Восточная Аравия 2000-1300 до н.э.

стр.152

Eastern Arabia from 2000 to 1300 BC

стр.173 Дильмун: аравийское государство

Почему это произошло на Бахрейне, когда за столетия до этих событий юго-восточная Аравия играла ту же роль в торговле Персидского залива и, более того, была источником большей части продаваемой меди? Лаурсен (2009) высказал предположение, что отношения юго-восточной Аравии с Мархаши (южным и юго-восточным Ираном) означали, что она оказалась на экономической обочине, когда государство Ура III вступило в конфликт с последним регионом, а Дильмун воспользовался этим экономическим вакуумом. Эти события привели к "общему организационному упадку" в юго-восточной Аравии (Laursen 2009: 137), который контрастирует с новой социальной иерархией, основанной на родословной, на Бахрейне (Laursen 2008: 166). Оставляя в стороне вопрос о связях юго-восточной Аравии с Ираном, которые были не более важны, чем связи с другими регионами Персидского залива, объяснение Лаурсена предполагает, что существующие социальные различия привели к расхождению траекторий развития Бахрейна и юго-восточной Аравии в начале второго тысячелетия до нашей эры. Действительно, курганы Бахрейна, относящиеся к двум столетиям до возникновения государства Дильмун, не оставляют сомнений в том, что некоторые жители острова уже были организованы иерархически, что совершенно не похоже на то, что было в юго-восточной Аравии. Почему так происходило? Возможно ли, что контакт с Месопотамией в конце четвертого и начале третьего тысячелетия до н.э. в таких местах, как Тарут и Дахран, и месопотамский импорт дильмунской меди бросили вызов социальному порядку, установленному в эпоху неолита (глава 3)?

Аспекты зарождающегося государства Дильмун действительно подражали концепциям месопотамского социального порядка. Например, Хёйлунд (2000) обратил внимание на то, что форма дильмунской печати повторяет форму царской шапочки, которую носили месопотамские правители конца третьего тысячелетия до нашей эры. Эта шапочка была знаком божественного права и власти, поэтому ее принятие стало одним из механизмов, обеспечивших легитимацию новой дильмунской "экономической системы, системы, в которой правитель захватил право направлять торговлю и получать прибыль от нее, право, которое ранее, до образования царства, принадлежало главам отдельных семей" (Højlund 2000: 19). Привело ли это появление политической власти, вложенной в контроль над торговлей и узаконенной посредством монументальных сооружений, к "генеалогии порабощения и отчуждения" и "появлению государственных репрессий", как это было в других местах Ближнего Востока (Bernbeck 2009: 57), или же тысячелетия формирования общества и адаптации к засушливым прибрежным зонам восточной Аравии привели к тому, что государство Дильмун отличалось от государства в Месопотамии чем-то исключительно "аравийским"?

В главе 4 я предположил, что если бы "морской торговец" Лу-Энлилла приплыл из Ура в юго-восточную Аравию в двадцать первом веке до нашей эры, он бы нашел общество, которое было организовано принципиально иначе, чем его собственное. Что бы подумал "дильмунский торговец" Ea-nasir, также путешествующий из Ура, но в Дильмун и тремя веками позже, об островном царстве, которое он посетил? К счастью, мы знаем об Еа-nasir больше, чем о Лу-Энлилле, поэтому мы в лучшем положении, чтобы понять его опыт как торговца в Персидском заливе. Эа-nasir жил в одном из больших домов в квартале, который Вулли назвал "'AH" в Уре. Вход в его дом находился в переулке недалеко от "Старой улицы", а сам дом состоял из пяти комнат, которые охватывали внутренний двор. Полы были сделаны из обожженного кирпича, а сам дом состоял из двух этажей, или, по крайней мере, с выходом на крышу, и отдельной уборной. В двух комнатах находились сводчатые гробницы и алтари (Dunham 2007: 274). Хотя они не раскопаны, они, вероятно, были посвящены членам семьи Эа-nasir. Повседневная жизнь Эа-nasir в его доме и вокруг него усиливала стратифицированную и сегментированную природу общества Ура. Он знал, что даже в пределах района AH существовали разительные различия в размерах домов, богатстве и роде занятий. Когда он шел к югу от Карфакса и Прямой улицы в квартале AH, он мог заметить, что дома были меньше: в среднем 40 квадратных метров, в отличие от роскошных 72 квадратных метров на дом в районе, где он жил (Van De Mieroop 1992: 124). Если бы Еа-nasir пошел дальше, примерно на 500 метров к западу и через канал, он бы столкнулся с храмовым комплексом Нанны, административным и религиозным центром Ура. Чуть южнее находился квартал ЭМ, где жили влиятельные высшие администраторы и культовый персонал храма. Он мог знать, что в доме № 7 по Тихой улице жила семья храмовых архивариусов, которые, возможно, вели записи о его делах с храмом (Van De Mieroop 1992: 125). Возможно, он нервно спрашивал себя, слышали ли они о его недовольных клиентах, особенно о Нанни, который в тексте, известном как UET 5.81, жалуется на качество привезенной им меди и спрашивает: "Кто есть среди торговцев Дильмуна, кто так со мной обошелся?" (Leemans 1960: 52).

Эти сценки из повседневной жизни Ура могли остаться с Эа-nasir, когда он отправился в Дильмун, чтобы организовать перевозку меди. По прибытии на Бахрейн он, вероятно, посетил бы Qala'at al-Bahrain и выразил свое почтение политической власти острова. Хотя город был меньше того, что он видел в Уре, он почувствовал бы себя знакомым с его планировкой. По тонкой каменной кладке и монументальности зданий в центральной части поселения он понял бы, что они являются резиденцией власти. Возможно, он посетил бы храм Barbar , где ему показались бы знакомыми очевидные труд и инвестиции, вложенные в его строительство. Другими словами, на Бахрейне было что посмотреть, даже если масштаб был гораздо меньше, чем он привык. В нашем воображаемом путешествии мы могли бы дать Еа-nasir повод выйти за пределы его "зоны комфорта" и посетить поселение Saar, расположенное всего в нескольких километрах к югу от Barbar. Поначалу, идя по главной улице, он мог бы счесть город знакомым. Но его бы осенило, что он кардинально отличается от Ура не только размерами, но и организацией. Действительно, раскопки в Сааре выявили поселение, структура которого сильно отличается от той, что существовала в Уре в это время.

Подавляющее большинство домов (около 80%) - это простые двух-трехкомнатные жилища, равномерно распределенные по всему поселению (Killick and Moon 2005: 149-150). Размеры и планировка зданий были в целом стабильными, и большинство домов содержали схожий набор приспособлений для приготовления пищи и хранения: в каждом из них была небольшая глиняная печь (таннур), очаг, подставка для кухонного горшка, яма для хранения и верстак. Только три или четыре дома можно считать элитными или имеющими высокий статус (Killick and Moon 2005: 348). В здании 53 находилось множество комнат, два больших двора, обнесенных стеной, и фрагменты многих кувшинов для хранения и импортных сосудов высокого статуса. В зданиях 220 и 35 также было больше, чем обычно, комнат, а в первом из них находилось много печатей и оттисков печатей. Киллик и Мун (2005: 348) делают вывод, что эти три здания и, возможно, еще одно, являются кандидатами "на резиденции богатых членов саарского общества". Рост и развитие этих зданий свидетельствуют о том, как определенные слои общества извлекали выгоду из интенсивной торговли, которой занимался Дильмун. Однако в каждом случае эти здания начинались как очень простые жилища, которые расширялись и включали в себя прилегающие здания только к последней фазе поселения. Социальная и экономическая дифференциация, о которой свидетельствуют эти здания, не имеет глубоких социальных корней. Здания 220, 53 и 35 разбросаны по всему поселению. Другими словами, в Сааре не было богатого квартала, сравнимого с северной частью квартала AH в Уре, в котором жил Эа-nasir. Новые богачи Саара делили общие стены с теми, кто жил в самых простых двух- и трехкомнатных жилищах. Аналогично, хотя в Сааре был небольшой храм, в нем не было квартала, сравнимого с кварталом ЕМ в Уре, в котором жили служители храма. Постройки рядом с храмом в Сааре включали широкий спектр типов, в том числе простые двухкомнатные жилища (см. рис. 6.3). Если бы во время нашего воображаемого путешествия Еа-nasir имел возможность увидеть кладбище в Сааре, он тоже был бы поражен скоплением одиночных захоронений, плотно прилегающих друг к другу, совершенно не похожих на те, что он видел в Уре или даже на огромные тумулы в А'али.

Мы можем приписать ему те мысли, которые возникают сегодня при взгляде на эти захоронения: после смерти жители Саара сохраняли ту сплоченную и дружную общину, в которой они жили при жизни. Я не утверждаю, что жители Саара вели эгалитарное существование, которому угрожало появление богатых торговцев в конце XIX века до нашей эры. Раскопки в Сааре действительно выявили явные признаки дифференцированного доступа к ресурсам, особенно в отношении мяса наземных животных и крупной и мелкой рыбы, особенно императоров (Lethrinus sp.) (Uerpmann and Uerpmann 2005b). Поскольку эти накопленные свидетельства, вероятно, являются результатом многочисленных трапез в течение многих лет, социальные различия, о которых они свидетельствуют, вероятно, являются давними (Uerpmann and Uerpmann 2005b: 300). Однако в Сааре это социальное ранжирование, похоже, не коррелирует с другими долговременными формами социального статуса. Например, здание 208, которое свидетельствует о доступе к крупной рыбе, на самом деле меньше, чем здание 207, жители которого имели доступ только к мелкой рыбе.

Отсутствие постоянных показателей социального статуса в Сааре, относительная однородность типов зданий и простые захоронения могут указывать на то, что в противовес монументальности, которая доминировала в Калаат аль-Бахрейн и Барбар, определенные слои дильмунского общества поддерживали определенную степень социальной сплоченности. Если в Дильмуне XIX века до н.э. действительно существовали конкурирующие формы социальной организации, то события последующих десятилетий должны были усилить различия между ними. В серии писем из Мари в Сирии, относящихся к первым двум десятилетиям восемнадцатого века до н.э., подробно рассказывается о существовании каравана (караванов), следовавшего из Дильмуна в Сирию, предположительно через Евфрат, и о том, на что пошел северо-месопотамский царь Шамши-Адад, чтобы защитить его (Potts 1983: 392-396, 1991a: 226; Reade 1983: 327-330). Один из этих текстов содержит первое клинописное упоминание о существовании царя Дильмуна (Potts 1991a: 229). Анализ Эйдема и Хёйлунда (1993) показывает, что письма, вероятно, относятся к одной дипломатической миссии высокого уровня между Мари и Дильмуном, которая была вызвана желанием Шамши-Адада представить себя в качестве преемника более ранних аккадских царей. Они заключают, что эти тексты "представляют собой долгожданное текстовое подтверждение теории, основанной на археологических находках, что к этому времени Дильмун был царством". Как и другие царства на Ближнем Востоке, государство Дильмун, очевидно, сочло целесообразным установить связи с главной политической силой того времени" (Eidem and Højlund 1993: 447).

Таким образом, к началу XVIII века до н.э. контроль над перевозками меди и других предметов роскоши через Персидский залив в Месопотамию окончательно вывел новую элиту Дильмуна на мировую арену ближневосточных государств и монархий. Этот контроль должен был оказаться столь же шатким, сколь и выгодным. Текст, датированный 1745 годом до н.э., пятым годом правления сына Хаммурапи Шамшу-илуны, фиксирует ввоз в Вавилонию широкого спектра драгоценных и полудрагоценных металлов, включая "12 мин рафинированной меди из Алашии и Тильмуна" (Millard 1973: 212). Алашия почти наверняка может быть идентифицирована как Кипр, и хотя кипрская медь упоминается в более ранних марийских текстах, этот документ является первым случаем упоминания кипрской меди в Вавилонии и последним случаем упоминания дилмунитской меди в старовавилонский период (Potts 1991a: 226). Миллард (1973: 213) утверждает, что северные завоевания Хаммурапи открыли сирийско-левантийско-средиземноморский коридор, по которому товары могли поступать в южную Месопотамию, что сделало источники меди в Персидском заливе более не нужными. Хотя некоторая торговля между Сузами и Дильмуном продолжалась, влияние на элитные институты Дильмуна было драматичным. Во второй половине XVIII века до н.э. большие гробницы Аали больше не строятся, а дворец на Калаат аль-Бахрейн и храм Барбар приходят в упадок или заброшены (Højlund 2008: 127). Политический капитал, полученный от контроля над торговлей медью, был ключом к власти новых династических правителей Дильмуна. Скорость, с которой они рухнули, усиливает впечатление, что их легитимность была основана исключительно на экономической власти и не проникла глубоко в идеологию и социальную структуру дилмунского общества. Возможно, именно с этой точки зрения мы можем понять, почему жители Саара решили покинуть свое поселение именно в это время.

Иноземное вмешательство и возрождение Дильмуна

После перерыва неопределенной продолжительности, дворец раннего Дильмуна на Калаат аль-Бахрейн был вновь занят в середине шестнадцатого века до нашей эры (Højlund and Andersen 1997: 50). На этом этапе оккупации, называемом периодами IIIa и IIIb1 (или фазой Среднего Дильмуна), произошла перестройка полов и стен в зданиях I и III (Højlund and Andersen 1997). Французские раскопки в соседней части участка также выявили большое дворцовое сооружение этого периода (Андре-Сальвини и Ломбард 1997). Как и в раннедильмунский период, поселение окружала городская стена. Prima facie, повторное использование более ранних монументальных сооружений может рассматриваться как свидетельство возрождения раннедильмунского государства.

Однако характер политической сложности на Бахрейне значительно изменился по сравнению с тем, каким он был в предыдущие века (Højlund and Andersen 1997: 49). Если политическая власть раннего Дильмуна, по-видимому, имела автохтонную основу, сосредоточенную на контроле над торговлей в Персидском заливе, то возникновение среднедильмунского царства, похоже, было напрямую связано с политической гегемонией, осуществляемой касситской династией из Южной Месопотамии. Задолго до раскопок в Калаат аль-Бахрейн, Гетце (1952) опубликовал два текста из Ниппура, датированные временем правления касситского царя Бурнабуриаша (1359-1308 гг. до н.э.), и высказал предположение, что "брат" правителя Ниппура был правителем Дильмуна. Хотя возникли споры о том, упоминается ли реальный правитель Дильмуна или нет, вопрос был исчерпан после публикации в Британском музее цилиндрической печати с упоминанием правителя Дильмуна (Potts 1991a: 310). Местонахождение правителя на Дильмуне объясняет наличие нескольких клинописных текстов на острове в это время.

Из датских раскопок известно девять текстов (Eidem 1997), а французская археологическая миссия обнаружила тайник с почти пятьюдесятью фрагментами табличек (André-Salvini and Lombard 1997). Самые ранние из них относятся к правлению Агума III в начале пятнадцатого века до нашей эры, то есть к началу касситского контроля над Бахрейном. Все таблички, обнаруженные датской миссией, были найдены в здании I дворца, так называемом "касситском складе", и связаны с выдачей пайков и другой деятельностью, связанной с дворцом. Краткие публикации о находках французской миссии рисуют похожую картину: все тексты, по-видимому, являются административными или пайковыми, а в двух из них упоминается сам дворец (André-Salvini and Lombard 1997). Обнаружение одиннадцати цилиндрических печатей митаннийского стиля и двух касситских (Potts 2010: 22) и 114 печатей (Olijdam, в печати) подчеркивает, что иноземный правитель Дильмуна привез с собой весь спектр административных и экономических механизмов, используемых его современниками в Вавилоне.

Уровень проникновения касситского влияния за пределы верхних эшелонов дильмунского общества трудно оценить. Вельдхуис (2000) утверждает, что два текста из датских раскопок (Eidem 1997: №№ 319, 320) были школьными текстами для изучения клинописи. Эйдем (1997: 80) менее уверен в такой интерпретации одного текста, но наличие оставшегося текста и возможного шумерско-аккадского лексического текста из французских раскопок (Андре-Сальвини и Ломбард 1997: 166) указывает на процесс обучения клинописи на Бахрейне. Однако маловероятно, что этот процесс выходил за рамки тех людей, которым было поручено вести записи и контролировать рацион во дворце. Касситское влияние также заметно в керамике среднедильмунской фазы в Калаат аль-Бахрейн, особенно в появлении кубков на ножках (Højlund 1987) и импортной касситской керамики, подвесок и печатей в гробницах в al-Hajjar and al-Maqsha (Denton 1994, 1999; Rice 1988). На основании содержимого гробниц Дентон (1999: 155) выдвигает версию о реальной миграции людей из Южной Месопотамии в Дильмун. Однако, как и в случае со школьными текстами, здесь мы, вероятно, имеем дело только с элитой острова, которая жила в столице и была похоронена в монументальных гробницах.

Раскопки в Дахране (Frohlich and Mughannum 1985; Potts et al. 1978: 9) в Саудовской Аравии также выявили материал второго тысячелетия до н.э., включая касситский материал или материал с влиянием кассита, который также был найден дальше на юг в Хор-иле Суд в Катаре (Edens 1999a; Potts 1993a: 197-198), хотя это, скорее всего, результат торговли, возможно, с самим Бахрейном.

Помимо внешнего влияния Месопотамии, стратегии выживания в центральной и северной частях Персидского залива продолжали использовать местную самобытную среду. Раскопки в Калаат а-Бахрейн и на F6 в Файлаке выявили первые мадбасы, или прессы для фиников, обнаруженные в Аравии (Højlund 1990). Мадбасы использовались для извлечения сиропа (дибс) из плодов финика: большое количество фиников укладывалось на мадбасу, и со временем под действием силы тяжести жидкость выделялась и стекала по углубленным каналам в горшок или оштукатуренный поддон. Они были распространенной чертой традиционной архитектуры восточной Аравии вплоть до самого недавнего прошлого. Самый большой опубликованный набор археозоологических данных за этот период происходит из северной стены и монументального здания в Калаат аль-Бахрейн (Uerpmann and Uerpmann 1997). Это указывает на смешанную фаунистическую экономику, которая включала в себя овцеводство, козоводство, скотоводство и, естественно, эксплуатацию морских ресурсов, таких как рыба и черепахи.

Среди диких животных, на которых охотились, были орикс и газель. Сравнение фаунистических коллекций из раскопок северной стены, обращенной к морю, и центральных монументальных зданий указывает на некоторые различия в стратегиях жизнеобеспечения, которые, вероятно, связаны с различными социальными и политическими статусами жителей обеих этих областей. К ним относятся различия в возрасте забоя животных, соотношении потребляемого мяса и рыбы, а также различия в доле охотничьих животных (Uerpmann and Uerpmann 1997). В целом, касситский политический контроль над Дильмуном противоречит предыдущему месопотамскому взаимодействию с центральной частью Персидского залива. Установка высокопоставленного чиновника на острове, который в то время не являлся важнейшим торговым центром, на первый взгляд кажется загадкой.

Касситское беспокойство по поводу усиления эламского контроля над восточным краем Персидского залива и основание Liyan на полуотрове Bushire , в котором эламский царь Гумбаннумена построил высокий храм богине Kiririsha , сначала может показаться возможной причиной контроля над Дильмуном. Однако Поттс (2006) убедительно доказывает, что на протяжении большей части XIII века до н.э. между эламитским и касситским царствами была достигнута политическая разрядка посредством династических браков. Он заключает, что система междинастических браков "предлагает интересный контекст для рассмотрения сосуществования эламитов и касситов в Персидском заливе, особенно в отношении вероятного отношения эламитов к гегемонии касситов в западной части Персидского залива. Хотя в Лияне эламиты держали важную базу, возможно, даже главный торговый порт, можно предположить, что эламиты уважали касситскую сферу влияния в западной части Персидского залива, так же как касситы уважали эламитскую сферу влияния в восточной части Персидского залива" (Potts 2006: 118).

Это вполне может быть так, но ограниченные археологические данные, имеющиеся в нашем распоряжении, не позволяют нам решить, почему династия Касситов считала контроль над Дильмуном столь важным. Дильмунские датты (финики) отмечены в нескольких текстах в Южной Месопотамии (Potts 1991a: 301, примечания 11 и 12), но они могли вырасти в самой Южной Месопотамии. Олийдам (Olijdam 1997b) выдвинул интересную возможность того, что контроль над Дильмуном был важен для перемещения лазурита из Афганистана в Вавилон, где он использовался в качестве важного дипломатического подарка в рамках "Братства царей" (см. Podany 2010), которое возникло по всему Ближнему Востоку к пятнадцатому веку до нашей эры. В этом контексте также интересно рассмотреть недавно опубликованный архив царя Айядарагалама из Первой династии Силенда в Вавилонии, который на несколько десятилетий предшествовал консолидации касситского контроля над Дильмуном. В этом архиве обнаружено пять вхождений имени Анзак, бога-покровителя Дильмуна, что позволяет Далли (2013: 181) предположить, что люди, имевшие тесные связи с Дильмуном или Маганом, уже жили в Южной Месопотамии в конце шестнадцатого века до нашей эры. Такие свидетельства намекают на возможность того, что экономические связи между Южной Месопотамией и Персидским заливом оставались сильными даже после предполагаемого краха торговли медью в конце восемнадцатого века до нашей эры. Есть надежда, что будущие раскопки на Бахрейне дадут дополнительную информацию об этих все еще малоизученных веках.

Касситский контроль и Ахламу

Какой бы ни была причина усиления месопотамского участия, из раскопок на острове Файлака (Calvet and Gachet 1990; Calvet and Salles 1986; Højlund 1987; Salles 1983) становится ясно, что северная часть Персидского залива испытала месопотамский контроль и/или аккультурацию в еще большей степени, чем Бахрейн. Хёйлунд (1987) показал, что к середине второго тысячелетия до н.э. южно-месопотамские материалы доминируют в собрании материалов на острове. Сюда входят элитные материалы, такие как стекло и глазурованная посуда, а также повседневная керамика. Особое значение имеет большая храмовая платформа из F3 (период 3B), содержащая алтарь и ряд колонн. Вся платформа, датированная керамикой, а также касситскими и митаннийскими цилиндрическими печатями, может быть идентифицирована с храмом, отмеченным в ряде клинописных надписей, найденных в других местах Файлаки (Glassner 1984; Potts 1991a: 270-272).

На самом деле, использование клинописи на Файлаке - больше, чем в любом другом месте Персидского залива. Сорок шесть надписей были опубликованы Гласснером в 1984 году, а с публикацией результатов французских раскопок в конце 1980-х и 1990 годах к этому корпусу было сделано несколько дополнений (см. Glassner 1999). Многие из этих надписей встречаются на многочисленных касситских цилиндрических печатях, найденных на Файлаке (Kjærum 1983; Potts 2010). Если объединить эти свидетельства с общим месопотамским характером материальной культуры, то остается мало сомнений в том, что Файлака была частью касситского царства, возможно, "зависимой территорией" (Potts 2010: 22), и этот вывод подтверждается недавними раскопками в Аль-Хидре и других местах на острове (Barta et al. 2008).

Касситский политический контроль над Бахрейном заканчивается ко второй четверти XIV века до н.э., и в Калаат аль-Бахрейн уровень разрушений относится к этому периоду. Три опубликованных письма, отправленные правителем Дильмуна, Илли-ипашрой, правителю Ниппура, Иллилии, показывают, что к середине XIV века до н.э. внутренние проблемы на острове поставили под сомнение касситский контроль (Olijdam 1997a). В качестве главных виновников указывается проблемная группа, ахламу. В первом письме Илли-ипашра пишет: "Ахламу, которые окружают меня, забрали финики, и, насколько я понимаю, я ничего не могу сделать" (Olijdam 1997a: 200). Вскоре после этого ситуация ухудшилась: Илли-ипашра пишет: "Ахламу, конечно, говорят мне слова вражды и грабежа. Когда я попросил у них Белу-хебиля, они не отдали его" (Olijdam 1997a: 202). Как отмечает Олийдам, последний раздел может указывать на то, что высокопоставленный касситский чиновник был взят в заложники.

Личность этих Ахламу озадачивала ученых на протяжении десятилетий. Некоторые утверждают, что они являются предшественниками арамеев, которые, безусловно, упоминаются под этим термином в первом тысячелетии до нашей эры. Олигдам, опровергая мнение Куппера (1957) о том, что они были сельскохозяйственными рабочими, предположил, что они были мятежными солдатами, которые когда-то служили касситскому правителю. Обе интерпретации, однако, основаны на контекстуальном анализе значения этого слова в вавилонских и более поздних текстах. Как предупреждал Ван де Миерооп (2007: 64), важно не фокусироваться на идентификации ахламу как отдельной группы, а признать, что термин был общим и несколько пренебрежительным для "кочевников". Поразительным аналогом является то, как термин "бедуин" иногда применялся в Англии XIX века для описания бездомных, выживавших на улицах Лондона. Например, Гёрге Сала в своей книге "Дважды круглые часы, или Часы дня и ночи в Лондоне" (1859) пишет о детях в Ковент-Гардене в 6 часов утра следующее: "Жалкого вида маленькие покупатели - полуголодные бедуинские дети, в основном ирландцы, в выцветшей и изорванной одежде, с лохматыми волосами и босыми ногами".

Вполне вероятно, что аспект альтернативности был ярко выражен на Бахрейне, где, по-видимому, существовала элита, городская вавилонская правящая клика, жившая в среде, которая значительно отличалась от той, что была в южной Месопотамии. С этой точки зрения, интересно рассмотреть возможность того, что термин "Ахламу" просто обозначает "местных" пастухов- кочевников, которые в то время занимали Бахрейн и прилегающее восточное побережье Аравии. Если это так, и если разрушение Калаат ал-Бахрейн приписывается ахламу, то конец касситского контроля над Бахрейном и последующая "оккупационная загадка" (о которой речь пойдет ниже) могут быть рассмотрены в другой перспективе: в той, которая подчеркивает неизбежное напряжение, возникшее между правящей вавилонской и провавилонской кликой и беспокойным местным населением.

Такая социальная дихотомия находит очевидный прецедент в резком контрасте между организацией поселения Саар и дворцовыми постройками Калаат аль-Бахрейн в раннедильмунский период, о котором я говорил ранее. После этих событий поселение на Бахрейне и Файлаке становится менее археологически заметным в течение нескольких столетий. В случае небольшого острова Файлака, который в настоящее время систематически исследуется многочисленными археологическими группами, трудно избежать заключения, что наличие только одного захоронения железного века среди обширных останков бронзового века и эллинистического периода подтверждает фактическое оставление острова до ок. 300 г. до н.э. Археологически видимых поселений на Бахрейне с 1300 по 1000 гг. до н.э. мало. Однако хронология и характер этого периода затуманены тенденцией археологов использовать свидетельства месопотамского взаимодействия с островом в качестве косвенного показателя фактической экономической деятельности. Отсутствие месопотамских упоминаний о Дильмуне между тринадцатым и восьмым веками заставило некоторых ученых предположить, что на протяжении этих веков существовала загадка оккупации (см. Kervran et al. 1987). Попытки объяснить эту загадку проникновением кочевников, воровавших датты(финики), с востока Аравийского материка, прежде чем они продолжили свои опустошения на север в Месопотамии, кажутся ошибочными, учитывая относительную скудость доказательств. Небольшие следы оккупации были найдены в Калаат аль-Бахрейн, и остров Бахрейн и прилегающее восточноаравийское побережье, конечно, не были заброшены. Что было оставлено, так это социальный порядок и сопутствующая ему монументальность, которые сложились в начале второго тысячелетия до н.э. и впоследствии были навязаны иноземным контролем. То, что эти события были относительно уникальными в рамках, а в случае с касситами - вне локальных социальных сил, которые сформировали аравийское общество, можно увидеть не более ясно, чем изучив археологию того же периода у ближайших соседей Дильмуна в юго-восточной Аравии.

стр. 182

***************************************************************************************************************************