Коробка из-под печенья

Яна Кремова

Нотариус принял Ирину в половине одиннадцатого и закончил ровно в одиннадцать. Он говорил быстро, не поднимая глаз от бумаг, называл тётю «наследодатель» и один раз сказал «усопшая» таким тоном, каким говорят «клиент». Ирина подписывала там, где он показывал, и думала о том, что обратный поезд в половине восьмого вечера и надо ещё успеть в квартиру.

На улице она остановилась и посмотрела в телефон. До встречи с управляющей из ЖЭКа было три часа.

Ирина работала риелтором восемнадцать лет. За это время она научилась двум вещам: быстро оценивать квадратные метры и не задерживаться там, где нечего делать. Калининград был городом, где нечего делать, — по крайней мере, для неё. Чужой город, чужие дела, чужая квартира, которую теперь нужно было продать.

Тётя Валя умерла в феврале. Ирина узнала об этом от двоюродной сестры по сообщению в мессенджере. На похороны не поехала — объяснила себе расстоянием, работой, тем, что они не были близки. Это было правдой. Они виделись от силы раз в пять лет, последний раз — лет восемь назад, когда Ирина проездом заехала на несколько часов. Тётя поила её чаем и показывала фотографии каких-то людей, которых Ирина не знала.

Знакомая, которая однажды была в Калининграде в отпуске, написала в ответ на сообщение о приезде: «Зайди в Дом китобоя, там интересно, что-то вроде музея, советского быта». Ирина тогда ответила «посмотрим» и забыла.

Сейчас она стояла на улице с тремя свободными часами и вспомнила.

Музей оказался в десяти минутах ходьбы пешком. Ирина шла быстро, как ходят люди, у которых есть расписание. На ней было серое пальто, хорошее, дорогое, и ботинки на низком каблуке — удобные, но такие, в которых не ходят просто так, без дела. Волосы она убирала в узел, и один раз за дорогу поправила его резким привычным движением, не останавливаясь.

У входа висела небольшая табличка. Ирина прочитала, достала кошелёк.

Девушка на входе была молодая, с крупными серьгами-кольцами и чёлкой до бровей. Она выдала Ирине наушники — небольшие, в мягком чехле — и объяснила негромко, почти скороговоркой:

— Идёте по комнатам, аудио запускается автоматически. Не торопитесь, там есть паузы. Если что-то пропустите — ничего страшного, общее понятно.

— Долго? — спросила Ирина.

— Минут сорок.

Ирина надела наушники и вошла.

Квартира начиналась с прихожей — узкой, с вешалкой у стены, на которой висели пальто по моде восьмидесятых и чья-то кроличья шапка. На полке стояли боты с застёжками и женские сапоги. Из наушников пришёл голос — негромкий, мужской, немного усталый, как будто человек рассказывал что-то в конце долгого дня. Он рассказывал про семью, про коммунальную квартиру, про соседей за стеной.

Ирина слушала и шла. Она смотрела на вещи так, как смотрела всегда на чужие квартиры, — быстро, по диагонали: стены, окна, состояние мебели. Кухня была небольшая, с клетчатой клеёнкой на столе и эмалированными кастрюлями на полке. На подоконнике стоял горшок с геранью — настоящей, живой, чуть запылённой.

В комнате она притормозила у книжного шкафа. Корешки знакомые: Пикуль, Дюма, «Библиотека приключений» в зелёных обложках. Потом повернулась к буфету.

На второй полке, между стопкой блюдец и будильником с облезшей краской, стояла жестяная коробка. Синяя, прямоугольная, с выцветшим рисунком — кажется, замок или башня, уже не разобрать. Крышка чуть примята с одного угла.

Ирина остановилась.

Голос в наушниках продолжал что-то говорить, но она его не слышала.

Точно такая же коробка стояла у тёти Вали на кухне, на верхней полке над холодильником. Ирина помнила, как в детстве тётя доставала её оттуда и там было печенье — круглое, с дыркой, посыпанное сахаром. Больше она про эту коробку не помнила ничего. Только то, что она была.

Ирина простояла так, наверное, с полминуты. Потом поправила наушники и пошла дальше.

Следующая комната была больше — спальня, с железной кроватью и покрывалом в крупный цветок. На тумбочке лежала книга лицом вниз, раскрытая на середине, как будто человек только что вышел и сейчас вернётся. Ирина посмотрела на обложку: Паустовский, «Далёкие годы».

Голос в наушниках рассказывал про жену моряка — как она ждала, считала дни, вела хозяйство одна. Ирина слушала уже внимательнее, чем в начале.

У окна стоял трюмо с круглым зеркалом. На нём — флакон духов с советской этикеткой, гребень с несколькими зубьями, перламутровая брошь на блюдечке. Ирина наклонилась к брошке ближе. Тётя Валя носила похожую — или эту же, она не знала. Тётиных вещей она вообще почти не помнила. Помнила голос — немного хрипловатый, и то, что тётя всегда держала чашку двумя руками, даже когда чай был уже холодный.

Она прошла дальше — в комнату поменьше, похожую на детскую. Здесь стоял письменный стол с чернильным пятном на углу, на полке — модели кораблей и стопка тетрадей в клетку. Голос рассказывал про сына, который вырос в этой квартире и уехал учиться в Ленинград. Про то, как мать собирала его чемодан — аккуратно, каждую вещь отдельно.

Ирина остановилась у полки с кораблями.

Один был сделан из спичек — неровно, с перекошенной мачтой. Она смотрела на него и думала о том, что тётина квартира, которую она завтра пойдёт смотреть, тоже будет вот так — вещи на полках, чашки в шкафу, чья-то жизнь, разложенная по местам.

Потом она поймала себя на этом и пошла дальше.

В коридоре между комнатами на стене висели фотографии — чёрно-белые, в простых рамках. Мужчина в форме у трапа корабля. Семья за столом, все смотрят в камеру. Девочка с бантами держит букет. Ирина задержалась у фотографии, где женщина средних лет стоит у окна и смотрит не в объектив, а куда-то в сторону. Снимок был немного смазан.

Из наушников пришла тихая музыка — что-то простое, на пианино.

Ирина поправила узел волос и пошла в следующую комнату.

Последняя комната была самой маленькой.

Здесь почти не было мебели — только стул, комод и узкое окно с тюлевой занавеской. На комоде стоял телефон — дисковый, чёрный, с потёртым диском. Рядом лежала записная книжка, раскрытая на букве «М», с именами и номерами, написанными разными ручками в разное время.

Голос в наушниках стал тише. Он рассказывал, как сын позвонил матери из Ленинграда — первый раз за три месяца. Мать сняла трубку после первого гудка. Сын сказал, что всё хорошо, что скоро приедет. Она ответила, что ждёт. На этом разговор кончился — две минуты, не больше.

Потом голос замолчал.

Ирина стояла посреди комнаты и не двигалась.

Тётя Валя звонила ей в октябре. Ирина помнила это точно — она была на показе квартиры, клиенты мялись у входа, и она сбросила вызов, написала: «Перезвоню». Не перезвонила. Потом была ещё одна неделя, другая, декабрь, январь. В феврале пришло сообщение от сестры.

Она смотрела на телефон на комоде.

Дисковый, чёрный, с потёртым диском. Трубка лежала ровно, на месте.

Ирина сняла наушники. Без них комната стала совсем тихой — только где-то за стеной слабо гудела вентиляция. Она постояла ещё немного, потом аккуратно повесила наушники на плечо и вышла.

Кафетерий был в конце коридора — небольшой, с круглыми столиками и стульями с гнутыми спинками. На полке за стойкой стояли винтажные чашки, все разные. Пахло кофе и чем-то сдобным.

Ирина подошла к стойке. За ней стоял парень лет двадцати пяти, в фартуке.

— Что будете?

— Кофе. И вот это, — она показала на пирожное под стеклом, — «Картошка»?

— Она самая.

Она села у окна. Кофе принесли в чашке с синим ободком — щербатой у основания, но чистой. Пирожное лежало на блюдце с бумажной салфеткой под ним.

Ирина достала телефон. Посмотрела на экран — три пропущенных от коллеги, сообщение от управляющей, что встреча в четыре. Она убрала телефон обратно.

Откусила пирожное. Оно было плотным, чуть холодным, с какао. Она не ела «Картошку» лет двадцать, наверное, и сейчас не вспомнила, любила ли раньше.

За соседний столик сел пожилой мужчина — в пиджаке, с газетой под мышкой, которую так и не открыл. Перед ним поставили точно такое же пирожное. Он посмотрел на него, потом на Ирину.

— Первый раз здесь? — спросил он.

— Да.

— Я третий, — сказал он без особой интонации. — Каждый раз думаю, что больше не приду. И прихожу.

Ирина посмотрела на него.

— Почему?

Мужчина пожал плечами.

— Не знаю. Тут тихо.

Они помолчали. Он взял пирожное, она допила кофе. За окном прошли двое с пакетами, потом проехал велосипедист. Мужчина развернул газету, но читал ли — непонятно.

Ирина поставила чашку. Синяя, с щербиной, на блюдце с салфеткой.

Она застегнула пальто, взяла сумку и вышла. До встречи с управляющей оставалось два часа.