Разговор на «Ирбенском»

Александр Лазарев

Дмитрий приехал в пятницу вечером, с одной сумкой и заранее купленным обратным билетом на понедельник. Я на три дня — он сказал об этом сразу, ещё в прихожей, пока снимал куртку. Николай кивнул и пошёл на кухню ставить чайник.

Ужинали почти молча. Николай сварил картошку, нарезал колбасу, достал хлеб. Дмитрий ел аккуратно, двигал вилкой по тарелке и два раза посмотрел на отца так, как смотрят, когда хотят что-то сказать, но ещё не решили — сейчас или потом. Николай делал вид, что не замечает.

Ему было шестьдесят два. Крупный, с короткой седой стрижкой и привычкой держать спину прямо даже дома — это осталось от службы и уже не уходило. На правой руке не хватало кончика мизинца — срезало тросом лет тридцать назад, на учениях. Когда он брал чашку, это было заметно.

Дмитрий на него был не похож — худой, темноволосый, с очками в тонкой оправе. Работал в Екатеринбурге, что-то связанное с логистикой, Николай всякий раз путался в деталях. Последний раз сын приезжал два года назад — на три дня, тогда тоже.

После ужина Дмитрий сказал:

— Пап, нам надо поговорить.

— Завтра, — сказал Николай и поставил чашку в раковину.

— Почему завтра?

— Потому что сегодня ты с дороги.

Дмитрий открыл рот, потом закрыл. Николай вытер руки полотенцем и повесил его на крючок у плиты — ровно, без складок.

Утром Николай встал в семь, как всегда. Сделал яичницу на двоих, нарезал помидоры. Дмитрий вышел в восемь, со следами подушки на щеке и телефоном в руке.

— Куда пойдем сегодня? — спросил он.

— На набережную, — сказал Николай. — Там есть что посмотреть.

Дмитрий посмотрел на него поверх очков, но ничего не сказал. Взял вилку и начал есть.

На набережную шли пешком — Николай не признавал такси в городе, где меньше получаса ходьбы. Дмитрий не спорил, только положил телефон в карман и пошёл рядом.

Музей Мирового океана открывался в десять. Они пришли без пяти — Николай рассчитал точно, без объяснений. У кассы он заплатил за двоих, не спросив, прежде чем Дмитрий успел достать кошелёк.

— Я сам мог, — сказал Дмитрий.

— Я знаю, — сказал Николай и пошёл к трапу.

«Ирбенский» стоял у причала — невысокий, плотный, выкрашенный в красно-белое. На борту крупными буквами название. Дмитрий остановился, посмотрел.

— Маяк?

— Плавучий. Один из последних в мире.

— Он что, плавал?

— Стоял на якоре. В Ирбенском проливе, между Латвией и Эстонией. Там мелко, банки опасные — Березина, Михайловская. Суда шли мимо, он светил.

Дмитрий кивнул — вежливо, как кивают, когда информация принята, но не особенно нужна. Николай это увидел и замолчал.

Они поднялись по трапу. Палуба была узкая, доски чуть скрипели. Николай шёл уверенно — здесь он знал каждый поворот. Дмитрий шёл за ним, держась за поручень.

— Ты здесь бывал? — спросил Дмитрий.

— Несколько раз.

— Один?

— Один.

Дмитрий не ответил, только поправил очки. Они зашли внутрь — в узкий коридор с низким потолком, пахнущий металлом и старым лаком. Николай повернул направо, к ходовой рубке.

— Сюда.

Ходовая рубка была маленькой — двоим тесно. Николай встал у штурвала, не берясь за него, просто рядом. Дмитрий осмотрелся: приборы, карты под стеклом, переговорное устройство на стене.

— Отсюда управляли, когда шли на позицию, — сказал Николай. — Восемь узлов максимум. Не быстро.

— А зачем быстро, если всё равно стоять, — сказал Дмитрий.

Николай посмотрел на него. Дмитрий смотрел в иллюминатор на реку.

Пошли дальше — в маячную рубку, наверх по крутому трапу. Николай поднялся первым, придержал люк. Здесь стоял фонарный аппарат — линза Френеля, толстое стекло в металлической оправе. Дмитрий потянулся потрогать.

— Не надо, — сказал Николай автоматически, как говорят смотрители.

Дмитрий убрал руку.

— Двенадцать миль видимость, — сказал Николай. — В любую погоду. Экипаж девятнадцать человек, смены по несколько месяцев. Представляешь — стоишь на одном месте, а мимо идут все остальные.

— Пап, — сказал Дмитрий.

— Что?

— Я не про маяк приехал разговаривать.

Николай взялся за поручень трапа.

— Я знаю. Пойдём, покажу каюты.

— Подожди.

— Там интересно, — сказал Николай и начал спускаться.

Дмитрий постоял секунду, потом пошёл следом. В коридоре Николай уже открывал дверь в жилой отсек. Каюты были маленькие — койка, откидной столик, крючок на стене. В одноместной едва разойтись.

— Вот так жили, — сказал Николай. — По несколько месяцев. Книги, письма, радио.

— Нормально, — сказал Дмитрий сухо. — Ты специально сюда привёл, чтобы не разговаривать?

Николай закрыл дверь каюты.

— Я привёл, потому что здесь есть что смотреть.

— Я прилетел не смотреть корабли.

— Ты прилетел меня переселять, — сказал Николай спокойно, без злости, просто как факт. — Я знаю. Каюта капитана в конце коридора.

Он пошёл вперёд, не оборачиваясь. Дмитрий стоял секунду, потом двинулся следом — молча, с поджатыми губами.

Каюта капитана была чуть больше остальных — иллюминатор шире, стол с бортиком, чтобы не падало на качке, карта на стене под стеклом. На полке стояли лоции в одинаковых серых обложках, корешок к корешку.

Дмитрий вошёл, огляделся и сразу сказал:

— Тебе шестьдесят два. Ты один. Я в Екатеринбурге, Светка там же, внуки растут — ты их два раза видел. Что тебя здесь держит?

Николай стоял у иллюминатора, спиной к сыну.

— Три раза, — сказал он.

— Что?

— Внуков видел три раза. Ты считаешь неточно.

— Пап.

— Что — пап. — Николай повернулся. — Ты приехал с готовым решением. Билет уже купил обратный, я видел на столе. Три дня тебе на то, чтобы меня убедить и уехать с чистой совестью.

Дмитрий снял очки, протёр стекло краем свитера. Это он делал всегда, когда не знал, что ответить, — Николай помнил это ещё со школы.

— Ты один живёшь, — сказал Дмитрий наконец. — Это же ненормально.

Николай помолчал. Потом повернулся к иллюминатору — за стеклом была Преголя, набережная, несколько человек у парапета.

— Вот этот маяк, — сказал он, — стоял в проливе двадцать лет. На одном месте. Суда шли мимо — в Ригу, в Вентспилс, куда угодно. Он светил и стоял. Это была его работа.

В каюте было тихо. За бортом плескалась вода.

Дмитрий смотрел на отца. Николай смотрел в иллюминатор.

— Ты про себя сейчас? — спросил Дмитрий наконец.

Николай не ответил. Взял с полки одну из лоций, посмотрел на корешок и поставил обратно — ровно, как стояла.

Они вышли на палубу через кормовой люк.

Ветер был сильный. Дмитрий застегнул куртку до верха, Николай не стал — стоял нараспашку, как вышел.

У борта было две скамейки, привинченные к палубе. Николай сел на одну. Дмитрий постоял, потом сел рядом.

Помолчали.

— Где этот пролив вообще? — спросил Дмитрий.

— Ирбенский? — Николай чуть повернул голову. — Между Курземским полуостровом и Сарема. Латвия и Эстония. Там мелко, течения сложные. Раньше много судов садилось на банки.

— И он там стоял один?

— Экипаж девятнадцать человек. Не один.

— Ну, без берега.

— Да, — сказал Николай. — Без берега.

Дмитрий смотрел на воду. По Преголе шёл небольшой катер, оставлял за собой короткий след.

— Я не хочу тебя переселять, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты приехал. Хоть на месяц. Посмотрел, как мы живём.

Николай не ответил сразу. Смотрел на катер, пока тот не скрылся за поворотом.

— Светка готовит? — спросил он.

— Готовит. Хорошо готовит.

— Внуки как?

— Младший в секцию борьбы пошёл. Старшая читает всё подряд, не оторвать.

Николай усмехнулся — коротко, почти незаметно.

— В кого это она.

Дмитрий посмотрел на него.

— Приедешь?

Николай потёр большим пальцем место, где не хватало кончика мизинца — привычка, которую он сам, наверное, не замечал.

— Посмотрим, — сказал он.

Дмитрий не стал переспрашивать. Они сидели ещё минут десять — просто так, без разговора. Внизу плескалась вода о борт, равномерно, негромко.