший дом Тихоновых. Который снесли. И что это нам даёт?
— Секунду, секунду... — Кира, казалось, рассматривала каждый пиксель на большом экране. — Вот, попался!
Майор с трудом рассмотрел крест в самом краю «фотографии». Нет, не над могилой. А над деревянным коробом полуразвалившегося колодца.
— Я — туда! — крикнул майор, распахивая дверь.
Кира выбежала следом.
***
Едва отъехали от лаборатории, как на крыше их автомобиля зарябила мигалка. Заголосил спецсигнал, повелительно раздвигая попутные и встречные машины.
Уже за рулём, по громкой связи Яковлев раздавал команды. Как дрова рубил — чётко и ритмично. А «поленья» рассылал подчинённым. Те, похоже, понимали майора с полуслова. «Скорую» затребовал в первую очередь.
Повезло, что лаборатория находилась за городом, и как раз недалеко от деревни Полесино, где когда-то жили Тихоновы. Должны были приехать первыми. В любом случае майор предупредил — «не лезть!» — тех, кто не знаком с местностью. Как бы не сделали хуже.
Через сорок минут рёв мотора разорвал тишину сельского захолустья. Взвизгнули тормоза. Яковлев бесцеремонно остановил Киру у машины. Придержал за плечи, заглянул в лицо.
— Дальше я пойду один, ты — стой здесь. Это понятно?
«И когда перешли на «ты»?» — подумала Кира. Но послушно остановилась.
Она смотрела, как впереди, метрах в пятидесяти от неё, майор осматривал место. То, где раньше стоял колодец. Он долго копался в земле, бил по невидимой цели ногой. Потом с трудом откинул явно тяжёлый люк, взметнувший ворох осенних листьев. И исчез.
Его не было минут пять. Это по часам. По ощущениям — целую вечность. Кира еле сдержалась, чтобы не побежать туда.
Майор вылез наружу с ворохом тряпья на согнутых руках. Смешно посеменил к ней.
Кира не сразу разглядела, что тряпки не пусты. В них худое тельце ребёнка. Его голова и ноги безвольно болтались в такт движениям майора. Сердце Киры замедлило бег.
«Опоздали».
Она смотрела на измождённого мальчика, похожего на узника Освенцима. И понимала, что там, внутри, жизнь уже просто не может уместиться.
Потом подняла глаза выше. Зрачки расширились. На замызганном, в ошмётках паутины лице майора она разглядела улыбку.
— Успели, дышит... Успели, Кира, слышишь, успели... — прошептал он, поравнявшись с ней.
Вдалеке заверещали сирены карет скорой помощи.
Говорят, что сердце Тихонова остановилось именно в этот момент...
***
Мальчик стоял, крепко зажмурясь. Так, что глазные яблоки заломило. Над ним нависал монстр. Мальчик слышал его дыхание. «Кап, кап», — шумно стекала слюна.
Он представил, как будут хрустеть его кости во рту чудища. В мясорубке из тысяч острых загнутых зубов. Как у щуки с картинки в «Азбуке», только в десятки раз больше. И мальчику стало и страшно, и противно.
Зловонный выдох взвихрил волосы на макушке. Теперь бежать точно бесполезно. Только ждать.
«Вспомни, что я тебе говорила».
Однажды отец разозлился сильнее обычного. Кровь из разбитой брови бежала, не желая сворачиваться. В травмпункт, как всегда, путь был заказан. Мать сидела над сыном, поминутно меняя ватные тампоны. Когда они кончились, перешла на сложенные лоскуты от старой рубашки.
Именно тогда она сказала ему: «Терпи, мой маленький король. Что бы ни случилось — терпи. Если очень страшно, просто закрой глаза. Когда-нибудь ты сможешь открыть их. Широко, по-настоящему. И взглянуть в глаза страху. Тогда он исчезнет».
«Вспомни, что я тебе говорила».
Мальчику стало ещё страшнее. Но он распахнул веки пошире, так, чтобы уже нельзя было захлопнуть. И заглянул в чёрные бездонные дыры.
Монстр вздрогнул, удивлённо отпрянул и начал таять на глазах. Он стал меньше, потом ещё меньше.
Вскоре перед мальчиком стоял незнакомец. С базара. Нет, с холма. Глаза его из чёрных стали серыми. Такими же, как у мальчика.
Незнакомец взял его за руку, аккуратно разжал сведённые судорогой пальцы и погладил сокровище. Блестящее, размером с медаль, с чёрточками, что так приятно тереть пальцем.
— Ты сохранил его. Теперь я вижу: ты — смелый маленький король... Пойдём со мной. Я спрячу тебя в очень хорошем месте.
— Спрячешь от кого?
— От себя самого, конечно...
Гарь.
И на кой им сдались эти развалины?
До останков скита добирались битых три часа сквозь недружелюбный лес. Просека давным-давно заросла цепким кустарником. Деревья, тесно обступившие её с краёв, так и норовили ветками-лапами хватануть за куртку или выколоть глаз. Время от времени тропу пересекали глубокие полные тухлой воды овражки, похожие на следы от гигантских когтей.
Первым, как и следовало ожидать, выдохся Коля.
— Сусанин, ты куда нас завёл? Сидели бы у баб Вали сейчас, вареники кушали. Со сметанкой...
— А тебе бы только жрать, Толстый, — хмыкнул Артём, шагавший первым. — Небось сухпай доел, вот и хнычешь.
Володя с Олей сильно отстали. Успевали на ходу и щебетать, и целоваться, и ягоды рвать. Артём оборачивался, хмурился, окриками подгонял влюблённых. Но те лишь отмахивались.
И какой приз ждал их в конце пути? Пустой кирпичный короб. Обильно заросший мхом и плесенью, серо-зелёный снаружи и пепельно-серый внутри, он каким-то чудом не развалился на куски. А ведь со времени постройки два столетия минуло. От бревенчатых срубов, что когда-то окружали часовню, и следа не осталось.
Да и деревянная крыша исчезла. А стены стояли — наперекор природе, времени и здравому смыслу. Явно монахи свой малый храм ценили и на века строили. Умудрились в лесной глуши такие кирпичи налепить и так их обжечь, что по качеству современным заводским фору давали.
— Слушай, запах гари до сих пор ощущается, — удивлённо прошептала Оля, когда они вошли внутрь.
Артёму тоже почудился лёгкий, но настойчивый «аромат». Хотя и списал поначалу на игру воображения. Видать, пожар был такой силы, что вонь въелась в стены и будет жить в них, пока не рухнут.
— Прикиньте, — хмыкнул Коля-Толстый, — не меньше сорока человек тут сгорело. Как уместились-то? Интересно, хоть косточка осталась, на сувенир?
— Дурак! — шикнула Оля. — Тут люди погибли, а ты лыбишься. Дети малые, их то за что... — И отвернулась.
Артём приложил ладонь к стене и зажмурился. Хотел понять, как здравомыслящие люди могут добровольно обречь себя и близких на такое. Какой силой не воли, но веры нужно обладать?
О заброшенной часовне им за бутылку самогона рассказал местный старожил. Даже с учётом того, что мог и приврать, история выходила жутчайшая. Сложно её уложить в мозгу жителя современного мегаполиса.
Скит основали старообрядцы. В начале девятнадцатого века официальная церковь их сильно уже не притесняла, но и признавать права не спешила. Многие раскольники так и продолжали скрываться по чащобам от властей.
Доподлинно неизвестно, что тогда произошло. С чего вдруг миролюбивому наставнику пришло в голову сжечь и себя, и паству свою — от старцев до младенцев. Может, угрозу почуял. Или просто голова прохудилась.
В один прекрасный день он приказал обложить часовню хворостом и соломой по самую крышу. Потом самолично запалил сухостой и вместе с остальными заперся изнутри на пудовый замок. А ключ выбросил в оконце, видимо, чтоб Сатана не прельстил и не заставил двери открыть.
Деревенские поздно заметили чёрный дым над лесом, канатом уходящий в небо. Примчались в скит, но спасать было некого. Дверь, выгорев, рухнула, открыв взорам незваных гостей страшную картину. Маковка церквушки обвалилась внутрь, погребя почти полсотни головешек, которые когда-то были людьми.
Оля не выдержала и десяти минут — выбежала наружу. Судя по звукам, её выворачивало наизнанку. Володя побежал следом, хлопотал вокруг, но близко не подходил.
— Ой, какие мы впечатли-и-ительные, — протянул Коля вслед.
Охотничьим ножом, который всюду с собой таскал, он скоблил стену. Взглянув на смурного Артёма, пояснил:
— Без сувенира не вернусь. Хоть кусок, но отковыряю. Зря что ль в такую даль пёрлись.
И добился-таки своего — вытащил почти целый кирпич из кладки. Замазка со временем ослабла, и часовня рассталась с частицей себя. Пусть и неохотно, как десна со здоровым зубом.
Кирпич оказался непростой. В окаменевшей глине угадывался вдавленный отпечаток, очертаниями похожий на лик какого-то святого. Толстый на обратном пути чуть не облизывал новую игрушку.
— Это ж как артефакт в ролёвках. Реликвия. А я буду её хранителем.
Радость его никто не поддержал. Обратная дорога вышла грустной и молчаливой, как с кладбища. Впрочем, так оно и было.
***
— Прикиньте! Человек за семь часов сгорает до костей. Да и те лопаются как попкорн. Пыщ-пыщ! А горящее тело, знаете, как пахнет? Как свиные рёбрышки на барбекю. В жизнь их теперь не закажу...
Друзья недели две как сменили деревенскую псевдоромантику на аудитории родного универа, а Толстый не унимался. Чуть не каждый день выкапывал в Интернете свежую муть о массовых самосожжениях. Гарях, как их раньше называли.
Вот и сейчас, только вышли с пары, затянул ту же волынку. Артём лучше бы лишнюю минуту наедине с Олей побыл. Пока их общий дружок не нарисовался.
И как сглазил.
В дальнем конце коридора показалась кудрявая шевелюра Володи. Краса и гордость баскетбольной сборной Бауманки на голову возвышался над толпой.
Оля тоже его заметила и, бросив поспешное «парни, я вас оставлю», уплыла навстречу. Её больше всех коробили россказни Толстого.
У Артёма возникло острое желание заткнуть рот старому другу. Хорошо бы даже навсегда. Но он лишь вздохнул:
— Хорош, Толстый, аппетит себе портить. Пойдём в столовку что ль, голодно мне.
Трюк, как всегда, сработал. Толстый, едва услышав о еде, тему сменил и поспешил за Артёмом.
***
Следующим утром Толстый опаздывал на пары. Сидя за кухонным столом, бегал глазами по конспекту, тщетно пытаясь спросонья ухватиться за суть. Попутно запихивал в себя бутерброд с карбонадом, запивал крепким чаем, обжигающим нёбо. Рядом уютно шкворчала яичница.
Коля поморщился, потирая виски, — никак не давалась особенно трудная формула. Глянул на плиту — как там завтрак — и обмер. Челюсть отвисла, обнажив серое колбасное крошево на розовом языке.
Пламя конфорки, нарушая законы физики, уже не лизало тефлоновое пузо сковороды, а висело над ней. Вечный огонь кухонного масштаба.
И, словно почуяв взгляд Коли, он начал расти. Дружелюбный синий цвет превратился в хищный оранжево-алый.
Пламя замерцало, подмигивая Коле, как старому другу, и поплыло к нему по воздуху. Толстый не шелохнулся. Глаз не мог оторвать от чуда. Тело обмякло и не слушалось команд мозга.
Пламя исчезло из поля зрения и, похоже, свило гнездо у Толстого на макушке. Только тогда он отмер.
Мигом вспыхнули волосы, запузырилась кожа. Потянуло палёным.
Коля заверещал и рванул к ванной, но задвижку заклинило. Вторую неделю обещал матери починить. Про раковину на кухне даже не вспомнил — боль помутила рассудок.
Зрение вдруг пропало. Толстому показалось, он слышит, как шкворчат глаза в глазницах.
Хотел было заорать, позвать на помощь и... ни звука. Горло словно изнутри распирало огнём и газом.
Коля, силясь вздохнуть, поковылял в прихожую. Наощупь, по стенке. Нашарил ручку входной двери, потянул, но ладонь соскользнула. К металлу приварились лоскуты обугленной кожи и мяса.
Второй раз поднять руку сил не хватило. Толстый сполз на коврик. Огонь забесновался на его теле, вытапливая жир. Жир тут же загорался, поддавая жара.
Пожарные, когда взломали дверь, сильно удивились. От Толстого мало что осталось. В основном, выгоревший силуэт на полу. Похожий на те, что рисуют на местах преступлений в голливудских фильмах. Ничего, кроме коврика, в квартире не пострадало...
***
— Слушай, фигня какая-то получается. Как он мог сгореть, когда хата цела-целёхонька? — говорил Артёму Володя, нервно стряхивая пепел мимо заплёванной консервной банки.
Они сидели на кухне однушки, в которой после смерти матери Артём жил в одиночестве. Ранее в этот же день, после долгих дней экспертиз и опознаний, всё, что осталось от Коли, предали земле.
— А ты вспомни. Он же сам нам о самовозгораниях задвигал. Сколько, мол, случаев в истории было. Этот, как его... дьявольский огонь! Когда люди моментом вспыхивали как спички. Был человек — стал уголёк.
— Да я, чесговоря, к той хрени и не прислушивался. Может, он перечитал всего этого? А мысль она ж материальна...
Артём задумчиво посмотрел на третий пустующий стул.
— А Оля-то куда после похорон делась?
— Ты ж знаешь, какая она впечатлительная, — ответил Володя. Потом посмотрел в глаза Артёму и ни с того ни с сего спросил: — Скажи честно, любишь её до сих пор? Я ж вижу, как ты на неё пялишься...
Артём только хмыкнул:
— Завязывай эти глупости. Дело прошлое, ни к чему поминать. Давай лучше Толстого помянем, земля ему пухом. Хоть и дурак был, но друг хороший.
Звякнули рюмки. Застучали вилки о дно банки, нашаривая корнишоны.
***
Володина голова гудела как улей, иной раз синхронно вторя пронзительным сигналам попуток. Тогда становилось ещё больнее.
Не надо было накануне столько пить. Артём виноват. Сам, главное, с утра вскочил аки огурчик, а Володя еле-еле от кровати отлепился.
Рука поминутно тянулась за минералкой, но сушняк сдавать позиции не желал. Таксист нервничал на битком забитой трассе, бормотал вполголоса на неизвестном языке. Судя по тону, костерил всех остальных водителей.
Володя опять приложился к горлышку, обстоятельно облизал губы и только потом набрал номер Оли.
— Привет, мой хороший! — раздался в трубке знакомый хрипловатый голос. — Ты где?
— К тебе еду. Минут через двадцать буду.
— Головка — вава?
— Не то слово. Полечишь? Чего-то мы с Артёмом пересидели вчера.
— Приезжай скорей. Я знаю одно чудотворное сре...
Водитель неожиданно вильнул влево. И телефон, выскочив из Володиной руки, исчез в зазоре между сиденьем и дверью.
— Какого хрена?! — завопил Володя, повернувшись, но тут же осёкся.
Водитель, выпучив глаза, смотрел не на дорогу, а прямо на Володю. Из его раскрытого рта и ноздрей текли струи дыма. Он отпустил руль и схватился за горло. Чересчур длинные грязные ногти впились в кожу, прорывая сочащиеся кровью борозды.
Ещё миг — и изо рта водителя вырвался язык пламени. Голова будто взорвалась изнутри. Кровь, ошмётки плоти и чёрт знает чего ещё полетели прямо в лицо замершего от ужаса Володи.
Отплёвываясь и матерясь, он стал тянуть и рвать дверную ручку. Но та не поддавалась.
Володя не сразу понял, что двери заблокированы. Протерев глаза, потянулся к приборной панели, стараясь не задеть водителя. Когда палец уже был у заветной кнопки, руку скрючило от боли.
Из-под ногтей вылетели струи огня, разрывая плоть. Мгновение — и кисть заполыхала как факел. Огонь резво побежал к локтю, к плечу. Володя что есть мочи заорал и стал дубасить по всему подряд, пытаясь сбить пламя.
Машина потеряла скорость и, жалобно скрипнув шинами, развернулась боком. Вокруг яростно загудели клаксоны. Люди высыпали из автомобилей, злые, расхристанные. Готовые проучить недоумка, который перегородил дорогу. Но ярость быстро сменялась недоумением.
Все стояли и смотрели на объятые пламенем фигуры внутри такси. Пассажир ещё двигался, мелко-мелко стучал тем, что осталось от кисти, в окно. Один за другим зеваки доставали смартфоны.
Заплакал ребёнок. Толстая пожилая женщина схватилась за сердце и всё равно не отвела взгляд.
Первым пришёл в себя водитель побитой шестёрки и ринулся спасать. Обмотал тряпкой руку, попытался открыть дверь, но безуспешно. Кто-то принёс огнетушитель. Но толку с него было мало — горели только люди внутри машины, а не она сама.
К тому времени, когда спасатели вскрыли дверцу, от Володи мало что осталось. А вот автомобиль почти не пострадал...
***
Тогда, в первый раз, Оля поклялась, что больше никогда в жизни ноги её не будет в этой Богом проклятой часовне. Ан нет, зря зарекалась.
Осенью добираться было вдесятеро тяжелее. Тропу размыло, во многих местах её пересекали ручьи, которых летом не было. Овражки стали шире, глубже и опаснее.
Не раз и не два за время долгого и нелёгкого пути Оля спрашивала себя — что она тут делает? Но упорно продолжала шагать за Артёмом. То ли ради себя, то ли ради памяти Володи.
Когда Артём после похорон в первый раз подошёл с этим разговором, Оля только отмахнулась. Но он мог быть настойчив. И убедителен. К тому же смерти их друзей были настолько необъяснимыми, что поневоле поверишь во всё что угодно.
— Говорю тебе, проклятие это, — настаивал Артём. — Помнишь, Толстый забрал кирпич из часовни? А что если неупокоенные души тех, кто там сгорел, мстят теперь? И не успокоятся, пока мы не вернём то, что забрали. Артефакт этот, мать его, я у родителей Колькиных выпросил. Ты как хочешь, конечно, а я намерен его вернуть. Чего бы оно мне не стоило. Умирать так, как они...
Оля разглядела за маской решимости страх и поняла — ни за что не отпустит Артёма одного.
Правда, у часовни смелость как дождём смыло. На место они добрались к полудню, но в чаще, под густыми кронами вековых елей день обернулся сумерками. Хмурое, плотно занавешенное тучами небо добавило пейзажу мрачных красок. А тут ещё мысль покоя не давала: что если предположения Артёма верны, и в часовне их ждут десятки злобных призраков.
Но Артём смело нырнул в чёрный проём. И Оля, глубоко вдохнув, как перед прыжком в воду, последовала за ним.
Внутри ничего страшного или необычного не обнаружилось. Те же пепельно-серые стены, подёрнутые мхом и паутиной. Нужно разделаться скорее со всей этой мистикой и забыть как о дурном сне.
— Давай я. — Оля протянула руку, и Артём передал ей злосчастный кирпич.
Она отыскала глазами брешь, вложила кирпич на место, легонько стукнула по нему. Помедлила, а потом, приложив ладонь к стене, зашептала молитву. Единственную, которую знала: «Отче наш, иже еси на небеси...»
Сзади раздался смешок. Затылок Оли похолодел, в груди кольнуло.
— Молитва тебе не поможет.
Оля медленно обернулась и посмотрела на Артёма.
Губы его кривились от ухмылки. А над разведёнными в стороны ладонями трепетали оранжево-алые языки пламени.
— Не верится, да? Папашка мой когда-то тоже глазам не поверил. На «белочку» небось списал. Только, когда одежда вспыхнула, понял, что взаправду. А горел-то как, любо-дорого было глядеть! Не зря ж всю жизнь спиртом пропитывался.
— Так это ты их? — поняла Оля. — Володю-то понятно за что. А Коля в чём виноват?
— Достал он меня... Но если уж откровенно, иначе я бы сюда тебя не выманил. Нечего было от меня нос воротить... Будь добра, возьми-ка верёвку из рюкзака, помоги мне...
Оля мотнула головой и отступила в дальний угол.
Артём опять ухмыльнулся, огонь над его ладонями вспыхнул ярче.
— Не заставляй меня делать тебе больно...
Он сделал шаг к Оле, но вдруг встал как вкопанный. Брови его изумлённо поползли вверх. Ладони Артёма развернулись и, будто против его воли, медленно поползли к его же груди.
Артём закричал, когда пламя с ладоней перескочило на куртку. Огненные дорожки, разбрызгивая искры, побежали по его телу, жадно пожирая одежду, вгрызаясь в кожу.
Не смея двигаться и даже дышать, Оля смотрела, широко распахнув глаза. И когда от горящего Артёма в часовне стало светло, как днём, она увидела их.
Десятки полупрозрачных лиц, фигур. Детей, женщин, мужчин в старинной одежде. Они все тянулись к Артёму, цепко держали его за руки, ноги, горящие волосы. И улыбались.
Оля услышала песню. Хор десятков голосов. Слов она не могла разобрать, но поняла, что это молитва. Похоже, мёртвые помогали ей.
Скинув оцепенение, Оля ринулась к выходу. Выскочив за порог, откашлялась и втянула воздух всей грудью. Свежий, морозный, пропитанный запахом хвои и смолы.
Подумала: «Пора уходить от всей этой чертовщины», шагнула.
И тут ощутила прикосновение на плече. Потом на спине, на щеке. Сильный толчок в спину опрокинул Олю на землю. Призрачные, но хорошо ощутимые кисти схватили её за щиколотки.
Оля завопила, вонзила пальцы во влажную землю. Но тщетно. Десятки рук тащили её назад, в часовню. Хор звучал всё сильнее и сильнее.
Исчезая в чёрном проёме, Оля успела лишь подумать:
«И на кой им сдались эти развалины?»
Гениальный маркетолог
Мистер О’Доннелл кивком отвечал на приветствия горожан. Он знал всех, кто занимал места на трибуне, установленной на обочине Пампкин Стрит.
На традиционное празднование Самайна собрался весь Гудвилл. Пестрота нарядов и буйство фантазии их авторов повергали в шок. Даже убелённые сединами старцы дурачились как дети.
Только О’Доннелл хмурился. Грустил по былым временам, когда здесь сновали толпы туристов. И он, мэр, имел солидную прибавку к доходам.
А теперь даже места почётных граждан Гудвилла пустовали. Может, они решили бойкотировать праздник?
Из ниоткуда возник жизнерадостный молодой человек.
— Мистер О’Доннелл, всё готово!
— Отлично, Сэм, благодарю. — Мэр впервые улыбнулся.
О’Доннелл благодарил Бога за утро, когда порог его дома пересёк Сэм. Талантливый паренёк приехал издалека и поклялся вернуть утраченную славу Гудвилла. Именно он предложил кульминацию праздника — проезд красочно убранных грузовиков по Пампкин Стрит.
Послышались крики. Мистер О’Доннелл встряхнулся и вытянул шею, чтобы лучше видеть дальний конец улицы. Выехал первый автомобиль, украшенный огнями.
Волна возгласов приближалась к мэру, и он нетерпеливо приплясывал на месте.
Вдруг О’Доннелл насторожился. Похоже, он ошибся: толпа не ликовала. Люди вопили от ужаса!
Вскоре грузовик с откинутым бортом поравнялся с мэром. И глаза его полезли из орбит.
В кузове, за столом, в живописных позах сидели тринадцать почётных граждан Гудвилла. Вернее, их обезглавленные тела. Вместо голов щерились полые тыквы.
О’Доннелл узнал стилизацию — репродукция «Тайной вечери» висела на стене его собственной гостиной.
А ещё понял, что скрывшегося в толпе Сэма искать уже бесполезно...
***
Спустя год, на Самайн, бывший мэр О’Доннелл занял самое высокое место на трибуне. Обвёл довольным взглядом Пампкин Стрит, кишащую туристами, и подумал:
«Всё-таки этот парень, Сэм, — гениальный маркетолог!»
Подснежники
Нагое тело утопало во влажной, жирной почве как в перине. Казалось, будто земля пытается пожрать его, всосать в себя. Не дать живым отобрать законную добычу.
— И часто у вас такое?
Голос следователя выдернул Сергея из оцепенения. И спасибо на том.
— Да почти по каждой весне один, а то и два-три, проглядывает, — отозвался Сергей. — Подснежники, как ваши кличут. А я, почитай, тут вёсен тринадцать лесничим служу.
Следователь нервно кивнул и опять замусолил ногами на месте. Новенький, неопытный: суетится, тянет шею, заглядывая за спины криминалистов. А вот те дело своё крепко знают. Двигаются скупо, перебрасываются не фразами, обрывками.
Старший их наконец оторвался, подошёл, но заговорил не сразу. Стянул и скатал в комок перчатки, закурил.
— Ну что, други мои, расклад таков. Девушке лет двадцать — двадцать пять. Смерть наступила недели две назад. Точнее сказать не могу. Законсервировалась под настом-то. Природный холодильник, так сказать. И сошёл снег быстро... Серьёзное ранение одно, в сердце. Оно же летальное, скорее всего. — Причмокнул фильтром и добавил: — Пара деталек необычных, так сказать... Мизинца нет на левой ноге. Срез явно свежий, не застарелый. И клык верхний правый вырван. Грязно, с мясом...
Сергей пронянькался со следаками весь день. И допросили его, конечно, он ведь труп нашёл. Как и многие предыдущие. Но больше для проформы — лесничего ни в чём не подозревали.
Следователь всё убивался: «Только должность принял, и на тебе — висяк».
К себе лесничий вернулся затемно. Прошёл не в избу, а в неказистый сарай, заваленный всяким хламом. Хлам скрывал лаз в подпол.
Внизу Сергей зажёг фонарь и двинулся, пригибаясь, к полкам в дальнем углу.
Рассеянный свет выхватил из темноты банку. В мутноватой жидкости плавал покрытый густым ворсом палец со здоровенным когтем. Рядом на полке лежал клык. Вроде волчьего, но раза в три крупнее.
Нет, трофеи Сергей не собирал. Но с некоторых пор ему требовались свидетельства.
Того, что он вершит правое дело. Того, что с ума не сошёл. Того, что жертвы его, и правда, нечисть. Которая после смерти вдруг вспоминает об облике человечьем.
Сегодня убедиться, совесть успокоить — нужнее всего. Образ белого девичьего тела на чёрной земле отпечатался на радужке, на подкорке.
Сергей вздохнул и полез наружу.
Больно нежным стал. А нежные в его деле долго не живут.
Двоечник
Учился Рома из рук вон плохо.
Географичка с биологичкой, словно близнецы по разуму, тыкали пальцами, одна — в глобус, другая — в обезьяний череп, и твердили одно и то же:
— Внутри него мозгов больше, чем в твоей голове!
Физкультурник обзывал жирдяем и щедро отвешивал пендели:
— Ещё раз гол пропустишь, дырка, твоей башкой сыграем, понял?!
Директор долго терпел. Но как-то вызвал Рому, указал на бюст «нашего всего» Пушкина и важно изрёк:
— Глянь, сколько ума даже в его гипсовых глазах. А теперь представь свою болванку на том же месте... Завтра жду родителей. Пора тебе менять место учёбы — статистику засираешь...
На другое утро ученица седьмого «Б» первой вошла в класс биологии и завизжала на всю школу. Вместо черепа из-за стекла стеллажа скалила зубы голова училки.
В спортзале Рома услыхал нарастающий шум и осклабился. В кабинетах директора и географички тоже ждут сюрпризы.
— Ну, Палсергеич, попробуйте только промазать, — сказал Рома.
И голова физрука, кувыркаясь, полетела прямиком в «девятку».
Забота
— Кушай, Пират! Кушай, Белочка!.. — сюсюкала старушка.
Миска с куриными сердечками стремительно пустела. Алчное урчание десяти кошек заполонило душную комнату.
Вдруг хозяйка побледнела и рухнула на пол. «Инсульт, кажись».
Долго кошки кружили вокруг. Наконец самая голодная вонзила зубы в палец.
«Кушай, Пират... Кушай, Белочка...» — думала старушка. Сознание долго не покидало её.
Парикмахер
Волосы стали его страстью. Он срезал пряди и терпеливо создавал свой шедевр.
Каждый раз, как надевал парик, свежий голос проникал в мозг:
— Надьку убей! Корова, жениха моего увела!
Послушный, он исполнял просьбу. Срезал кусочек скальпа с новой жертвы, добавлял прядь к шедевру. И очередной девичий голос поселялся в его голове.
Первый контакт
Мы сидели на скамейке в пустующем парке. Я не мог насладиться любимой — целовал её щёки, губы, кисти, плечи.
Не сразу понял, что кто-то подошёл. Незнакомец спросил:
— Доедать будешь?
А потом, скованный ужасом, я смотрел, как незнакомец жрал ЕЁ щёки, губы, кисти, плечи.
Именно таким стал первый контакт человечества с пришельцами.
Неудачный розыгрыш
Отправила мама Красную Шапочку с пирогами к бабушке. Снарядила топориком заточенным — больно много зверья развелось, да дровосеки шибко любвеобильны стали.
Вошла Шапочка к бабушке, глядит — в кровати волк ухмыляется.
Девочка — тюк! — серого по лбу, кровь фонтаном брызнула.
Потом пригляделась и ахнула: волчья морда маской оказалась. А старушка-то, выходит, затейница. Была.
Будущий акушер
Витя захныкал, когда внутри маминого живота кто-то закопошился.
— Не боись, — успокоил папа, — это сестрёнка твоя. Пока прячется в маме, скоро выйдет.
— Сёнка?! Хочу сёнку!
— Рано, потерпи чутка.
Ночью дверь в родительской спальне неслышно отворилась. Лунный свет блеснул на лезвии кухонного ножа. Витя не был терпеливым мальчиком.
— Хочу сёнку, — прошептал он.
Находчивая герцогиня
Герцогиня скучала.
Муж, уезжая на войну, надел ей пояс верности. С мини-гильотиной.
Первая кровавая неудача отвадила любовников от алькова герцогини.
Но вскоре вернулся пикантно раненый сосед-барон. По прозвищу Стальной болт.
И герцогиня расцвела.
Прототип
Васильича все знали как банщика от Бога. И дело своё он любил беззаветно.
А тут некий Пахомов настрочил рассказ. И в нём герой — вылитый Васильич — сжигает в бане десяток людей.
Банщик обиделся, а Пахомову хоть бы хны. Опять припёрся как ни в чём не бывало.
Ещё и бросил по пути в парилку:
— Это ж ради саспенса, старче. Зато ты звезда теперь.
Васильич обождал. Потом выкрутил температуру на полную, накинул засов на дверь, стулом припёр.
— Ну, наподдам тебе саспенсу...
И вышел из бани на пенсию досрочно.
Тёплый приём
Деревня Рассвет встретила закатной хмарью. Капитан продрог. Сидеть бы в тёплом кабинете, ан нет, занесло в эту Тмутаракань.
Впрочем, стоило войти в избу, где ждал ночлег, как настроение попёрло в гору. Бабка — хозяйка дома пригласила к столу. Капитан слушал вполуха её бубнёж, макая в мёд пышки, и думал о деле.
Четыре человека пропали в окрестностях. Первые трое побоку, а вот крайняя жертва — местный участковый — выдернула капитана сюда. Но дела подождут, спать пора.
На кровати переложил было подушку в другой конец, ближе к печке, но бабка не дала.
— Голову в холоде держать надо!
Когда вышла из спальни, сделал по-своему. И уснул.
Посреди ночи что-то разбудило. Перед глазами блеснуло. Будто стена дождя с потолка упала... Или лезвие гильотины.
Ноги полыхнули такой болью, что капитан потерял сознание.
Как очнулся, первым делом взглянул на ступни. Но их не было. И обрубки связаны.
— Ох, служивый, — услышал он, — задал мне работу. Сказала ведь, голову в холоде держи. И тебе не больно, и мне удобно.
Сквозь алый туман капитан разглядел бабку. А за её спиной маячила голова участкового, прибитая к стене. И лыбилась как живая.
Тесаки в руках бабки вжикнули друг о друга, выбивая искру.
Семейные путы
В холле фамильного замка Одли было шумно, весело и пьяно. К концу ужина все сорвали скорбные маски. Старый слуга расставлял бокалы с финальным коктейлем. Перед очередной гостьей он споткнулся, и на скатерти расплылось багровое пятно.
— Осторожней, осёл! — взвизгнула блондинка и, игнорируя слугу, обратилась к соседу: — Этот лакей был дряхл ещё до моего рождения.
— Ничего, — ответил юноша, — замок станет моим, и беззубый пёс получит пинок под зад.
Слуга, словно не слыша их, выставил последний фужер. Перед пустым креслом усопшего патриарха семьи.
— Почему мы пьём это пойло? — возмутился мужчина, сидящий напротив.
— Карл, отдадим прощальную дань папашке, — возразила блондинка. — Ты же знаешь, он торчал с «Кровавой Луны». А потом глуши всё, что душе угодно.
Карл морщась выпил последним и встал из-за стола.
— Я — спать. Завтра тяжёлый день. С утра налетят эти трутни, адвокаты.
Нетвёрдой походкой он направился к выходу. На полпути замер, захрипел. Руки потянулись к горлу, ногти вспороли кожу.
У стола закричала блондинка. Но крик её оборвался натужным кашлем...
Вскоре всё было кончено. Слуга обвёл взглядом бездыханные тела членов богатейшего семейства Одли.
Из стены выплыла бесплотная тень. Призрак оскалился и прошелестел:
— Браво, Джеймс. Приказ исполнен виртуозно. Никто из них недостоин наследства.
Он подплыл к столу и провёл пальцами сквозь сосуд с «Кровавой Луной».
— Вот по чему я скучаю больше всего... Что ж, прощай! В аду меня заждались. Да и место получше надо занять. Пока родственнички не набежали.
Преданный слуга горестно посмотрел на господина и своего единственного друга. И позволил себе первую в жизни вольность, только когда тот исчез. Он осушил до дна хозяйский бокал, утёр губы, прошептал:
— И правда, божественный напиток!
В замке воцарилась гробовая тишина.
Один
Сегодня воскресенье — красота!
А родители ещё спят. Последние дни они много спят.
«Спуны», — подумал Коля и захихикал в кулачок.
Ничего, Коля и «сам с усам», как батя говорит. И консерву смог открыть, и тарелку помыл.
В окно глянул, загрустил — опять никого. Ни Маши, ни Пети, ни Вити. Давно их не видать. Только ветер играет качелями. Да вороны, облепившие липу, ругаются: «Кар! Кар!»
Дома всё равно сидеть неохота. Оделся Коля тепло, взял игрушки и бегом на площадку.
Мишку посадил на колесо, похожее на торт со свечками. «Вжух!» — поехал Мишка. Мамина старая кукла скатилась с горки — «фьють!» А Чебурашка с апельсином залез в ракету и — «фрррр!» — улетел в космос.
Но одному играть быстро надоело. И рад бы глянуть в других дворах, вдруг там дети есть, но нельзя — мама заругает.
Дома Коля разделся, только шарф не снял, наоборот, натянул на нос. Плохо пахнет у родителей в спальне.
Подошёл к их кровати, подоткнул со всех сторон одеяло. Под ногой хлюпнуло — лужа натекла. Будто мама с папой тают.
Коля распахнул форточку — авось родителям так лучше будет, — и вздохнул. Может, завтра они проснутся. И всё вернётся назад, станет так, как было...
Но ошибается Коля. Сомнительно, что с понедельника начнётся новая жизнь.
Палач
Молочно-белые руки на дереве густого чёрного цвета. Ни один, даже великий, художник не смог бы передать контраст такой глубины. Да и увидеть тоже.
Зато палач мог до мелочей изучить её, пока закреплял запястья и щиколотки. Ремни, в которые въелись кровь, пот и страх десятков, а то и сотен людей, так крепко сдавили плоть, что она будто исчезла. Когда он закончил и отошёл на шаг, ему показалось, что кисти и ступни распятой на дыбе девушки отделены от остального тела. Голова её безвольно свисала.
— Приведи её в чувство! — проскрежетал голос за спиной палача. Как гвоздём о зернистый гранит. — И поскорее! Покончим с этим до мессы...
Палач ещё раз взглянул на жертву.
Невинность. Слово, что приходило в голову первым. Гладкая почти прозрачная кожа, которую не смогли испоганить вонь и грязь подземелья. Жёсткое холщовое рубище только подчёркивало её непорочность. Огненного оттенка волосы хоть и свисали безжизненной паклей, но словно вплели нити солнечных лучей в полотно вечного полумрака.
Девчушке веселиться бы с подругами, водить хороводы, плести венки из луговых трав. Кружить головы отчаянным кастильским парням. А она висит здесь, перед ним. И перед тройкой старых пердунов, которые заранее знают, что её ждёт.
Им не хватает мужества признать свою слабость. Плевать им на очищение грехов. Они просто хотят насладиться чужой болью перед тем, как отправить очередного еретика на костёр.
Что ещё хуже, никто из них не хочет стать источником страданий. Взять лишний грех. Носятся с мнимой святостью, как с породистым поросёнком, холят, лелеют. Отказываются понимать, что она, точно так же, как поросёнок, неотделима от грязи. И каждая капля крови, добытая палачом, оставляет следы и на руках святых отцов.
Девушка глубоко вдохнула, веки её затрепетали. Так делают младенцы во сне, когда видения чрезмерно волнуют их. Палачу вспомнилась другая девушка. Он часто смотрел на неё спящую. Но веки той больше не... Не важно.
— Ну, чего ты медлишь?! — раздался другой голос. Более низкий, но не менее противный.
Палач двинулся к каменной плите, на которой в образцовом порядке были разложены орудия его труда. Пошёл нарочито неспешно, чтобы святоши подёргались. Полезно для их заплывших жиром желудков.
Палач не боялся гнева святых отцов. За некоторые тайные услуги во благо ордена настоятель загодя простил все будущие грехи и ему, и его потомкам вплоть до третьего колена. Поэтому он перебирал инструменты не торопясь.
К тому же он хорошо знал, как и по каким ничтожным поводам люди становятся «гостями» инквизиции. Та «ведьма», что сейчас распята на дыбе, могла быть виновна лишь в том, что цвет её волос и кожи разительно отличается от остальных.
Но терпение святых отцов не безгранично. Пора приступать.
Палач выбрал нож с широким и коротким клинком. Подумал и добавил ещё один, похожий на клюв цапли, — длинный идеально острый четырёхгранник. Такой входит в плоть словно в козий сыр и безошибочно находит нужные внутренние органы или их части.
Он снова встал перед девушкой и приготовился привести её в чувство самым действенным образом — дать пощёчину. Но она будто почувствовала это намерение.
Глаза девушки широко распахнулись. И палач взглянул внутрь бездонных, ничем не замутнённых бирюзовых озёр. В два идеально круглых кусочка неба, скрытые до поры.
Этот цвет снова напомнил ту, другую. Которой уже ничего никогда не будет угрожать. Потому что она заранее укрылась от всех ужасов мира глубоко под землёй.
Девушка с трудом разлепила пересохшие губы и что-то прошептала. Палач не узнал язык, но сердце его забилось быстрее. Словно оно отозвалось на неведомую мелодию, сложенную из чужеродных звуков.
Палач крепче сжал короткий нож и поднял руку. Зрачки девушки расширились. И странно: он не разглядел в них страх, ужас, ожидание боли. Нет, скорее — надежду.
За годы службы он отточил каждое движение до совершенства. Развернулся одним лишь корпусом и, почти не видя, а угадывая направление, отправил клинок в полёт.
Один из монахов захрипел и вскинул руки к горлу. Будто решил помолиться напоследок да передумал на полпути. По снегу сутаны, размывая его белизну, побежали быстрые алые разводы.
Десяток шагов до стола, за которым сидели служители церкви, палач преодолел в секунду. Узкий «клюв цапли» метко отыскал прореху в грудной клетке. И душа второго монаха отправилась на небеса (или, что вернее — в ад) раньше, чем его тело узнало о своей смерти.
Третий святоша успел выбраться из-за стола и, путаясь в подряснике, заковылял к двери. Но нож, вырванный из шеи одного, безошибочно настиг другого.
Палач вернулся к своим инструментам, теперь уже молниеносно. Схватил прислонённый к плите боевой топор и прекратил мучения раненого.
Следовало торопиться. Ни один звук, конечно, не просочился сквозь толстые стены и массивные глухие двери. Но вскоре заголосят колокола, созывая братию к мессе, и кто-то из послушников спустится в подземелье.
Палач ослабил совсем недавно затянутые им же ремни, и девушка соскользнула в его объятия. Опять, теперь уж совсем некстати, нахлынули воспоминания. Когда-то он так же осторожно, сдерживая собственную дикую силу, обнимал. Только другую, не чужую — родную. А она хохотала и колотила шутя кулачками по спине. Не эта, другая. «Память, прочь из головы...»
Палач перекинул почти невесомую ношу через плечо и побежал к выходу.
Он досконально изучил все явные и тайные ходы в монастыре. Не раз пользовался ими с разрешения и по приказу настоятеля. И распорядок дня он знал досконально.
Поэтому безошибочно, как охотничья собака, выбирая самый короткий путь, палач незамеченным пробрался к конюшне. Она находилась за стеной монастыря, но примыкала к ней одним боком. На своих двоих от погони они точно не уйдут. А погоня будет — можно не сомневаться. Настоятелю плевать на жизни трёх человек, но ему крайне ценны секреты, спрятанные в голове палача.
Им повезло. Никого из слуг в конюшне не оказалось. А вот стойла не пустовали.
В тот миг, когда палач закончил седлать двух добрых жеребцов, тишину разрушил звон колокола. Сначала неуверенно, словно пробуя звуки на бронзовый язык, а потом всё яростнее и яростнее.
Палач открыл ворота, выходящие на луговину, которая чуть ниже обрастала густым лесом. Легко вскинул бывшую пленницу в седло и вложил в её расслабленную кисть поводья. Хотел было уже направиться к своей лошади, но девушка удержала его.
Склонилась к самому лицу, сверкнула омутами голубых глаз и опять зашептала непонятные слова на чужом языке. Снова зашевелилось беспокойно сердце в груди, ускорило свой бег, забилось в горле.
— Ты должен защитить меня, — прошептала девушка на испанском и приложила горячие губы к его холодному лбу.
Потом развернула коня и, крепко ударив по бокам пятками, пустила вскачь.
Палач стоял в свете солнца, щедро льющегося из проёма, и смотрел на лошадь и всадницу, которые быстро уменьшались в размерах. Потом механическими движениями, как марионетка в ярмарочном театре, запер ворота на огромный засов, крепче сжал топорище и пошёл к противоположной двери.
К той, что выходила на внутренний монастырский двор. Туда, куда уже сбегались вооружённые монахи.
Клобук
«Что мне ваши книжные вампиры? Стыд да смех. Налакаются крови и висят башкой вниз. Конечно, потом морды бледные, глаза красные, будто вурдалаки эти век не спали...
В нашем лесу, в том, что за калиткой начинается, жуть похлеще водится. Не приведи Господь, одной туда соваться.
Двоедушник, к примеру. В молодости сама видала одного. И не раз. Выйдет к забору, станет под берёзой, той, что на рогатку похожа. Деревья качаются от ветра туда-сюда, и он раскачивается, только в обратную сторону. И смотрит, не мигает.
С первого взгляда на обычного мужика похож. Пригожий даже, прости Господи. А приглядишься: пол-лица синюшные, левый глаз чёрный, рука, тоже левая — усохшая, сукровицей сочится. Потому как живой он только наполовину, другая половина — мёртвая...»
Сколько таких историй баба Надя рассказывала — не перечесть. Взрослая Нина осознала, что так её жизни учили, воспитывали. Лучше пусть девочка боится «двоедушника», чем, наплевав на запреты взрослых, сбежит в рощу за ягодами, свалится в медвежью яму и ноги переломает.
Но тогда Нина благих намерений не понимала, зато, как капуста листьями, обрастала страхами. Простой поход в туалет на улицу оборачивался кошмаром. Мало дойти, особенно если ночью приспичило. Так и попу невесть кому не подставишь: выскочит неведомая тварь из дыры и вцепится в самую аппетитную часть тела.
В общем, как шёпотом говорила Нине мама: «Свекровь моя — добрее некуда. Только от доброты этой бежать хочется на край света».
Бабка пережила маму на четыре года. Хоронили её соседи. Нина убедила себя, что никак не может оставить работу — сроки горят. И к похоронам не успеет. И вообще давно не приезжала в деревню, даже не звонила бабке, которая на исходе жизни стала злобной, желчной. Каждое слово обращала в яд, разъедающий душу.
Но вернуться к детским страхам пришлось. Дом сам себя не продаст, а Нина в деньгах нуждалась остро.
Бабка встретила внучку на кладбище свежим, ещё не осевшим земляным холмом. Некрашеный деревянный крест воткнули над местом, где у покойницы, должно быть, голова лежала. Не по-православному... А судя по тому, что он накренился как алкаш, ещё и хоронили кое-как, нехотя.
Сейчас Нина стояла перед распахнутым настежь окном и смотрела на деревья, притихшие за забором из сетки-рабицы. Словно не было всех прошедших лет. И берёзка, похожая на рогатку, так же качала ветвями. Разве только набрала сантиметров в талии. И листва так же темнела, скрывая двоедушника, что бродит там ни жив ни мёртв. И звериный вой звенел в ушах, тревожа сердце.
«Если долго смотришь в лес, то лес тоже смотрит в тебя...»
Стоп! Вой не из детства, а уже из новейшей истории.
Бабка оставила довесок к наследству — пса. Чёрного, будто в саже родился. Вроде не домашний: ободранный, шелудивый; такие обычно во дворе живут. А тут ни будки, ни вольера не видать. Вот и воет: внутрь просится. Придётся впустить — жалко псину. Да и несколько ночей проводить одной в страшном доме Нина не хотела.
Оказавшись по тёплую сторону двери, собака благодарно завиляла хвостом, но в комнаты не пошла. Свернулась калачом в коридоре. Учёная, видать.
***
Нина вздрогнула от грохота. В дверь стучали, как к себе домой.
За порогом обнаружилась Евгения Анатольевна. Евгеша, как за глаза называли в деревне. Соседка и закадычная подруга бабки. Улыбка на её массивном лице не вязалась с колючим, тяжёлым взглядом. Такая с одинаковой ухмылкой и дитя поцелует, и котят в ведре утопит.
— Нинуля, здравствуй, дорогая! — елейным голоском начала соседка. — Лет сто не видались. А я смотрю, свет горит. Ну, наконец, думаю, Ниночка приехала. Нужно зайти проведать. Рогалика тебе принесла. С маком, вкуснющий. Сама пекла.
Не переставая болтать, обняла Нину так, что рёбра затрещали, и вошла. Приглашения ждать не стала. Обходила комнату за комнатой, осматривала, обнюхивала, ощупывала, будто впервые сюда попала. Подошла к серванту, скользнула хитрым взглядом по шкатулке, где бабка украшения хранила. Нина только сейчас догадалась, за чем пожаловала соседка.
— Слыхала, дом продавать будешь. А я сына женить собралась. Ну, Витеньку-то ты помнишь. Как соседи сговоримся? Так и быть, двести тыщ дам за хибару. Тут ещё ремонт нужен. Капитальный... Могу до хаты сходить, принести. Уже завтра у себя в городе будешь кофей попивать с какавом.
Евгеша уговаривала, а у Нины, не из сердца даже, из печени, поднималась злость вперемешку с желчью. Надеялась хорошие деньги выручить, а соседка брала за бесценок.
— Вы меня, конечно, простите, Евгения Анатольевна, но за такую сумму не продам. Даже вам... Добавьте хоть столько же, потом поговорим, — тихо, но твёрдо сказала Нина.
Евгешу как обухом огрели. Выражение её лица менялось на глазах — словно тучами заволокло.
— Так вот как заговорила, Нинка?! А я-то, дура, хотела по-хорошему... Кто Надьку хоронил, напомнить? А кто защищал её всегда? Когда дом решили сжечь к чертям вместе с бабкой твоей, я людей отговорила! Все ж на деревне знают, что она ведьмой была. Жизнь нормальным человекам портила. Одна я заступалась, у людей в ногах валялась, — строчила Евгеша, надвигаясь на девушку. — Ничего, попомни мои слова, Нинка, дом за грош отдашь. Всё равно окромя меня никто не купит. И вылетишь ты отседова как пробка!
Закончив, погрозила мясистым пальцем у носа Нины и вышла, смачно хлопнув дверью. С полки упала старая иконка ликом вниз. Девушка задумчиво посмотрела на неё, а опомнившись, поспешила за соседкой.
«Мириться надо, а то всех покупателей отвадит».
Евгеша тараном пёрла к воротам, на зов не откликнулась. Жирная спина тряслась от злости. Ноги методично вбивали в грязь головки бархатцев, обрамлявших дорожку.
У выхода повернулась, видимо, чтобы контрольный выстрел сделать обидным словом. И вдруг изменилась в лице. Будто призрака увидела. Смотрела вроде на Нину. Или за её спину?
Заранее испугавшись, Нина обернулась. Никого. Только пёс стоял в дверном проёме и беспокойно порыкивал.
Когда Нина опять взглянула на Евгешу, та уже сползала на землю. Попыталась ухватиться за ограду, но рука странно подогнулась, и соседка упала навзничь.
Нина бросилась к ней, присела рядом, поддержала голову. Евгеша выпучила на неё глаза. Красными нитками вен в них пульсировал неподдельный страх. Рот скособочило так, что левый край пригнуло к подбородку. С уголка потянулась нитка слюны.
Нина знала, что такое инсульт. Отца так же когда-то разбило, ещё до рака, который его уже доконал.
Нина закричала, что есть сил. Хорошо, Витёк — сын Евгеши — поливал огурцы за забором. Впрочем, помог он мало: щуплый, малахольный, суетился без толку. Только когда всю улицу на уши поставили, мужики сбежались, дотащили-таки полтора центнера Евгеши до кровати.
— Я останусь, помогу, — предложила Нина, когда все разошлись. — У отца инсульт был, знаю, как...
— Пошла вон! — перебил Витёк. — Ты её довела. Признавайся, тварь, прошмандовка городская, что наболтала ей?! Ты виновата!
Он долго кричал вслед Нине, обильно поливая словесной грязью.
***
Нина места не находила и решила пройтись, развеяться. Да и холодильник пустой. Из города только бутылку дешёвого коньяка прихватила, чтобы бабку помянуть. Пёс увязался следом.
У входа в магазин стоял странно одетый мужчина: сандалии на босу ногу, а короткие, не по росту летние штаны венчал зимний пуховик. Глаза прятались за чёрными очками, рука сжимала палку наподобие лыжной.
«Слепой», — догадалась Нина.
И сильно удивилась, когда тот проводил её движением головы. То ли шаги услышал, то ли аромат парфюма уловил. Вдобавок кривовато улыбнулся как старой знакомой. Нине стало не по себе.
Ещё больший сюрприз ожидал на выходе. Нина пересчитывала сдачу, не глядя перед собой, и налетела на слепого. Тот крепко ухватил её за руку и подтянул к себе.
Очков уже не было, и на девушку в упор уставились две ямки. Гладкие, словно кто-то чайной ложкой выскреб глазные впадины, ни следа не оставил. Слепой запричитал. Да так торопился, что некоторые буквы пропадали в гортани, и Нина не сразу поняла, чего он хочет.
— Постой, не бойся, я сми-и-ирненькай! Знаю тебя — Надьки последыш. Она глаза мои забрала, ведьма... Прости, сам виноват. Сам довёл её, в смерти человека обвинил прилюдно. Во всём винюсь, ничего не утаиваю.
Слепой тараторил, и в Нину летела пена из его рта так густо, что она зажмурилась.
— Только ты поможешь. Знаю, бабка дар тебе передала. Чую его внутри. Верни мне зрение. Тошно без него. До петли тошно. Что хочешь, делай, а верни. Христом Богом молю, верни!
— Вы с ума сошли! — опомнилась Нина. — Отпустите меня немедленно. Вам лечиться надо!
— Надо, надо, девонька, ой, надо. Только врачи мне взад глаза не вставят. Только тебе это под силу...
Пёс запрыгал вокруг, облаивая чужака. Нина вырвалась рывком, да так, что слепой чуть не упал, и пошла прочь.
«Определённо, все здесь рехнулись».
Перед поворотом Нина оглянулась. И охнула.
Слепой стоял на четвереньках посреди проезжей части и елозил руками по земле. Искал что-то. Может, палку выронил. Дурная собака всё лаяла.
Нина глубоко вздохнула, сама себя успокаивая, и поспешила обратно, на помощь. Но не успела и трёх шагов ступить.
Из ниоткуда вынырнула «девятка». Водитель не увидел человека, ползающего в пыли, и слепой исчез под днищем машины. По затихшей улице пронёсся противный скрежет, хруст.
Нина даже вскрикнуть не успела. Замерла на миг. И юркнула в переулок.
«Чем тут поможешь?»
Бежала не разбирая дороги. Обогнавший её пёс семенил впереди, указывая путь.
В голове крутились кадры: слепой слышит рёв мотора, бампер точно выцеливает поднятую голову, та взрывается фонтаном, алые капли орошают машину, колёса перемалывают кости. И так снова, снова и снова...
Дома рухнула на стул, закурила, жадно втягивая дым. Пальцы с зажатой в них сигаретой прыгали по столешнице. Пёс понял состояние хозяйки: положил голову на колени и тихонько заскулил.
«Зря сюда вернулась. Хотела же оставить эту погань в прошлом».
***
Она не знала, сколько так просидела. Раз за разом прокручивала в голове события дурного дня и не могла успокоиться. Пепельница уже выплёвывала смятые окурки.
Нина не сразу осознала странность. А когда осознала — похолодела. Волоски на шее встали дыбом.
За секунду до этого она гладила пса. Голова его всё так же лежала на коленях Нины. И вдруг она поняла, что машинально теребит не волосатое собачье ухо, а гладкое человечье.
Медленно опустила взгляд. И завизжала. Стул с грохотом отлетел.
Нина отскочила и вжалась в стену. Сердце билось как взбесившийся метроном. И хуже всего то, что выход из комнаты издевательски глядел из-за спины чужака.
«Кто это? Или что?..»
Перед ней стоял полупёс, полумужик. До шеи тело скрывала иссиня-чёрная собачья шерсть. А выше — человеческая голова. Тоже тёмная, словно обгоревшая. Злобные глазки откровенно разглядывали Нину. Существо ухмыльнулось, обнажив большие жёлтые клыки.
— Чего дрожишь? — сказал, как пролаял. — Аль не люб я тебе? Да не боись, ты ж давно меня знаешь. Аль забыла?
И противно запел:
— Чёрна цыпа на заборе. Не бери — получишь го-о-оре.
«Клобук!» — выдало подсознание Нины байку из детства. Дух или демон. Обманом, под видом ничейного чёрного цыплёнка, попадает в жилище. Заманивает хозяев обещаниями богатства, отравляет разум, склоняет на преступления. Жиреет с человеческой жадности. В конце концов, губит тех, кто его приютил. И отправляет их души к зловещему Чернобогу.
— Вижу, вспомнила, — продолжал клобук. — Хорошая девочка. Петухом нынче быть не модно, лаю теперь. Ав-ав! Старая хозяйка, ведьма, будь она неладна, покинула меня. А дар то бабкин тебе передался, вот и будешь таперича заместо неё... Покормишь, напоишь, а то и спать рядом уложишь. А я тебя озолочу взамен. Весь день оберегаю, спасибо скажи хоть. Толстуха Евгеша тебя со свету бы сжила, да и слепой проходу не дал бы...
Демон врал, а Нина слушала и глазам не верила. Выходит, бабка не сказки рассказывала, а реальность описывала. Только раньше ограждала себя и родных от нечисти, но потом одиночество сломало её. Бабка сначала впустила в свою жизнь демона. А теперь он и к Нине бесцеремонно лезет.
Она осторожно подняла стул и подсела к столу. Демон умолк. Рожа вытянулась — не сумел скрыть удивления. Он опустился рядом и положил собачью лапу ей на руку. «Вот и коньяк пригодился», — подумала Нина и улыбнулась клобуку.
Когда хотела, Нина могла быть очень хитрой. Весь вечер поила демона, заставляла себя шутить с ним, заигрывать. А когда он завалился спать, схватила сумку, благо, так и не распаковала её, замкнула дверь, подперев для верности палкой, что под руку попалась, и пустилась бежать. Босиком, чтобы не шуметь.
Мат застрял в глотке Витька, когда он разглядел выражение лица Нины. Она всучила ему ключ, документы на бабкин дом, пообещав позже всё оформить как полагается, забрала задаток и исчезла в ночи.
***
«Ой, заживу! От матушки съеду, найму кого, пусть ухаживает. Теперь хрен что сделает. Разве только проклянёт... мычанием, хе-хе», — думал Витёк на следующее утро по пути к соседскому дому. Скалил зубы как кот, сожравший хозяйскую сметану.
Одно раздражало — вой собачий. Нинка, дура, псину внутри заперла. Ничего, на крыльце заприметил палку, слепые с такими ходят. Быстро отучит её орать.
Витёк распахнул входную дверь и замер.
— Ты чего тут делаешь, а? Ты кто, а?..
Ответом ему послужило довольное рычание. Ни зверя, ни человека. Витёк попятился. Вылетевший было из его горла крик умер, не успев окрепнуть.
Взвыли собаки в окрестных домах. Захлебываясь до хрипоты лаем, рвались с цепей. Чуяли кровь. Много крови.
***
Спустя полчаса в доме Евгеши скрипнули несмазанные петли. Хозяйка задремала под бубнящий глупости телевизор и не заметила незваного гостя.
Может, и к лучшему. Знающие люди говорят, что если сильно напугать человека перед смертью, то... Впрочем, это уже другая история.
Автор: Тимур Нигматов.