погребальная стела из Таймы

стр. 105

On the iconography of the ‘Great Nephesh’ TA 10277 from Taymāʾ

Arnulf Hausleiter

В период с 2011 по 2015 год к востоку от здания E-b1 был найден ряд фрагментов погребального памятника (см. Hausleiter 2019a; Hausleiter et al. в печати). 17 «Великая Нефеш» — это стела из песчаника высотой 1,52 м (сохранившаяся высота) и шириной 0,52 м. На обеих её сторонах (далее — стороны 1 и 2) высечены изображения разных типов. На стороне 1 имеются три надписи (см. Macdonald выше). Сторона 1 характеризуется двумя изображениями в верхней части. Одно из них представляет собой прямоугольную панель (46,5 × 37,5 см) с изображением центральной сидящей фигуры с двумя служителями, стоящими на пальмовых стволах; вся сцена обрамлена рядами виноградных гроздей. Это изображение соответствует схеме ближневосточных застольных сцен. Второе изображение, расположенное над этой главной сценой, представляет собой фронтальный вид хищной птицы, занимающей всю узкую верхнюю панель (высотой 15 см) с головой, повёрнутой влево. Перья изображены двумя способами. Маховые перья состоят из пяти полос с не совсем вертикальными насечками, тогда как перья на туловище птицы изображены небольшими резными точками. Голова и ноги птицы изображены горизонтальными полосами. Левый глаз расположен в центре головы птицы, почти орнаментально. Большой выпуклый клюв достигает левого крыла птицы.

Как уже упоминалось, главная сцена на большей панели обрамлена вертикальным рядом виноградных гроздей по обеим сторонам. В то время как виноградная лоза начинается внизу панели пучком из трёх (слева) или четырёх (справа) небольших гребней, образующих примерно треугольник – вероятно, символизирующих корни – гроздья начинаются на более высоком уровне: слева самая нижняя гроздь находится на уровне ног служителя; справа её аналог находится рядом с гроздью фиников (см. ниже), ниже уровня стоящей фигуры. Эти два ряда виноградных лоз связаны с двумя верхними, наложенными друг на друга горизонтальными рядами гроздей. В центре панели расположена сцена за столом. На нижней раме панели стоит большой стол, под которым находится стол поменьше. Ноги первого, по-видимому, имитируют ноги животных. На столе богато украшенная полоса с чередующимися секторами вертикальных и горизонтальных насечек, вероятно, изображающая подушку, поскольку на ней сидит центральная фигура (хотя, с другой стороны, ножки большого стола украшены тем же орнаментом).

Меньший стол, скорее всего, является подставкой для ног. Тело сидящей фигуры сильно повреждено, и от её ног не сохранилось ничего. Однако, хотя и не все, черты её лица можно различить, а также весьма своеобразный головной убор. Похоже, на ней простая туника. Фигура смотрит влево и держит перед лицом круглый предмет, вероятно, правой рукой. Это действие может быть связано с небольшим столиком перед фигурой (который, в отличие от других, имеет перекладину между ног), как, вероятно, и действие, выполняемое слугой слева. Горизонтальный гребень между верхней частью тела центральной фигуры и ногами, прикрытыми юбкой, может быть поясом или посохом, как на аналогичных изображениях (Hausleiter 2019b). Его сложный головной убор состоит из толстой струящейся ленты, повторяющей форму задней части головы, шеи и плеча. Передняя часть этого головного убора характеризуется четырьмя горизонтальными рядами мелких точек; задняя часть состоит из четырёх гребней (разделённых друг с другом тремя насечками). Сзади выступает обрамлённый треугольный предмет. Эту часть сцены завершают и обрамляют две стоящие фигуры («служители»), обращённые друг к другу и одетые только (?) в короткие плиссированные юбки.

Каждый из них стоит на пальмовом стволе, с которого свисают две грозди фиников. На пальмовых стволах имеются три разных типа надрезов, представляющих разные части ствола культивируемых пальм, но пальмовые листья не изображены. Обе фигуры носят головные уборы, похожие на головные уборы центральной фигуры, но явно менее сложные: простые и без треугольного элемента. Левая фигура держит в левой руке двойной сосуд с основанием; держит ли она в правой руке очень маленький предмет, неясно. Это действие, по-видимому, связано со столом перед ней (и перед сидящей фигурой; см. выше). Правый служитель, по-видимому, держит тот же тип сосуда, но гораздо выше. Хотя его левый локоть виден, его предплечье и кисть повреждены или сломаны.

На стороне 2 есть несколько резных панелей, большинство из которых в верхнем регистре изображают геометрические узоры, такие как розетки. Справа от птицы в центральной позиции находятся четыре розетки; Вероятно, слева необходимо реконструировать такое же количество розеток. Только одна из них всё ещё различима.

На нижней панели изображены как минимум две сцены с животными – обе сильно потёрты. Мотив гроздей здесь также встречается, но более схематично. В отличие от стороны 1, возвышенные полосы, обрамляющие панели, декорированы, а расположение мотивов не вполне регулярно.

Надписи

Под центральной панелью с фигуративной сценой на стороне 1 расположены две узкие панели. Верхняя (высотой 4,5 см) «пустая», а нижняя (высотой 6 см) содержит рельефную надпись на имперском арамейском языке. Весьма вероятно, что содержание всех этих панелей относится к первому использованию памятника, то есть в качестве надгробной стелы {Gzy’h} дочери Rg’l (inscription TA 10277 A см. выше). В то же время остаётся неясным, содержала ли верхняя из двух узких панелей другую надпись, которая должна была быть нанесена краской, поскольку следов стирания не наблюдается (см. погребальную стелу TA 1029; Intilia 2010, 114–115; Hausleiter 2012a, 328–330; Hausleiter 2019b; Stein в разделе 2 настоящего тома, стр. 65–68). Две другие надписи, не находящиеся на панелях, то есть надписи на тайманик-арамейском (TA 10277 B: {Gzylh} daughter of Wʾlh) и набатейском (TA 10277 C: Pṣyʾl, дочь ʿbydw), тогда относятся к двум последующим фазам использования, последняя из которых датируется 15 годом н. э. Поскольку все надписи указывают на использование TA 10277 в качестве погребального памятника, стела, по-видимому, сохраняла свою первоначальную функцию на протяжении нескольких столетий, воплощая тем самым давнюю традицию.

Контекст

Размещение стелы рядом с восточной стеной периметра E-b1 могло быть намеренным. Однако в то же время можно исключить, что это место изначально использовалось именно в этом месте. Когда стела была обнаружена, она лежала на стороне 1 в слое илистого мусора с мелкими камнями (SU 6358), датируемом более поздним временем, чем платформа (SU 6360), которая была пристроена к зданию в позднеримский период (вероятно, уже в III–IV веках н. э.). Несмотря на предположение о том, что стела могла быть повторно использована в качестве порога (Hausleiter 2019a, 69), доступа к зданию в этой части его периметральной стены не было. Последующие грабежи привели к разрушению стелы, и несколько её фрагментов были найдены в яме, очевидно, вырытой для исследования фундамента и/или туннеля к востоку от E-b1.

Ещё одна яма с арабской надписью II–III вв. хиджры (TA 17756; см. Imbert в этом томе, раздел 9) врезается в первую, тем самым обеспечивая terminus ante quem для разрушения памятника.

Обсуждение

Как отмечалось ранее (Hausleiter 2019a, 68–69; Hausleiter 2019b), в настоящее время в Тайме засвидетельствованы три погребальные стелы такого типа. 18

Одна из них, находящаяся в Лувре (AO 29143), была обнаружена Й. Ойтингом в 1884 году (Euting 1885, 12, рис. 7, ср. 1914, рис. на стр. 155; Potts 1991; см. Eichmann 2011, 57, рис. 5; Hausleiter 2012b, 829), а другой фрагмент с ещё более сложной сценой был возвращён в Национальный музей Эр-Рияда (музейный номер T11) частным лицом из Таймы (Eichmann 2011, 57, рис. 6). В то время как на первой стеле не сохранилось никакой надписи, о надписи на имперском арамейском языке на второй стеле см. Macdonald – Al-Najem 2021, Часть 2, Музей Эр-Рияда T11. Ещё один фрагмент стелы из саудовско-германских раскопок с различными панелями и изображениями гроздей винограда и хищной птицы (TA 9355; Hausleiter 2018b, 97–98), который ранее был интерпретирован как погребальный памятник (Hausleiter в печати), теперь можно отнести к этой группе. К сожалению, как и в случае с надгробиями с различными типами стилизованных изображений человеческого лица – с надписями на имперском арамейском языке или без них (Hausleiter 2019b), – первоначальный контекст этих памятников не сохранился.

По-видимому, некоторые из них были повторно использованы в качестве погребальных камней для погребений по обряду погребения на кладбище IV–III вв. до н. э. в Зоне O, например, TA 8947, TA 5840 (см. Stein в этом томе, раздел 2) и TA 10664 (неизвестно), TA 11627, TA 12006, TA 13108, TA 13109 (см. Macdonald в этом томе, раздел 3); Однако, поскольку в одном случае две стелы с надписями разных имён (TA 13108, TA 13109) использовались таким образом для одного погребения с трупоположением, весьма вероятно, что это не первичный контекст.

Даниель Поттс (1991), обсуждая самый ранний обнаруженный пример этих сложных погребальных памятников, а именно фрагмент из Лувра, справедливо отметил несомненные элементы ассирийской иконографии. Однако, несмотря на явное сходство с мотивами, используемыми в ассирийском царском искусстве, особенно в знаменитой «сцене пира» царя Ашшурбанипала после его победы над эламским правителем Теумманом (Barnett 1976, табл. LXIV–LXV; Hausleiter 2019a, 68–69; Hausleiter 2019b; об обстановке см. Curtis 1996), ни одна из ассирийских параллелей не связана напрямую с погребальным контекстом. С другой стороны, сидящая фигура и стол напоминают изображения, известные по погребальным памятникам Юго-Восточной Анатолии (сцена за столом) или Египта, причем в последних регулярно встречаются изображения птиц в погребальном контексте (Bonatz 2000; Hausleiter 2019b; Hausleiter в печати). Эти иконографические традиции уходят корнями в изображения начала I тысячелетия до н. э. в Анатолии,19 а в Египте они уходят ещё дальше в прошлое.

До сих пор на северо-западе Аравии неизвестна иконографическая традиция, связанная с погребальными памятниками ранее середины I тысячелетия до н. э.; присутствие ассиро-вавилонских мотивов засвидетельствовано на «Стеле Таймы» V века до н. э. (Stein, раздел 2 настоящего тома, стр. 27–28) или на кубе из Аль-Хамра (см. Hausleiter – Intilia 2010b), которые, скорее всего, относятся к тому же периоду. В случае трёх сохранившихся фрагментарных погребальных стел с сидящей фигурой в обрамлении служителей (AO 29143; TA 10277; T11), по-видимому, существовал определённый набор элементов, которые необходимо было изобразить, но, по-видимому, в передаче этих сцен присутствовала и определённая гибкость. 20

Хотя они явно отличались от надгробий сложностью изображённой сцены и, следовательно, вероятно, также относились к иной социальной сфере, именно надпись гарантировала связь каждого из этих объектов с соответствующим лицом. В случае этих стел этот вне-временной мотив, по-видимому, понимался на протяжении нескольких веков. Сиро-анатолийские примеры, где покойный был изображён на подобных памятниках, могут указывать на то, что женщина, упомянутая в первой надписи {Gzyʾh}, была изображена на памятнике (имена двух других женщин были добавлены спустя долгое время после того, как была вырезана сцена). Вопрос о том, относится ли женский пол также и к обслуживающему персоналу (Hausleiter 2019a, 69), остаётся сложным. В любом случае, если наши гипотезы верны, погребальные традиции северо-западной Аравии явно требовали иконографической референции, используя дифференцированную систему стилей и кодов для выражения социальных различий. Во многих, хотя и не во всех случаях, индивидуальная идентификация достигалась посредством упоминания имени умершего.

стр. 109

**********************************************************************************************************************************