география мандеев

FROM JERUSALEM TO THE KARÛN: WHAT CAN MANDÆAN GEOGRAPHIES TELL US?

Charles Häberl

Предметом рассмотрения в этой главе является небольшая этнорелигиозная община, единой нитью проходящая через богатый гобелен региона Персидского залива, из которого она была грубо вырвана. 1 В основе веры этой общины, изложенной в её священных текстах, лежит доктрина, известная как Nāsirutā или «назорейство», приверженцы которой называются «назореями» (nāsorāyi) и включают в свое число Иоанна Крестителя и его последователей в Иерусалиме. Внутри этой группы людей эти тексты также различают священство, tarmidutā, и мирян, mandāyutā. Последнее слово, происходящее от их слова «знание» (mandā), дает нам полезный термин для всего комплекса верований, культуры, веры и практик, связанных с этим учением, а именно «мандæизм». Поэтому его последователей часто называют мандæйцами, хотя мы с таким же успехом могли бы назвать их назореями или даже гностиками, используя греческое слово «знание» (gnōsis) вместо арамейского.

Для своих не-мандейских соседей они чаще всего известны как субба или сабиане, используя термин, заимствованный из религиозного словаря Корана. До того как они подверглись этнической чистке, основная часть их общины проживала в болотистых районах у берегов Персидского залива и вокруг них, на территории современного южного Ирака и юго-западного Ирана. Они также широко распространились по всему Персидскому заливу и Индийскому океану, иногда даже становились министрами и элитными чиновниками при мусульманских правителях, таких как Саид Саид бин Султан из Занзибара и Маската. Но они всегда утверждали, что эмигрировали в Персидский залив из другого места. Стефана Дроуэр, их главный этнограф на протяжении двадцатого века, собрала устные предания, согласно которым эта территория находилась «к западу» от нынешнего ареала расселения мандеев, в районе легендарной «Горы мандеев», также известной как Джабаль Маддаи, «поскольку арабы называют Джебель Мандаи [sic] Джебель Маддаи» (Drower 1937: 316).

Хотя этим устным преданиям не уделялось столько внимания, сколько письменным источникам о происхождении мандеев, стоит отметить, что устные предания иногда могут демонстрировать удивительную древность. Африканист Ян Вансина приводит (1985: 17-18) рассказ, собранный в 1954 году у проводника каравана в южной Ливии: Он сказал, что к западу от реки Теда (Ливия/Чад) живут люди, которые не умеют добывать огонь. Их называют людьми солнечного огня. Они живут вокруг большого колодца, в который каждую ночь садится солнце. Тогда вода нагревается, и они могут готовить себе еду. Таким образом, они едят только раз в день. Подтверждение этому было получено через три недели от другого гида. Я привожу эту сплетню, а не другую, потому что о ней уже рассказывали Геродот и Плиний в отношении той же местности. Таким образом, этой сплетне 2 500 лет, и она опровергает мнение о том, что сплетни должны быть эфемерными. Аналогичным образом греческий географ и историк Страбон, живший в I веке до нашей эры, отмечал, что Пирей, порт Афин, ранее располагался на острове. Группа французских и греческих геологов и археологов провела зондирование с целью извлечения кернов осадочных пород и показала, что полуостров, на котором сейчас расположен Пирей, действительно когда-то был островом - между 6 и 4 тысячами лет до нынешней даты, а это значит, что устные предания, на которые опирался Страбон, просуществовали более двух тысяч лет, прежде чем были записаны (Goiran 2011: 531).

Значительно меньшее время отделяет Drower от субъектов записанных ею традиций, поэтому мы не можем бесцеремонно пренебрегать свидетельствами ее информаторов, по крайней мере, без весомых доказательств обратного. Кроме того, устные рассказы об их происхождении согласуются с их литературными свидетельствами, включая Великое сокровище, их самый священный религиозный текст, и Свиток Великого Откровения, также известный как Свиток Внутреннего Харрана, сборник легенд, впервые опубликованный Drower в 1953 году, в котором описывается их поселение на территории, идентифицированной как "Внутренний Харран" (Harrān Gāweytā), в первом веке общей эры. Согласно последнему тексту, Харран, также называемый ˝urā d-Maddāyi, "Гора маддайцев", - это страна за пределами земель ислама, в которой манддайцы живут свободно от господства других рас, сравнимая в этом отношении со средневековой европейской легендой о Королевстве Престера Джона. Именно в это убежище предки современной мандейской общины были приведены аршакидским правителем по имени Ардаван, и именно из него мандейцы время от времени выходят в остальной мир. Дроуэр, ее современники Рудольф Макух и Курт Рудольф, её преемник Йорунн Дж. Бакли - то есть все ученые, которые наиболее хорошо знакомы с мандейцами и непосредственно работали с их сообществом, их языком и их текстами - все принимают эту легенду как аутентичное представление мандейцев об их собственном происхождении.

В какой степени мы должны быть готовы принять рассказ самих мандеев о своем происхождении, в отличие от внешних рассказов и рассказов, созданных для них учеными? Этот вопрос - часто подразумеваемый, но редко формулируемый - лежит в основе всех исследований, посвященных мандейцам за последние сто с лишним лет. Большая часть споров о Харране, в частности, вращалась вокруг того, относится ли этот термин к физическому месту, и если да, то где оно может находиться. Были предложены различные места, включая гору (Джабаль Хауран в Сирии), город (Харран в Турции), мифологическое место и, совсем недавно, сезонный водоток (Вади Хауран в Ираке). В настоящем исследовании рассматриваются потенциальные кандидаты на эту территорию, оцениваются в свете существующих источников по географии региона, как письменных, так и устных, и определяются наиболее правдоподобные из них.

В нем анализируется более широкий контекст мандейских священных текстов в попытке определить границы мандейского мира и определить его место в этих границах.

'Sabian' and 'Chaldæan': Две проблематичные категории

Независимо от того, как мы датируем контакт мандеев с европейцами - "Переходами" Риккольдо да Монте де Кроче в конце XIII века (Lupieri 2002: 63-6) или португальской миссией в середине XV (Lupieri 2002: 67-9), - очевидно, что до этого времени они уже были известны как сабии, поскольку и они сами, и их соседи-немандеи постоянно представляли их европейцам в таком качестве. Действительно, они были, по-видимому, единственной группой, которую так называли во время контакта. Этот термин не только является самым старым из зафиксированных европейскими учёными, но и превзошёл все другие конкурирующие обозначения того же периода, такие как "христиане Святого Иоанна". Возможно, его долговечность объясняется тем, что он определяет важные аспекты их общественной идентичности и продолжает иметь личное значение для мандеев даже сегодня. Несмотря на это (или, возможно, наоборот, из-за его центрального значения для самопрезентации мандеев), ученые, начиная со второй половины XIX века и по сей день, активно развивают версию о том, что мандеи - не те, за кого себя выдают. Как сложилось такое положение вещей? Хотя сохранились и более ранние упоминания о мандеях (van Bladel 2017: 26-36), самое раннее содержательное и недвусмысленное изложение истории и верований сообщества, которое мы сегодня называем мандеями, содержится в заключительной главе Книги Схолион христианского ученого VIII века Теодора бар Конаи. Он прямо называет их мандеями (сирийское Mandāye), отмечает, что они существуют в Бет-Арамае (то есть в центральной Месопотамии), и упоминает, что в этом регионе они всё ещё были известны как назореи (сирийское Nāsrāye), а не сабиане. Каким бы необычным (и нелицеприятным) ни был его рассказ об их происхождении, бар Конаи демонстрирует удивительное знакомство с их доктриной, даже включив в него краткий отрывок из "Великого сокровища" (Pognon 1898: 245-55; Kruisheer 1993-4: 163-8). Хотя он пишет вскоре после прихода ислама, он однозначно относит их появление в центральной Месопотамии к доисламскому периоду. После Бар-Коная "мандæаны" и "назореи" практически исчезают из исторических записей вплоть до их встречи с европейскими миссионерами в XVI веке, но очевидно, что эта же группа стала одной из нескольких групп, без разбора идентифицированных как "сабии" историками всего мусульманского мира, в основном багдадскими учеными X века Абу аль-Хасаном б. аль-Хусайн б. ʿАли аль-Масʿуди и Абу-ль-Фарадж Мухаммад б. Исхак аль-Надим, андалузский ученый XI века Абу Мухаммад ʿАли б. Абу Мухаммад б. Саъид б. Хазм и его ближайший современник из провинции Хваразм Абу Райхан Мухаммад б. Ахмад аль-Бируни.

С самого начала эти учёные пытались идентифицировать сабиев среди различных групп, включая (но не ограничиваясь) вавилонян, китайцев, христиан, египтян, греков, индийцев, евреев и персов. Особый интерес в связи с обсуждением происхождения мандейцев представляют их попытки идентифицировать жителей города Харран близ Шанлыурфа в Турции как сабиян. Ученый Церкви Востока X века аль-Хасан ибн Бахлул, более известный как Бар Бахлул, уникальным образом идентифицировал группу, которая почти во всех отношениях похожа на мандейцев, как подлинно сабейскую (van Bladel 2017: 47-56), и постарался отличить их от других сабеев, но следует признать, что большинство последующих исследований о сабиях было посвящено сабиям из Харрана, а не каким-либо другим группам. Многие из этих учёных, особенно аль-Бируни и б. Хазм, подчеркивают гибридную природу сабиев и их религии. По словам первого (ed. Sachau 1879: 188), они возникли из смеси иудеев, поселившихся в Вавилонии, и местных магов, которых он идентифицирует как исповедующих "религию Навуходоносора". Последний учёный противопоставляет (ред. Ibrāhīm Nāsir и ʿAmīrah 1996: 88) свою реконструкцию чистой религии сабиев смешанной религии современных сабиев Харрана. Согласно этой реконструкции, сабии изначально соблюдали халяль, постились в месяц Рамадан и молились пять раз в день в направлении Кабы, в точности как его собственная община, но их изображения звезд и почитание их в конечном итоге привели их к идолопоклонству. Все эти ученые намеренно связывают этих разнообразных "сабиан" с группой, упоминаемой в Коране (например, 2: 62, 5: 69, 22: 17), где этот термин впервые появляется в литературе. Это, по сути, их первые принципы, а именно: коранический термин "сабиан" относится к конкретной и отдельной группе, которая должна была существовать в какой-то момент, и что другие группы, обозначенные таким образом, должны быть либо связаны с этой группой, либо нет, в строго генеалогическом смысле. Оба предложения потенциально проблематичны, поскольку Коран также помещает сверхъестественные существа, такие как Джанн (например, Sūrat al-Jinn 72) и ʿAfārīt (например, 27: 38-40), в тот же мир, что и иудеи, христиане и сабии.

Это не обязательно является проблемой для мусульманских ученых, которые принимают все подобные ссылки как одинаково обоснованные и развивают эти категории по этому принципу, но немусульманские ученые и те, кто отвергает существование джиннов и ифритов как вымышленных категорий, до сих пор не смогли сформулировать, почему коранические ссылки на иудеев, христиан и сабиев должны быть менее фактичными. Утверждение, что сабиане не могут быть дискурсивной конструкцией, а должны существовать как конкретное существо только потому, что Коран упоминает их, является, таким образом, продуктом крайнего реализма, который всегда был характерен для изучения религиозных текстов. В любом случае, из этих описаний ясно, что упоминание этого термина оспаривалось практически с момента его появления в дискурсе; наш самый ранний внекоранический авторитет, аль-Масʿуди, относит к этой категории четыре различные группы (ред. Ismāʿīl Sāwi 1938: 4, 18, 101, 138-9), а один из самых ранних сохранившихся комментариев к Корану, комментарий его современника Абу Джафара Мухаммада ибн Джарира аль-Тaбари (ed. Shakīr 2001: 252), предлагает нам не менее десяти различных мнений о них, из которых три характеризуют их как гибрид двух других религий. Этот акцент на гибридности отражает многократно выраженную в Коране (например, 5: 41-8) многолетнюю доктрину о том, что Аллах неоднократно открывал Свои законы в прошлом, но впоследствии Его последователи исказили их, создав различные религии. Любое сходство между ними должно отражать эти откровения, в то время как любые различия между ними (и особенно с последним и окончательным откровением, которое является стандартом, по которому измеряются другие претензии на божественное вдохновение) должны, следовательно, быть приписаны человеческому вмешательству.

Немусульманские ученые не разделяют этих теологических ограничений и поэтому не обязаны различать эти группы в зависимости от квантов божественного откровения. Андалузский еврейский богослов двенадцатого века Муса ибн Маймун, более известный как Маймонид, и сирийский православный историк тринадцатого века Абульфарадж ибн аль-Ибри, более известный как Баргебрай, оба развивают эту категорию, следуя ан-Надиму (изд. Fouad Al-Sayed 2009: 383), определяя их как "халдеев" (сир. kaldāye, араб. kaldānīyūn); ни один из других авторитетов прямо не характеризует своих подданных как таковых. Это библейский термин, обозначающий в первую очередь "астрологов" (ср. Дан. 2:10; 4:7; 5:7, 11), и лишь во вторую очередь тех, кто говорил на различных формах арамейского языка (ср. Дан. 1:4) и не отличался от "сирийцев" (сир. suryāye, араб. suriyānīyūn).

Описывая сабиев из Харрана в своей "Компендированной истории династий" (изд. Íāliªānī 1890: 265-6), Баргебрей характеризует их "профессию" (diʿwah) - не в смысле занятия, а скорее в смысле открытого, но прозрачно ложного утверждения - как diʿwat al-kaldānīyīn al-qudamāʾ, "профессия древних астрологов". В этом он согласен с ан-Надимом и другими мусульманскими источниками, которые идентифицируют сабиев из Харрана как поклоняющихся звездам и планетам, хотя и не разделяет их перенниализм. Среди европейцев, относящихся к раннему современному периоду, термин "халдейский", напротив, имел совершенно иное значение. В самом широком смысле он без разбора относился к различным формам арамейского языка и их носителям, а в более узком - к христианам, придерживающимся восточно-сирийского обряда, то есть к тем, кто принадлежал к Церкви Востока (Lupieri 2002: 72, fn. 20). Баргебрей также иногда использует этот термин в его последнем, сугубо сектантском смысле. Когда он говорит о современных "халдеях", а не о древних (например, Assemani 1725: 214), он имеет в виду исключительно представителей этой конфессии, а не себя или своих собратьев - "сирийских" христиан. В любом случае, это явно не те значения слова "халдейский", которые он имеет в виду, говоря о сабиях из Харрана и их профессии, поскольку Харран находится на территории Халдеи не больше, чем его родная Малатия, а древние халдеи были приверженцами Церкви Востока не больше, чем он сам. Кроме того, в своих самых ранних рассказах о сабиях или "христианах Святого Иоанна" из Басры европейские миссионеры и путешественники последовательно отличают сабиев от сирийцев, халдеев и других христианских общин, по крайней мере, до середины XVII века (Lupieri 2002: 72-3).

Затем, в 1650 году, английский богослов Эдвард Покок впервые перевел Баргебрея для европейской аудитории, отметив, что "единственное, что нам ясно в отношении секты сабиев, это то, что их профессия - абсолютно такая же, как профессия древних халдеев" (165). Здесь мы видим начало семантического сдвига: от халдеев и сабиев как двух разных религиозных сообществ к двум синонимам для одного сообщества. Ссылаясь на Покока, его швейцарский современник Иоганн Генрих Хоттингер в своей "Истории Востока" (1658 г.) расширил диапазон термина "сабиане" (араб. al-sābiʾūn, с sād), включив в него другие совершенно неродственные народы в другие времена и в других местах, например, древних сабеев южной Аравии (араб. al-Sabaʾīyūn, с sīn 165), приписывая любые различия в написании этих двух названий "магометанскому невежеству". По мере того как эти ученые расширяли горизонты этих терминов, они развивали свои собственные референциальные и репрезентативные возможности, так что к концу XVIII века шведский ученый Маттиас Норберг смог поставить вымышленный халдеизм на одну ступень с иудаизмом и христианством в истории религий (1780: 4-5), хотя в конечном итоге он отверг теорию халдейского происхождения мандеев:

«….Но поскольку в этих книгах есть учения о звездах, ангелах и демонах, поддельные истории Адама, Сифа, Ноя, Еноха, Авраама и других, а также истории, примечательные появлением Иоанна и Христа, то сомнительно, должны ли мы приписывать их рождение сначала иудаизму, слегка подкрашенному халдейцами, или халдейству, слегка подкрашенному иудеями. Однако я прихожу к выводу, что они появились на свет в то время, когда иудаизм испускал последние вздохи. Ведь именно в это время среди простого народа распространялись книги с именами выдающихся людей, одни из которых были язычниками, другие - иудеями, третьи - христианами, чьим способностям обманывать разумные существа эта религия, по-видимому, обязана своим происхождением. Насколько это согласуется с тем, что описано в этих книгах, я могу понять, что сабиане не должны считаться ни халдеями, поскольку они не поклоняются солнцу, луне и звездам, ни иудеями, поскольку они не ожидают Мессию, ни христианами, поскольку они утверждают, что Христос - ложный мессия; но их религия связана с учением и обрядами этих народов. ..»

К этому моменту халдеи обрели национальную идентичность, очень похожую на современную романтическую, со всеми атрибутами европейской нации, включая национальный язык (халдейский), национальную религию (халдейство) и национальную родину (Халдея). Этот отрывок значим не только потому, что свидетельствует о зарождающемся синтезе классических исламских онтологий с онтологиями романтического национализма, но и потому, что в сноске к этому же отрывку мандеи впервые идентифицируются как гностики последнего времени, а их книги - с теми, которые христианский ересиолог IV века Епифаний приписывал гностикам.

Будучи первым европейским учёным, обратившимся к мандейским текстам, Норберг стал отправной точкой, от которой отталкивались все последующие исследования на протяжении XIX века. Поэтому именно он ввёл новую мощную систему координат - "единственная сохранившаяся гностическая религия в мире". Со временем эта система также обрела свои собственные референтные и репрезентативные возможности, и она продолжает оставаться той системой, в которой мандеи наиболее известны и понятны сегодня. Тридцать пять лет спустя Норберг опубликовал первый перевод любого мандейского писания - издание Великого сокровища под названием Codex Nasaraeus. Важно отметить, что в этом тексте однозначно отрицается поклонение звездам и планетам, что ещё раз подчеркивает отчуждение мандеев от других групп, классифицируемых как сабианские и халдейские, которые определяются в первую очередь и даже скорее исключительно поклонением этим сущностям. Столкнувшись с этими новыми данными, учёные, тем не менее, не переосмыслили эти категории и продолжали использовать их некритически, как показывает этот отрывок из книги немецкого теолога Иоганна Георга Зоммера (1846: 310-11) несколько десятилетий спустя: Среди сабийцев, также известных как сабейцы - среди которых мы подразумеваем приверженцев халдейской религии, а именно звездопоклонников (по этой причине их называют халдейцами, а также харранцами, в связи с их главным святилищем в Харране), широко распространившихся из Вавилона, даже до древних арабов, - мы находим интересные параллели с обрядами иудеев. Это не что иное, как типология, предложенная Хоттингером двумя столетиями ранее в его Historia orientalis, а именно: отождествление коранических сабиев с сабиями из Харрана, сабиями из болот южного Ирака, аравийскими сабеями, хотя Норберг уже показал, что единственная сохранившаяся группа сабиев категорически отвергает поклонение звездам, и в любом случае такое отождествление было бы полной анафемой для мусульманских учёных, которые первоначально ввели эту категорию. По их мнению, такое поклонение было совершенно случайным и часто внешним влиянием на первоначальную религию сабиев, а не её существенной и определяющей чертой, как это так часто трактуют немусульманские учёные.

Этот процесс, в ходе которого категория "сабии" расширялась и охватывала все новые и новые группы, включая те, которым она ранее противопоставлялась, был впервые задокументирован русским востоковедом Даниилом Авраамовичем Хвольсоном. Он был первым, кто обратился к «сабеям» как к дискурсивной конструкции, то есть продукту той самой науки, которая стремилась объяснить их, предвосхищая работу Эдварда Саида 122 года спустя. Несмотря на то, что он некритически принимает онтологический реализм своих предшественников, он, тем не менее, он удивительно прозорлив в признании репрезентативной силы науки. Обсуждая отношения между мандеями и другими группами, называемыми сабианами, он заключает (1856: 310): …Мы видели, что первоначально только мандеи и их религия были известны как сабии и сабизмы, но со времён халифа аль-Маъмуна на передний план вышли другие сабеи, которые совершенно отчётливо отличались от этих сабиев по местонахождению, истории и религии; более того, что мусульмане, хорошо зная, что эти харранские сабеи были язычниками, всё чаще называли сабианами и другие языческие народы, чьи культы, по их мнению, были связаны с культами харранцев; и более того, они постепенно перестали отличать одного язычника от другого и стали рассматривать язычество главным образом как поклонение звёздам, и поэтому считали все языческие народы древнего мира, а также народы своего времени, сабеями, а их религию как сабеизм, так что сабеизм и язычник, сабеизм и язычество стали тождественными понятиями.

Хвольсона справедливо критиковали (например, de Blois 2001) за то, что он слишком легко идентифицировал мандеев как «первоначальных сабеев» на том основании, что источники не могут быть согласованы таким образом, чтобы отразить мандеев или, если уж на то пошло, любым другим сообществом. Более того, как только Хвольсон ввёл в научный дискурс понятие «первоначальных сабеев», его критики почувствовали себя обязанными представить своих собственных кандидатов, включая (но не ограничиваясь ими) харранцев, елкесаитов, нисибенов, «гностиков вообще», а в последнее время — «немонотеистов, но теологически нейтральных» (Гутас 1988: 44), несмотря на то, что так и не установили с какой-либо уверенностью, что на самом деле подразумевает под этим термином Коран (Greene 1992: 104–19). Это «некритическое прочтение средневековых источников, источников, которые сами по себе отражают мифическую концепцию сабеев» — это то, что Сара Струмса (2011: 90) называет «современным сабианским мифом».

После всего этого спора трудно не прийти к выводу, что этот термин «сабейский» представляет собой нечто иное, чем общую категорию, во многом похожую на «восточный», первоначально навязанную мусульманскими учеными сложной религиозной ситуации в Месопотамии, которую они унаследовали через её завоевание, чтобы понять множество вероисповеданий своих новых подданных и поместить их в рамки своей собственной теологии.

Это же обобщение впоследствии было присвоено немусульманами для аналогичных целей — для обозначения разных сторон в разных местах и в разное время. Вопрос, который мы должны задать себе, заключается в том, какую работу это обобщение продолжает выполнять для нас сейчас; у него есть очевидный потенциал для выяснения того, как мы, исследователи этих религий, смотрели на наши предметы на протяжении чрезвычайно длительного периода времени, но оно также, несомненно, затемняет их собственные убеждения и объединяет их отдельные истории фундаментально анахроничным и интеллектуально нечестным способом. Сегодня халдеизм полностью исчез из дискурса, хотя учёные от Эдварда Покока до Адольфа фон Гарнака приняли его реальность как вопрос веры, ссылаясь на него и развивая его в своих исследованиях. В этом нет ничего удивительного, учитывая, что социально сконструированные категории, такие как халдеи и сабеи, могут быть на удивление мимолетными и требуют постоянного внимания со стороны их сообществ для поддержания. В отсутствие этих усилий впечатляющее здание науки о халдеизме теперь полностью рухнуло, и право собственности на дискурсивную конструкцию «халдейский» перешло к единственной общине, которая всё ещё занимается его поддержанием, — Халдейской католической церкви, потомкам тех до-халдейцев. 1650 г. Халдеи, вступившие в полное общение с Римско-католической церковью, но продолжающие следовать Восточно-сирийскому обряду. То же самое, очевидно, не произошло с дискурсивной конструкцией «Сабеев» и сообществами, которые всё ещё поддерживают её.

Их постоянная актуальность как предмета дискурса обеспечивается их появлением в священной литературе ислама и живым примером мандеев, даже несмотря на то, что научная дискуссия о значении первых поставила под сомнение само существование последних. Однако, в отличие от халдеизма, многие мусульманские и немусульманские ученые по-прежнему утверждают, что сабизм когда-то был специфической религией, чьи догматы и историю можно понять посредством тщательного анализа , текстов самих мандеев, которые, как правило, игнорируются как само-заинтересованные, а не по работам исламских и христианских ересиологов , даже если они ни в коем случае не являются бескорыстными рассказами. Несмотря на растущее признание того, что любая попытка восстановить сабианцев как «единый народ с единой религией» будет бессмысленной и бесполезной, «современный сабейский миф» Струмсы, очевидно, всё еще имеет основание.

В результате этого мифа мандеи – которые, очевидно, существуют в реальном мире, следуют настоящей религии и являются сегодня единственной реальной общиной, которая всё еще идентифицирует себя как сабии – оказываются обвинёнными в том, что они на самом деле не являются подлинно «сабейцами», то есть , членами социально сконструированной категории, мало чем отличающейся от категории «восточный», параметры которой никогда не были полностью определены и которая явно относилась к различным группам в разное время. По крайней мере, их обвиняют в том, что они не являются подлинно «сабианскими» в том смысле, который важен для тех, кто даже сегодня всё еще занимается разработкой того, что означает «сабейский». То есть мандеи не выполняют свою долю дискурсивной работы, которую эти ученые ожидают от «Сабианцев».

Эти научные споры о том, являются ли мандеи первоначальными сабеями или просто другой группой с тем же именем, напоминают старую шутку о том, что «поэмы Гомера были написаны не Гомером, а другим человеком с тем же именем». Легендарный поэт почитается как отец греческой литературы, хотя происхождение названия «грек» и процесс его закрепления за гражданами Греческой Республики,- такие же запутанные, как и у «Сабеев». Несмотря на эту сложную историю или, возможно, из-за неё, большинство из нас довольствуются признанием полезной работы, которую термин «грек» оказывает для нас при идентификации таких фигур, как Гомер, Геродот и Александр. Лишь самые противоречивые из учёных возражают, когда современные греки ретроспективно признают их своими, несмотря на явно анахроничный характер этого признания, сводящего три тысячелетия в единый хронотоп «греческой» истории. Как отмечает Стефан Пальми (2013: 35, сноска 3), «человеческое социальное взаимодействие не может восприниматься как «непрерывное» при полном отсутствии таких ретроспективных механизмов». Именно эту преемственность учёные стремятся отрицать у мандеев. При внимательном рассмотрении быстро становится очевидной социально сконструированная и анти-историческая природа этих представлений.

Например, до тех пор, пока их война за независимость не положила начало совершенно новому дискурсу о них в 1821 году, наши будущие греки не ограничивали себя привычным для нас способом. Вместо этого они были отнесены к другой идентичности, отражённой в ныне устаревших автонимах Romaíiki для их языка и Romaíoi для самих себя, а также в предшествующих ретроспективных признаниях таких фигур, как «Александр Римлянин». Насколько мне известно, абсолютно никто не утверждает, что они претендовали на эту «римскую» идентичность с целью самолегитимации; тем не менее, когда дело доходит до самого последнего обобщения status questionis sabiorum, ван Бладель (2017: 5) утверждает, что первоначальные «сабеи» были единым народом с единой религией, даже если мусульмане «скрыли или забыли» их идентичность» вскоре после смерти Мухаммада», и что с тех пор мандеи воспользовались их невежеством, присвоив себе эту идентичность. Очевидно, что науку преследует призрак – призрак Хоттингера. Единственное объяснение этого крайне немилосердного рассказа о «магометанском невежестве» и мандейской хитрости состоит в том, что вполне реальные мандеи не сумели любезно вписаться в чёткие границы, которые мы нарисовали для вымышленных сабеев на протяжении веков.

Mandæan Accounts of their Own Origins стр. 13

*******************************************************************************************************************************