Заточённые во времени
Несколько раз в год над Воронежем происходила необъяснимая история: проплывал дирижабль. Он плавно, не спеша, тягуче плыл над городом, словно чего-то ожидал. Он был сказочным и чарующим. Васильковый цвет оттенял его изящную, мрачную натуру. Он пыхтел, но в то же время спесь звуков, исходящих из рогатых металлических балок, расположенных по бокам основного каркаса летающего чуда, была такой тихой, лишь тонкий, едва уловимый шёпот, пленяя, оседал в ушах. Может, это было кроткое повествование спохватившегося времени, а может, безликая, не имеющая цели аномалия, с которой приходилось бороться.
Аномалии были зонами, где время замирало, а пространство искажалось. С их появлением город каменел, окутываясь туманом. Каждая неликвидированная аномалия разрасталась, поглощая все вокруг. Чтобы остановить поглощение, аномалии уничтожали. Этим и занималось бюро «Гото Предестинация».
Бюро располагалось на корабле «Гото Предестинация» — массивном дубовом сооружении, последнем осколке царской архитектуры. Его корму украшал сюжетный барельеф, извилистые окна золотились на солнце, с носа, где облокотился лев, за спиной выглядывали ангелы, паруса, как натянутые струны тенью ложились на корабль. К этому великолепию были прилеплены раздутые железные емкости с гудящими механизмами, испускавшими жжёный, угольный дым. Корабль-достопримечательность неподвижно нависал над водами, дышал и, казалось, засыпал, когда тишина пронзала округу, опрокидывая на них тихую, торфяную тень, жмурящуюся от липких лучей солнца.
***
— Павел Петрович, собирайтесь!
Голос Веры, одного из главных сыщиков бюро, прогремел, нарушая покой кабинета.
— Вы вообще на датчики смотрите?
Её напарник, сорокалетний авантюрист Павел Петрович, для которого нахождение там было очередной попыткой скрыться от внешних проблем, произнёс:
— Не спеши судить!
— Вы видели, что показывают датчики?
Одним из приборов, обнаруживающих аномалии, был анометр. Он улавливал всякие погрешности в находящемся месте. Погрешность, превышающая 200 анометров, показывала, что эта зона являлась наиболее активной.
Павел подошёл к ней ближе и указал пальцем вверх. Он вместе с Верой проследил взглядом за своим пальцем, и оба упёрлись в потолок. Их взгляды встретились, и он вновь произнёс:
— Вначале проплывающий, сопящий дирижабль! Затем всё остальное. Когда он появится, тогда-то я и сдвинусь! Ты, как всегда, прибавляешь лишней работы! — он жеманно вскинул голову и, скрестив руки на груди, лёг на кабриоль-диван.
— Павел Петрович, сколько можно издеваться? — возмущённо спросила Вера.
Павел Петрович в ответ показательно схватил миниатюрную подушку с золотой вышивкой и положил себе на лицо, при этом зевая.
— Вы просто болван! Работать не хотите, а прятаться тут — это пожалуйста! Только поймите, здесь нужно работать! От нас зависит всё!
— Да ничего от нас не зависит, — перебил её Павел Петрович и стянул подушку с лица. — Сколько себя помню, ничего никогда и не зависело. Говоришь, ликвидируем аномалию и спасём всех?
— Именно так! — убеждённо произнесла Вера.
— А почему они возвращаются? Почему, сколько бы мы их ни уничтожали, они всё равно возвращаются? За столько лет нет ни одного сносного исследования, где что-то бы раскрывалось об этом явлении, только методы по борьбе с ним, — ухмыльнулся Павел Петрович и махнул Вере рукой в сторону, намекая на конец разговора, но Вера не угомонилась.
— Ну ведь методы — это инструмент спасения, разве не так? — она смягчилась и села на диван к Павлу Петровичу, пристально смотря ему в глаза. — Ну, Павел Петрович, как же вы не видите всю ценность нашей работы? — она немного обождала и продолжила. — А что, если это наша участь? Что, если эти аномалии — наш приговор? — обождав, спросила. — Вам действительно всё равно?
Павел Петрович мечтал только об одном — чтобы его наконец оставили в покое на диване. После её слов он и слышать ничего не хотел. Он лишь вздёрнул подбородок и раздражённо хмыкнул.
Вера взволнованно посмотрела на Павла Петровича и хотела было извиниться, но внутренняя гордость обрубила её попытку, сухо произнесла:
— В любом случае нужно приниматься за работу.
Павел Петрович нехотя встал, взял все необходимые приборы и, уже готовый, стоял в проёме внутренней лестницы, выходящей наверх.
На них была форма из грубого, песчаного на ощупь синтетического полотна, которое сухо шуршало при каждом движении, как потревоженная наждачная бумага. На куртках и штанах, мешковатых и практичных, контрастными полосами сияла светоотражающая лента.
Они вышли к Успенскому храму — приземистому, почерневшему от времени. Его колокольня вздымалась в небо, точно перекликалась с мачтой «Гото Предестинация».
Около церкви была припаркована их машина, похожая на большую люльку: с толстым слоем черного лака, большими выпяченными колесами, кислотно-желтым салоном, баком для сжатого воздуха сзади, который походил на серебряный кокон. В салоне пахло кожей, и маслом.
Вера села за руль и тут же нажала на газ. Машина рванула в пигментированные очертания города и людей.
Мелькали железные обивки домов, выстраивающиеся в строй, с нервными и неуклюжими перекосами и содроганиями фасадов, выпирающими медными рамами с сетчатыми стеклами, арочными сводами и тускло выкрашенными, потрескавшимися белесыми подоконниками с округлыми чашами цветов.
Они проезжали мимо усадьбы Сонцова — инженерного центра, где в саду-полигоне испытывали автомобили. Рядом, пронзая тучи, вздымался шпиль с прибитыми шестернями — памятник прогрессу.
Вера и Павел Петрович ехали всю дорогу молча, лишь тихое стрекотание мотора разговаривало вслух.
Наконец, они подъехали к Староконной площади. Первым, что бросилось в глаза, были не торговля лошадьми и примерка на них новеньких доспехов, а проложенные по всему периметру площади трубы, уходящие в темные, невидимые закоулки Воронежа. Они словно парили в воздухе, дотянуться или подпрыгнуть до них было практически невозможно. Внутри них журчала вода и, будто вырываясь наружу, совершала толчки в медных трубах, которые глухим стуком оседали и вновь подпрыгивали, точно переваривая что-то. Источником переплетений была водонапорная башня с прилегающей низковатой часовней. Красный кирпич с белым узорчатым декором создавал дикий контраст с пробурёнными туннелями, из которых разъезжались трубы.
Анометр указывал, что аномалия находится близко, но пока Вере и Павлу Петровичу трудно было ориентироваться в пространстве полной отрады и абсолютного спокойствия среди людей. Нужно было двигаться дальше, но без машины они были уже так близко.
Рядом со Староконной площадью, расположился целый базар, куда стекались разные купцы, хвастаясь своими чудными вещицами.
— Лучшие инженерные творения! — кричали они, косясь, метая друг на друга взгляды.
На Толкучей улице смешивались звуки и запахи, сливаясь в какофонию. Тебя со всех сторон осыпали прелестными, льстивыми словами, завлекая к себе внутрь, терзали и дергали за рукава. Потрепанные детишки, беспризорники и воришки заглядывались на прохожих, как на добычу, слизывая с уст последние остатки луковой похлебки, а местные бабки зазывали погадать, уверяя в необходимости, от которой ты изменишь свою жизнь.
Вокруг были низкие деревянные домики со скрюченными, притоптанными фундаментами, точно забитыми большой кувалдой, с соскальзывающими крышами, с обветшалыми патио, пропитанные торговлей не всегда качественной продукцией.
Тиканье часов, скрежет металла, людской галдеж оглушали эту улицу. Непроходимость и пробка из прохожих сужали все вокруг, создавая узкие проходы из колющих и замахивающихся рук, об которые Вера и Павел Петрович спотыкались.
Пробираясь сквозь толпу, Вера мельком заметила детей: одни играли в мяч, другой хвастался лежачим велосипедом. Поодаль стоял купец с бородой; его усталый взгляд и сладости с копченостями соблазняли.
В центре площади, у домика с округлой крышей, старец в очках скрупулёзно чинил граммофон, прилаживая к его корпусу латунную клешню для смены пластинок. Двое мальчиков-помощников завороженно наблюдали. Вокруг на мольбертах висели чертежи будущего: летающие экипажи, доспехи-крылья, парящие города. Но взгляд Веры зацепился за детский рисунок каруселей, где каждая люлька была сложным механизмом. В памяти вспыхнули почти такие же — и она сама, маленькая, обнимающая стального лебедя, смоченного детскими слезами, провожала взглядом изумрудный шлейф платья матери.
— Вера! — окрикнул её Павел Петрович.
Вера отшатнулась, будто пребывала в полусне, и двинулась дальше. Они миновали башню и вышли к больнице. Здесь анометр взвыл, вырываясь из рук. Людей не было, воздух стал густым и спёртым. Павел вальяжно зашагал туда-сюда, устало вздыхая. Вера не выдержала:
— Ну что ещё?
— Да так, задумался… — протянул Павел Петрович.
— Не томите же!
— Мы боремся с аномалиями, люди исчезают. Слишком радикально, не кажется?
— Другого способа науке пока неизвестно, — уточнила Вера.
— А что, если самому зайти внутрь?
Вера встала в ступор, насупилась и категорически заверила, что это опасно и стоит выкинуть эти мысли из головы.
— Что ж… — задумчиво произнёс Павел Петрович.
Они подошли к месту, где была уловлена первая аномалия. Вера насторожилась и посмотрела по сторонам. Никого не было. Да и это абсолютная закономерность в такие злополучные события, как появление аномалий. Люди затихают в своих домах, боясь, что туман может и для них стать последним пристанищем. Павел взял анометр и прислонил его к сгущающемуся туману. Туман, точно щупальца, обволок прибор и начал поглощать его внутрь себя. Вера рывком схватила руку Павла и потянула его к себе.
— Что вы творите? Да за вами самому нужен глаз да глаз!
Их работа была отлаженным ритуалом: приборы, похожие на обугленные лепёшки, расставлялись по краям. Они шипели, тикали, сплетая над аномалией светящуюся сеть, которая со свистом схлопывалась, засасывая искажённое пространство в себя.
Они стали раскидывать приборы по краям, держа дистанцию в несколько метров.
— Скучное это занятие, — произнёс угрюмо Павел. — Другое дело, если бы мы только на минутку зашли бы туда. — Он следил за реакцией Веры, которая уже не на шутку перепугалась за него. — Ну или хотя бы прикоснуться. — Он потянул было вновь свою руку в туман, но Вера успела её схватить вовремя.
— Да что с вами? Вы самоубийца? — взволнованно вскрикнула Вера, а затем догадливо процедила: — Или вас снова кто-то ищет, что жизнь надоела?
Павел Петрович, точно его разгадали, вздохнул и закрыл на минуту глаза.
— Решайте свои проблемы другими способами! Совсем сбрендили!
Вера, убедившись, что Павел успокоился, отвернулась к сумке за последним прибором. Краем глаза она поймала движение — его нога резко шагнула к туману. Не думая, она рванула вперёд, опередила его и со всей силы толкнула от края. Отдача швырнула её назад, прямо в цепкие щупальца тумана, которые мгновенно затянули её внутрь.
***
Веру затянуло в абсолютную темноту. Она замерла, охваченная страхом, боясь пошевелиться, чтобы не провалиться в пустоту. Осторожно, на ощупь, она поползла вперёд. Через несколько мучительных мгновений вдали замерцал блёклый свет. Она поползла к нему. Свет рос, и в его центре Вера различила фигуру мужчины, сидящего за столом. Она встала.
В центре островка света стоял стол, заваленный клочьями бумаг, детскими рисунками и книгами. Вокруг царил хаос. Две керосиновые лампы — одна уже погасла, другая угасала — оставляли комнату в полумраке.
Мужчина был в потрёпанном мундире, с которого осыпались пуговицы. Он сгорбился над фотографией — на ней был солдат в чужой форме. Мужчина мял снимок, бормоча проклятия. Услышав шаги, он обернулся. Растрёпанные волосы, щетина, безумные глаза со шрамом у виска — Вера отпрянула. Но вокруг была лишь безликая тьма. Идти было некуда.
— Что вам нужно? — буркнул мужчина.
Вера не знала, что ответить, так как вообще ничего не понимала. Она вновь и вновь внимательно вглядывалась в окружающие предметы в надежде, что, может быть, найдется какой-то знак, который вытащит ее отсюда.
— Что вам нужно? — повторил мужчина. — Убирайся отсюда! — прошипел он еще сильнее.
Вера слегка отпрянула, но затем спросила первое, что пришло в голову:
— Что это за место?
— Вы в моём доме, так что убирайтесь отсюда!
— Вы тоже видите эту темноту?
Мужчина встал и грозно двинулся к ней. Вера почувствовала сильный запах перегара, когда он начал изо всех сил кричать на нее.
Он начал выталкивать ее за пределы освещаемой области. Вера вцепилась в мундир и, окончательно выдрав одну из пуговиц, спиной свалилась в непроницаемую гущу.
— И чтобы ноги твоей здесь больше не было! — пригрозил мужчина.
Вера, не отступая, встала и снова зашла в его комнату, но прежде, чем он встал, спросила:
— Кто этот мужчина на фотографии?
Мужчина громко закричал и стал бить по столу так сильно, что в воздухе витала пыль от бумажных клочков с обрывками букв, черно-белых изображений.
— Он что ни на есть настоящий ублюдок! Выродок! Да чтоб его! Будь он проклят! — прошипел он.
— Что случилось между вами?
Мужчина начал было эмоционально все ей рассказывать, забыв о том, что только что выталкивал ее из своего дома. Он хотел выговориться, и неважно кому.
— Он столько всего натворил, и ему все сошло с рук! Живет себе спокойно, семья у него, и даже уже и не помнит, что творил, сколько погубил за просто так. Ему все сошло с рук, понимаешь? Никто ничего не сделал, и… — он замялся и в ужасе произнес: — Я ведь тоже ничего не сделал, а должен был решить все, должен был с ним разобраться раз и навсегда, чтобы его усатую рожу турка больше не видеть!
Вера мало что полноценно понимала из его разгоряченной, захлебывавшейся речи, но ей было его очень жаль. Она продолжала слушать.
Он рассказал про военные годы и самый сложный период в его службе, когда он попал в плен с несколькими однополчанами. Там, собственно, ему и удалось узнать о своем мучителе, который не имел ничего общего с моралью и творил, что вздумается. Его действия не были осуждены, и сейчас он ходит в гражданской одежде, как будто ничего и не было.
— А ваша семья? — спросила Вера.
Мужчина замер и задумался, будто забыл, что она у него есть. Затем, растрогавшись, проронил:
— Моя доченька — всё, что у меня есть. Она сейчас в четвертом классе... или подожди... пятом... или... седьмом...
От того, что он даже не помнит, в каком классе учится его дочь, мужчина ослаб, понурил голову и затих.
Пока он молчал, Вера обратила внимание на лежащий где-то в углу, с топчущимися пыльными коробками, дневник. Она подняла его и прочитала в голове: «5Б».
— Это её? — спросила Вера, показывая дневник.
Мужчина вздрогнул, как от удара.
— Отдай... — его голос сорвался. — Это же...
— Что она тут писала? — Вера осторожно открыла дневник. На странице было одно слово, выведенное с нажимом: «Папа...».
— Она ждала... — прошептал мужчина. — В тот день я обещал прийти в школу на её выступление...
Мужчина сделал свой выбор: между призраком прошлого и живым, плачущим ребенком в настоящем. И он выбрал призрак.
После того, как он пришел в себя, то вновь принялся истязать фотографию. Он словно жил ею, не мог остановиться. При виде человека на фотографии он переставал себя контролировать, бледнел и проваливался в беспамятство, забывая обо всем и обо всех. Он жил злобой, обидой, жаждой мести и не осознавал, как дальше отдалялся от семьи.
Вера взяла детский рисунок со стола, где были нарисованы три человечка: большой, средний и самый маленький, с подписями: «Мама, папа, я».
Вера не стала протягивать ему рисунок, а положила его рядом с фотографией того мужчины, на которую он только что выливал всю злобу. Два изображения лежали бок о бок: ровное, но ненавистное лицо врага и кривое, но со всей детской искренней любовью.
Мужчина замолчал. Его взгляд метался между ними. Рука, всё ещё сжимавшая фотографию, задрожала. Он посмотрел на рисунок, потом снова на фотографию — и вдруг с новой, животной яростью швырнул фотографию в темноту. Но не успокоился. Ярость, лишившись привычной цели, искала выхода. Он схватил со стола детский рисунок.
— Нет! — крикнула Вера, но было поздно. Раздался сухой звук рвущейся бумаги. Он стоял, тяжко дыша, с двумя половинками порванного рисунка в руках.
Наступила тишина. У неё точно не было конца. Вера была в ступоре, мужчина — в оцепенении.
Он смотрел на обрывки в своих ладонях. Что он только что сделал? Он разорвал единственное, что у него осталось. Ту самую связь, которую так боялся потерять, уничтожил своими же руками.
Его лицо исказилось паническим, физическим страхом потери. Он рухнул на колени, не выпуская обрывков, и начал судорожно, со всей скрупулёзностью, собирать их. Это было единственное важное действие, которое осталось в его жизни. Его пальцы дрожали, он запыхался, прижимая собранные фрагменты к груди. И только тогда, ощутив эту хрупкую целостность у сердца, он заплакал — не от ярости, а от осознания всей глубины своей потери и облегчения, что фрагменты можно всё ещё собрать воедино.
Тёплый свет, похожий на летнее солнце, начал струиться от мужчины. Он разливался по комнате, касался стен, пола, щёк Веры. А затем ласковым толчком вытолкнул её из аномалии. Снаружи она увидела лишь удаляющийся силуэт мужчины, который шел к себе домой.
Что только что произошло? Она его высвободила? — подумала Вера.
— Вера! Ты жива! Господь всемогущий! Я думал, что всё, не знал, как объяснить это начальству. Я так испугался, — Павел Петрович тараторил без устали, а затем от эмоций, всхлипываний перешёл к полноценным вопросам. — Что случилось? Что ты там видела? Как вернулась?
Вера всё ещё находилась в каком-то замешательстве и никак не могла опомниться.
Туман вальяжно проскользнул сквозь них так, что в ноздри будто попало его дуновение, и Вера вздрогнула. Холод пронзил и сжал ее конечности, и тут же, точно в полете, разжал хватку и отпустил.
Павла Петровича сковала вина. Первой мыслью было, что Вера тронулась умом. Потом он убедил себя, что это просто шок. Пока она молча смотрела в пустоту, он собрал оборудование, помахал рукой перед ее лицом и, не дождавшись реакции, взял за руку и повел к машине.
— Я поведу.
Павел Петрович направился обратно в «Гото Предестинация». Он считал, что нужно всем тут же рассказать, но позже передумал и около усадьбы Сонцова резко затормозил и направился к дому Веры.
— Нет! — Вера вскрикнула в полушепоте. — Остановись!
Павел Петрович остановился у Большой Дворянской улицы, здания с барельефами и изогнутыми балконами.
— Едем к следующей аномалии, — уверенно произнесла Вера.
Павел Петрович не собирался трогаться с места, пока Вера ему все не расскажет.
— По дороге расскажу.
«Ну, слава Богу, — подумал Павел Петрович, — есть шанс, что она не тронулась умом».
Они направлялись к Чернавскому мосту, к середине, где обычно замедляет свой ход васильковый дирижабль.
Пролетая мимо громоздких сооружений, перекидывающихся в порыве скорости друг на друга и смешивающихся белыми, оливковыми, коричневыми зданиями воедино, Павел Петрович был в изумлении от услышанного.
— Застывшее время будто убивает их, а он пробудился. Мы должны попробовать еще, удостовериться. А если все так, то наша задача — помочь им в этом.
— Но всем не поможешь, — помотал головой Павел Петрович. — Эти аномалии все равно будут появляться. Люди — эмоциональные существа, постоянно за что-нибудь переживающие.
— Но суть не в том, что они переживают, а в том, что они зацикливаются на чем-то одном, забывая о жизни вовсе. Они останавливаются. Раньше у нас не было такой возможности, они исчезали вместе с аномалией.
Вера замолчала, ведь они приехали к нужной точке.
***
Чернавский мост вырисовывался постепенно и ненадолго, блуждающий туман его затягивал. Серебристые линии балок подмигивали, еле уловимые оттенки света пробегали по резьбе, будто чертили контур. Стойки плотно упирались в воронежские воды и держали плотный воздух на своих ногах, сливаясь в ряд. Проезжая часть вовсе не виднелась.
А прямо над ним виднелся пузатый синий дирижабль, рассоединяющий сцепившиеся в одну массу тучи. Туман замирал, когда дирижабль кончиком крыла касался его. Его дыхание было спокойным, туман отзывался, как и всё вокруг.
Анометр затрещал.
Они подошли к самому основанию.
Анометр стал подпрыгивать в ладонях.
— Пора! — сказала Вера.
Вера коснулась тумана.
Павел Петрович, взяв её за руку, произнёс:
— Чтобы там ни было, твои проблемы превыше других.
Вера шагнула в пустоту.
Тьма и тишина были прежними. Вера шла навстречу единственному тусклому пятну света — фонарю у сваи Чернавского моста. Под ним, в пыли и тени, стоял мужчина в потрепанной одежде, с печальными глазами, в которых застыла тихая скорбь. В его руках мёртвой хваткой сжимался молоток. Он без конца что-то высчитывал, щупал, проверял, будто боялся упустить из рук последнюю опору.
Вера следила за его размеренными движениями, полными точности.
Мужчина подошёл ближе к мосту и стал постукивать по заклёпкам. Ему казалось, что вот именно сейчас он выявит какое-нибудь недомогание и исправит его. От идущего друг за другом стука мужчине мерещилось, что зубы во рту стали подпрыгивать.
Он обшаривал взглядом своё детище, выискивая изъяны в каждой балке. Перила казались ему шаткими, каркас — ненадёжным, опоры — готовыми подкоситься. В его голове мост уже трещал, балки скрипели под несуществующей тяжестью, опоры подмывало водой, а пролёт, надорвавшись, рушился в реку. От этого видения мужчина опустился на землю. Молоток выпал из разжавшихся пальцев и воткнулся в песок. Лицо его побелело. Он вспоминал, как сам собирал эти балки, загонял каждую заклёпку — и ждал.
Он всё проговаривал про себя:
— Будет человеческое горе. Мы встретим страшную потерю!
— Какую потерю? — заинтересованно спросила Вера. — Что вам так сильно не даёт покоя?
Мужчина пристально на неё посмотрел и, увидев, что перед ним ещё совсем молоденькая девушка, мягко произнёс:
— Ну что же ты, девчушка, не видишь, что с мостом творится? Его деревянная кожа не выдерживает. Я слышу его стон. Вижу будущее горе.
Вера в недоумении посмотрела на мост.
Это было абсолютно хорошо построенное сооружение, не имеющее никаких внешних изъянов. Чернавский мост статно возвышался над округой, его массивные прочные ноги погружались в воду, точно громоздкое сооружение срасталось с ней. Вода была точным бассейном из пёрышек, мягко обволакивающим подножья моста. Он был надёжный и всем своим видом внушал упорство и крепость, выдерживающую тонны.
— Но с мостом всё хорошо, — утвердительно кивнула Вера, сама не понимая отчего.
— Детка, ну ты что, не видишь? — он расстроенно посмотрел на неё, точно жалел. — Иди-ка сюда! — решительно произнёс мужчина.
Вера подошла ближе, он взял её руку и поднёс к молодой металлической конструкции.
— Чувствуешь? — в надежде на понимание спросил он.
Она начала осматривать конструкцию, но резким жестом правой руки он остановил её и произнёс:
— О, нет, малютка, тут не нужно осматривать, тут нужно чувствовать, понимаешь? Ощущать его ледяную кожу, точно у полярного зверя, его плач, как стонут вялые перекладины, чувствуешь?
Она приложила руку к холодному железу, но ничего не почувствовала, кроме того, что её ладонь согревала ледяную сталь.
— Я ничего не чувствую, — с сожалением произнесла Вера.
— Ну да, — кивнул он. — Это же мой ребёнок! Я чувствую каждый его всхлип. Я создал его, породил.
Вера не знала, как подступиться и действовать дальше. Она попросила подойти к ней и предложила взглянуть на мост иначе.
— Вот цельный каркас без единой погрешности, — обвела пальцем мост Вера.
— Он весь в шрамах, — тоскливо вбросил мужчина.
— Прямая, без шероховатостей проезжая часть.
— Я вижу кювет.
— А как же стойки? Они массивные, прочные, выдержат что угодно!
— Одна… две надломились, — не успокаивался мужчина.
Вера поняла, что его этим не переубедить, и, схватив его за руку, бросилась к аппарели. Мужчина, не сопротивляясь, безжизненно ковылял ногами.
— Давайте же дойдём вместе до середины?
Мужчина посмотрел Вере в глаза, и внутри у него всё засуетилось, он что-то под нос стал бормотать, но она своими загоревшимися глазами, полными надежды, которой ему не хватало, убедила его сделать это.
Первый шаг дался просто, а минув аппарель — всё тяжелее и тяжелее. Мужчина представлял в голове, как прямо сейчас на них что-нибудь опрокинется, хоть вверху ничего и не было.
Они дошли до середины, и мужчина оглянулся. Вера в нетерпении ждала его осознания, что никакой опасности нет, но мужчина, топнув ногой, в бреду пробормотал, его голос обрывался и снова был цельным, но он твердил всё одно:
— Мы мало весим… Вот разгадка. А если… если… тут… будет другое, машины, омнибусы, толпы… Если кто-то будет ему вредить? Мост тут же обрушится. Нет! Я не могу себе этого позволить. Они все умрут, понимаешь? И это будет моей виной.
Он развернулся и пошёл обратно. Вера была в серьёзном замешательстве. Мужчина точно сросся с мостом и не мог никак его отпустить, увидеть картину целиком. Он твердил всё одно и то же, сам не замечая того, что навязчивые страхи приобретали реальные объяснения, а объяснения становились необратимыми и убеждёнными доводами. Вдруг её взгляд упал на его молоток, валявшийся в песке у начала моста. Идея, отчаянная и простая, ударила её как током.
— Стойте! — её голос прозвучал так уверенно, что он обернулся. — Вы говорите, он не выдержит чужого веса?
— Да.
— Вы же чувствуете каждую балку?
Мужчина нахмурился, не понимая.
— Давайте проверим, — сказала Вера, подходя к краю моста. — Давайте добавим веса. Не воображаемого. Самого что ни на есть реального.
Она наклонилась и подняла его тяжёлый молоток. Он лежал в её руке холодной, неоспоримой реальностью.
— Что вы делаете? — с тревогой спросил мужчина.
— Испытание, — просто ответила Вера. Она отошла к самой середине пролёта, туда, где, по его мнению, всё должно было рухнуть. — Вы верите в то, что чувствуете. Почему бы не поверить в это?
Она подняла молоток над головой и со всей силы ударила им по железной перильной стойке. Гулкий, медный звон покатился по мосту, живой и чистый, без единой трещины в звуке. Вера ударила ещё раз. И ещё. Ритмично, с силой, которая заставляла вибрировать настил под их ногами.
Мужчина замер, глаза его расширились. Он чувствовал этот удар как катастрофу, прошедшую сквозь всё тело моста и вышедшую через подошвы его сапог. Он ждал стон, скрежет, предсмертный хруст. А Вера слышала только гул — упругий, мощный, цельный.
— Слышите? — крикнула Вера, не прекращая. — Это не стон! Это голос! Он отвечает вам!
Она опустила молоток, переводя дух. Звон медленно затих, растворившись в тишине. Мост стоял. Не дрогнул, не качнулся. Тот самый мост, который в его голове был готов рассыпаться.
Мужчина медленно подошёл к стойке, которую она била. Его дрожащая рука коснулась металла.
— Что же ты натворила? — прошептал он. Его лихорадило. — Он рушится!
— Нет же, он разговаривает и вовсе не просит о помощи, а благодарит. Вы слышите? — трогательно проворковала Вера.
— Ты сломала всё! — разгневался мужчина и упал на колени. — Теперь здесь пустота…
В его глазах на месте, где Вера била молотком, ничего не осталось, лишь обрыв в зыбучую пропасть водных массивов.
Увидев глаза мужчины, полные отчаяния, точно он потерял что-то очень ценное, Вера поняла, что он не верит, и тут же ей пришла ещё одна мысль: он видит её, значит, в его глазах она настоящая. Вера схватилась за фонарный столб и запрыгнула на перила, которых больше не существовало в мире мужчины.
— Взгляните! — крикнула Вера. — Ну же, взгляните!
Мужчина поднял взгляд и встал в ступор. Вера буквально парила.
— Мост цел! Ну же! Взгляните!
Она стала вновь бить по перилам, и звон с пустот доносился таким стройным, полётным, что мужчина засомневался.
Вера спустилась и молча положила молоток ему в руку. Вес инструмента, который он знал как свои пять пальцев, теперь ощущался иначе — не как орудие для вечного ремонта, а как печать, подтверждающая работу, которая уже сделана.
Он посмотрел на молоток, потом на мост, потом на Веру. В его глазах, полных «плывучей скорби», что-то дрогнуло. Это ещё не было покоем. Это было первым сомнением в собственном кошмаре. Кошмаре, который только что не выдержал проверки реальным, грубым, честным звоном железа.
А потом произошло то же самое, что и с первой аномалией. Тёплое свечение, обвив голову, высвободило её и мужчину. Они оказались вблизи того же моста, но который выглядел в глазах мужчины теперь иначе, полный надежд и удовлетворения, а в какой-то степени и осознания бессмысленных хлопот. Он побрёл домой, не замечая никого вокруг, ведь всё вокруг для заточенных ощущалось как песочный сон, рассыпающийся от запутанных мыслей.
Для Павла Петровича прошло всего несколько минут, он даже не успел докурить свою трубку. Вера, убедившись, что история повторилась и она высвободила, спасла заточенного человека, стала более уверенной и, без рассказов, без пауз, двинулась к машине.
Павел Петрович, захлопнув дверь, вновь стал расспрашивать Веру о случившемся. Вера кратко пояснила и, взяв анометр, стала искать аномалии.
Павел Петрович в этот миг задумался о том, что он не был бы готов вытащить кого-то, спасти, и даже воображал себе, что может с ним случиться нечто подобное.
***
Они проезжали самые разные места. После каждой разрешённой аномалией — именно так Вера называла её «разрешённой», а не как раньше «уничтоженной» — она всё больше опустошалась, точно горе человека забирало от неё по чуть-чуть, но и при всём при этом наполнялась надеждой, которая утренней росой стелилась на её сердце. Она словно что-то понимала, улавливала, что хотел сказать загадочный дирижабль. Корила за то, что осторожность ко всему лишила её всякой попытки пробовать, а если бы она раньше оказалась бы внутри аномалии, то сколько бы жизней смогла бы вытащить. Может, дирижабль — это время, думала она.
Машина скользила, оставляя позади шёпот дороги, которая бренчала и рокотала.
«Неужели все эти люди хотели этого? Или же просто подпали под чей-то взор, — продолжала Вера. — Дирижабль точно не хотел отпускать, время шло, и нужно было выбирать, делать свой ход, и не думать о том, к чему он приведёт».
Она посмотрела украдкой на Павла Петровича и задумалась о том, в чём же его петля, его разлад с самим собой?
Проезжая мимо наметившейся толпы, где слышен был гогот, возгласы, разгоравшийся конфликт, Вера подумала, готовы ли люди сделать свой выбор: угаснуть, потерять или же, наоборот, обрести, расцвести?
Посмотрев на часы, стрекочущие время, Вера едва слышно произнесла:
— Оно идёт, дышит, как все сопутствующие механизмы этого города. Оно чего-то ожидает и беспощадно бьёт в гон, точно требует сделать выбор.
Вера отпрянула от своих мыслей и вновь взглянула на анометр. Осталась последняя аномалия. Последняя заточенная душа.
Гоночный трек с куполообразной крышей металлических рам, балок и массивными стеклянными пластинами выглядывал из-под туманной завесы, дерзко терзая и скребя надвигающуюся густоту, пожирающую всё вокруг. Повсюду веял запах влаги, а кожа и одежда покрывались каплями растворившихся аномалий.
Внутри здания, прилегающего к треку, никого не было, всё было открыто для полной работы. Вера и Павел Петрович зашли внутрь. Ещё не было того самого сгустка, который копошил и кружил головы окружающим, была призрачная пелена с парящими пылинками внутри.
Павел Петрович подумал о том, что будет, когда он вернётся домой, он страшился этого, ведь здесь он мог сбежать от проблем. Он досадливо поправил воротник куртки, а затем уже представлял, как вновь начнёт кутить, уходить в запой и в целом находить кучу способов уйти от всего того, что происходит в его жизни, но что-то внутри бойкотировала его прежние мысли.
После стольких принятых решений Вера стала чувствовать себя более уверенно. Она ступила в следующую аномалию, даже не оглянувшись, будто уже зная наперёд, что всё разрешится и она осчастливит ещё одного человека. Но в этот раз как будто всё отличалось, и первое отличие заключалось в том, что, ступив в гущу, она тут же оказалась на трассе, где что-то так сильно гудело, что Вера даже закрыла уши и инстинктивно пригнулась, точно опасаясь чего-то приближающегося к ней.
Это была трасса, образующая кольцо, в центре которого был участок с высаженными цветами и дощатой лакированной лавочкой вблизи тополя. Вокруг трассы ничего не было, только обрыв, ведущий прямиком в темноту.
Слева, с воем, надвигалась чёрная, блестящая машина. Вера отпрыгнула, ударившись подбородком о землю, но боли не почувствовала. Она отползла к лавочке и замерла, наблюдая. Машина, проносясь по кругу, царапала асфальт, углубляя уже проложенные рвы. Машина не останавливалась. Она неслась так быстро, что водитель расплывался в мелькании, превращаясь в сгусток тени.
У Веры закружилась голова. Ей это напоминало те самые качели, в которых она также без остановки кружилась, ожидая, что мама придёт и остановит её.
Вера вскочила, ей пришла в голову мысль: а что, если она просто встанет посреди дороги? Он её задавит? Или попытается остановиться? Она вспоминала маму, которая так и не пришла за ней, и что, если этому человеку тоже нужен кто-то, кто возьмёт и остановит эту чёртову машину. Что, если ему нужен этот толчок, человек, который выхватит его из этого не разъезжающего круга, этой нескончаемой петли, в которой он крутится, забыв о конце. Это было слишком рискованно, но она всё же решилась и вышла на середину трассы.
Стоя там, она не знала, что будет, если машина её всё-таки собьёт, сможет ли она вернуться в свой мир или останется здесь навсегда. Машина неслась на полной скорости.
Вера напряглась и закрыла глаза, расставив руки в ширину. Свист, скрежет по асфальту приближался, как гонимый ураган. Ведя за собой звук, машина надвигалась и, увидев Веру, повернула слегка вправо, а затем выровняла изначальную траекторию и поехала дальше, даже не уменьшив скорость.
Вера разжала веки. Для неё запомнился только свист, режущий уши. «Он не остановился, а это значит, что я просто недостаточно была настырной в своих действиях, нужно больше, не дать ему развернуться, а затормозить, остановить эту гонку, которой нет конца», — подумала Вера.
За рулём сидел человек, застрявший в петле предательства. Визг шин заглушал внутренний крик. Круги сменяли друг друга, а вместе с ними — непонимание, перераставшее в ярость, затем в опустошение, и снова в ярость. Бесконечное движение не давало остановиться, задуматься, почувствовать боль. Оно оглушало, накачивало адреналином и отдавалось в висках гулом, въевшимся в самое нутро. Он даже не замечал Веру, улавливал движения, но старался их объезжать.
Вера пропустила ещё два круга. Перед глазами стояло одно и то же: бесконечно вращающиеся детские качели и шлейф платья уходящей матери. Она сама так и не сошла с тех качелей. Она не знала его историю, но чувствовала её отзвук в себе. Ей не нужны были слова. Нужно было остановить. Вырвать из петли.
Она и махала руками, и кидалась камнями — всё было без толку. А позже Вера пришла к тому, что было изначально: остановить машину собой, но на этот раз лечь прямо поперёк трассы.
Она так и сделала. Руки вытянула кверху и просто ждала, уже без какого-либо волнения, трепета внутри, а ждала приближающегося разрешения, даже если то закончится для неё поражением. Свирепый, плачущий гигант надвигался. Окружение замерло. Вера набрала грудью воздух и затаила дыхание.
Водитель внутри не различал то, что копошилось и вырисовывалось по сторонам, ведь то была масса, слепленная из окружающих объектов, но Веру, лежащую поперёк дороги, он заметил сразу. Водитель тут же стал искать варианты, как бы свернуть, уйти от препятствия, но их не было, повсюду преграды. В его горле пересохло, пальцы на руле играли симфонию, а нога судорожно толкалась в разные стороны.
Что же делать, думал он. Он не мог остановиться, для него это бы означало конец, рдеющую непредсказуемость.
— Я не устал! — проговаривал он всё сильнее. — Я могу ещё! Дальше! Быстрее! Только не останавливаться!
И он действительно мог: руки на руле и ноги на педалях делали всё сами, точно заели. Но в глубине души он уже не мог бороться с этим, он хотел покоя. Остановиться, выпрямиться, вдохнуть полной грудью свежего воздуха и жить дальше. Но нанесённая глубокая рана всё ещё не зажила полностью. Он терзал себя, суетился, в голове одна мысль беспорядочно сменяла другую.
И он с острым рвением и колкой дрожью повернул руль влево, снёс лавочку и влетел в дерево. Вера вскочила на ноги и тут же побежала к машине. Доски в щепку разлетелись по дороге. От удара в дерево крона тополя чуть обсыпалась, приземлившись на крышу машины. Капот машины был вдребезги разбит, стёкла выбиты, дверцы скручены, как комки ткани.
Машина замерла. Из дымящегося блока двери выполз, споткнувшись, человек. Не сгусток, а измождённый мужчина в потёртой куртке. Он смотрел на Веру не с благодарностью, а с ужасом и вопросом.
— Вы как? — взволнованно спросила Вера.
На удивление, на водителе не было особо сильных повреждений, лишь несколько кровоточащих ссадин.
— Как я? Вы спрашиваете, как я? — гневно прокричал мужчина. — Вы заставили меня остановиться!
— Ваша погоня окончена, — тихо сказала она, и её голос прозвучал так, будто она говорит это громко, в тишину своей собственной комнаты в два часа ночи. — Вы никого не догоните. И вам больше не нужно бежать.
Мужчина подошёл озадаченно к трассе и осмотрел её, увидел много шрамов, трещин. В голове всё ещё пробегал тот свист. Но в какой-то степени ему стало так легко на душе. Голова больше не гудела, и не было того ужасного въевшегося запаха бензина. Он признался себе, что всё-таки устал от этого и не мог больше кружить вокруг утраты. Он застыл, всё ещё смотря на трассу, которая стала такой безлюдной и тихой. Его больше там нет, а значит, этот путь пройден.
Он медленно повернулся к Вере. В его глазах уже не было ни ужаса, ни гнева — только усталость и тихое, недоумённое удивление.
— А вы… почему помогли? — тихо спросил он.
Вера посмотрела мимо него на пустую, израненную трассу. Ей вдруг показалось, что где-то вдалеке, в самом центре этого кольца, едва заметно раскачиваются пустые качели.
— Потому что я тоже долго ждала у дороги, — так же тихо ответила она. — Ждала, что кто-то придёт и остановит меня. Но в итоге поняла: иногда остановиться должен только ты сам. Просто… иногда для этого нужен кто-то, кто ляжет поперёк твоего пути.
Мужчина молча кивнул. Он, кажется, понял. Не её историю, а то, что это был акт сострадания, а не техника спасения.
Вера впервые за долгие годы почувствовала, как тишина в её душе перестала быть звуком пустоты и стала просто тишиной. Покоем.
Ореол. Свет. Высвобождение. И вот она вновь стоит на туманных улицах своего родного города. Вера вышла из аномалии. В ушах ещё стояла оглушительная тишина. Это был покой. Он наполнял её изнутри, тяжёлый и настоящий, как глоток воды после долгой жажды. «Время — движение, а движение — жизнь», — пронеслось в голове. Дирижабль словно извлекал тех, кто так и не смог опомниться, они были помехой в циферблате, той самой надоедливой каплей воды, прилипшей к стеклянному корпусу часов, тем препятствием на пути движения, но это была уже не мысль, а ощущение в каждой клетке. Она только что остановила чужую гонку и наконец сошла со своих собственных, вечно крутящихся качелей.
Она с кроткой улыбкой взяла Павла Петровича под локоть и двинулась к машине. Рабочий день окончен, как окончена и история с обидой внутри неё. Они на минуту остановились и вместе подняли головы вверх, дирижабль уплывал. Васильковый лик оставил лишь тонкий облачный след.
Для Веры город оживал, наполняясь цветом и звуком. Но Павел Петрович, казалось, видел в этом свете что-то своё. Он смотрел на толпящихся людей, выискивающих остатки чего-то уникального, вопиющего, шокирующего. Он, сам того не осознавая, начал видеть те самые петли и зацепки в обычной жизни, которые раньше замечал лишь на экране анометра. Он ещё не был готов лезть в чужие туманы, но его собственный внутренний цинизм дал первую, почти незаметную трещину. Мир перестал быть для него просто фоном для побега.
Вера шёпотом спросила:
— Что для вас есть его появление?
Павел Петрович, очарованно наблюдающий за остатками васильковых очертаний, произнёс:
— Попытка всё исправить. — И теперь в нём слышалось не отчаяние, а принятие правил этой странной игры, в которой они оказались игроками.
Воронеж вышел из тисков тумана, лучи солнца, цепляясь за дома, улицы, людей, озаряли их ярким светом, возвращая к жизни.