Лама давай, давай, открывая свой русско-русский словарь…
Когда я был маленьким и глупым тридцатилетним литератором, я был уверен, что задача критика – обличать автора, разбирать по косточкам его творения, скрупулёзно находить и вывешивать на всеобщее обозрение ошибки, лишь изредка снисходя до мелочной похвалы.
Ну знаете, когда тебя вроде похвалили, а всё равно чувствуешь себя оплёванным.
А всё потому, что самого себя я считал Бомбейским ферзём, лучшим из равных, на худой конец — равным из лучших. А на критику саркастически хмыкал, ибо оппонент просто не дорос, недопонял, да и в целом дебил.
Собственно, и теперь так считаю, где-то в глубине души, где-то очень глубоко. Но поскольку в собственном глазу я уже нащупал склад брёвен, хочется быть добрее и терпимее к людям.
Пять лет я не писал отзывов, обзоров, рецензий на книжки, но вот несколько месяцев как на столе у меня лежит творение Кирилла Воробьева и посматривает с укоризной. Типа: «Ну и чё ты?» А я чё, я ни чё.
Итак, книга, а точнее блокнот, о двадцати двух страницах с интригующим названием «19:32 САМИЗДАТ» и нескромным ограничителем рейтинга 18+. На тыльной стороне спряталась аннотация: «Сборник текстов, рассуждающих о том, что видел и испытывал автор. Все совпадения с реальностью случайны, все ощущения реальны, а жизнь будет прожита достойно».
Чувствуете? Автор уже играет с нами. Что-то прячется за цифрами, за декорацией обшарпанной стены, на которой название выведено маркером, за враньём о случайных совпадениях, реальности ощущений и планах на жизнь (а на мой вкус такой дисклеймер всегда враньё).
Что обещают нам обложка и аннотация? Город в его подъездном преломлении, иронию и рефлексию, возможно, толику позерства и позы в попытке объявить колючую искренность литературной игрой. Хотите упрекнуть меня в натягивании совы на глобус? Окай. Но птице вполне комфортно, видимо, это очень маленький глобус.
Пошли внутрь? Неа, сначала я обязан вас предупредить, что вам потребуется большая энциклопедия культурного кода (тома с 19 по 32), распаковщик сжатых смыслов и дешифратор очевидных неочевидностей. На худой конец сгодится поисковик и ИИ-переводчик. По-другому вы просто прочтёте какие-то стихи и ничегошеньки не поймёте.
А теперь пошли.
Истекая — иссякай.
Отсекая непреложное —
Вынь родное из подкожного.
От сухого до подножного,
Из пустого да в порожнее —
Самый русский исекай.
Ох, как остро автор чувствует нерв времени, как тонко и чувственно через метафору передаёт суть дрожания самого естества человеческого… «Девачки, я опять плачу». Как-то так сейчас пишут критические отзывы «настоящие» критики. Переливая белиберду из пустого в порожнее, насыпая в миску автора вкусной похвалы, а в глаза читателя — высокосветской пыли.
Забавно, что буквы я написал правильные, но редактор толстого журнала, например, попросил бы показать, а где я, собственно, это в шести строчках увидел.
Поищем вместе. Чем можно истекать? Потом, кровью, слезами, сроком годности (а что, сразу нет?), и чего это значит? Сложносочинённое состояние усталости, неверия, бессилия, гнева, тоски, в котором случается быть каждому.
Иссекать, вероятнее всего, предстоит мысли и отношение к жизни, откалывая от него непреложные, но обветшавшие со временем догматы (веры, ожидания других, мнимые обязанности, нравственные устои и прочие домокловы ножи). И резать нужно, пока броня, наращённая временем, не прорвётся и наружу не явится главное подкожное. Эдакая суть человечья.
И да, в нашей природе — перебирать воспоминания, мешая засохшие преданья детства с сиюминутной подножной мелочью, переливать из пустого в порожнее обиды и недомолвки и с тем проваливаться в портал (исекай) русского сплина.
Это если не вдаваться в подробности, аллегории и прочие синие занавески, иначе исходные шесть строчек превратятся в трактат на сорок страниц. Красота же? По мне да, но идём дальше.
В блокноте собраны стихотворения разных лет, даже если бы я не знал этого наверняка, считал бы из текстов.
После первого насыщенного стихотворения нас встречают вещи более рыхлые, за которые автору следовало бы наподдать, ткнув пальцем в сбои ритма и неряшливую общечеловеческую мораль текста. И да, я в целом не одобряю общего в стихах: общее всегда размытое и никакое. Задача художника — сделать общим своё подкожное, и поскольку оно таки есть и в этих работах, пусть и менее концентрированное, розги я пока отложу, но оставлю на виду.
Если ковырять «О песке и песнях», «Тертых калачей», «Око тайфуна» и «Ангелов пулемётчиков», можно накопить пару-тройку сундуков поисков божественного в бытовом, бытоборчества и душевных страданий, но компас человечества давно не указывает на Бога, и я не могу однозначно сказать, что досточтимый автор нашел что-то новое в этих стихах.
Если говорить о нём по-взрослому, а иначе было бы неправильно и оскорбительно, эти стихи можно назвать хорошими, но, увы, не лучшими.
Прошу учесть, что поэзия субъективна. Возможно, на вас катарсис снизойдет именно здесь, потому что автор попадёт на оголённый нерв; в конце концов, время срывает с нас кожу в разных местах, индивидуальный подход и всё такое.
Мне же очень нравится «Письмо к Герде», например. Здесь автор перемещается на позиции Кая, которого похитила не Снежная Королева (их он ниспровергает до узнаваемого и потому страшного образа), но нечто более неодолимое и могучее. Что? А вот сами для себя выясняйте.
Знаешь, Герда, здесь люди боятся смерти.
Хотя я бы навскидку назвал страшилки покруче.
За это спасибо. Не ново, но попало в самую десяточку, как и общий символизм стихотворения и смысл. Я вижу здесь историю расчеловечивания человечным. То самое состояние, когда благополучность и устроенность ломают внутреннюю суть человека, превращая его в скуфа/тётку с коровьим взглядом. Короче, забористая жуть в сказочной обёртке.
Дальше больше. «Jedi» – просто песня! И не потому, что впервые я услышал его как раз положенным на музыку в неповторимом авторском прочтении. А потому что сложная простота и потрясающая айсберговость.
Ты научилась работать с красками.
Я научился не быть джедаем.
Сравните масштаб свершений, а потом распробуйте трагедию, вытекающую из него. О любви можно писать по-разному: можно рассказывать про розовых пони и пламенеющие сердца, можно натаскивать подернутые пеплом угли, а можно и вот так, через мятые флаги и лица.
А ещё оно прилипчивое, что твой репей. Особенно если вы слышали песенный вариант. С тех пор, как я открыл блокнот ради рецензии, нет-нет, да и пропоётся в голове первый катрен.
«На выходе из театра “Молния”» – очередной ребус, собранный из иронии, рефлексии и самоуничижения. Причём игра начинается с вешалки, то есть с названия. Молнию – символ озарения, символично размещенную в названии страны грёз (кинотеатра), можно трактовать как продолжение общей темы книги. Автор, просматривая хроники собственной жизни, поймал инсайд и записал его.
Эксгибиционизм деепричастий
Синонимичен исповеди в церкви,
Рифмуется со скважиной в камине,
В которую подглядываешь сам.
Твои постмодернизменные страсти
Иструтся в пыль, скукожатся, померкнут,
Когда придурковатый Буратино
Полезет к нарисованным кострам.
С русского на русский я переведу это примерно так: поэзия, подобно разговору с Богом; заглядывая в себя, ты открываешься, оставляя душу в беззащитной наготе. То малое, что ты можешь или решаешься показать, огромно для тебя, а потому непременно оборачивается стыдом и беспомощностью перед лицом праздной и жестокой публики.
И потому написано стихотворение намеренно сложно, в том самом постмодерне, над которым иронизирует автор. Потому что пустить подглядывать в замочную скважину самого себя кого попало — ужас-ужасный. На это имеет право только тот, кто продерётся сквозь код.
К слову, это стихотворение может служить ключом ко всей книге. Автор призывает имеющих уши — слышать, имеющих глаза – видеть, имеющих сердце – чувствовать, отделяя своих и чужих игрой слов, культурным кодом и сложными образами.
Потому что иначе: бисер и свиньи…
По большому счёту, я могу и не угадать. Но это не имеет значения, потому что я для себя дописал именно такие смыслы у себя в голове.
Лоукостер, лоукостер,
забери меня на остров
бытового холокоста
и тактических инцестов.
Новый ребус, новый квест, но тема та же. Она становится чуть обширнее, чуть страшнее, чуть глубже. Это мотив из «письма Герде», моя песня о главном, записанная другим автором. Тактические инцесты и бытовой холокост напугают стандартного редактора до икоты. «Вы что? Такое нельзя!» Можно! Нужно только смотреть на смыслы, а не на слова.
Тактические инцесты? Связь между родственными душами во имя выживания в бытовом болоте считается? Или это про бесконечный круг одних и тех же лиц, с которыми мы становимся ближе, чем роднёй, под давлением общественных устоев? Или и то, и другое, и даже без хлеба?
Это только первые строки, а весь текст такой. Прекрасный, выверенный, колючий и ядовитый, как морской ёж. Я предупредил, но вы же всё равно наступите на него при первой возможности, да?
Это что-то на языке поэзии, про кровь чувств и осколочные ранения, ласкающие чужие души, ага.
Разбирать каждое стихотворение из книги — дурной тон. Это утомительно и вам, и мне, а кроме того, лишает вас возможности породить своё мнение без внешнего влияния. Но руки чешутся, что-то показать. А показывать есть что.
«Алейхем»
И лохам, и лихим — элохим. Или Хам —
Что-то в стиле непротивления злу бессилием.
И богам, и гойим — всеблагим по благам.
Облагает полугодичной зимой Россию.
Или
«В итоге — итого. И нечего тужить…»
Снаружи — не зима. Ни снега, ни дождей,
Снаружи — толкотня, беспутие и слякоть.
Я буду ждать весну, любить родных людей
И верить в то, что я ещё умею плакать.
И
«Para bellum»
Нагота эскапизма — в капище из бутылок…
А ещё
«"Лама Савахфани", и прочие или/или…»
И не то, чтобы "ужас-ужас", а просто ужас,
И не то, чтобы "мёртвый” мёртвый, а просто мёртвый.
По совести, можно показывать каждое стихотворение, снабжать пространным комментарием, вещать, как и почему отзывается и где искать правду-истину.
По той же совести можно ругать каждое стихотворение за разного калибра недочёты, постмодернистскую дикость, грозить пальцем за вкрапления мата и осуждать поэтический метод максимального сжатия смысла.
Но это значило бы стать тем самым придурковатым Буратино. За нарисованными кострами прячется человек. Прочитайте книгу, и вы увидите его нутро: он сам препарировал себя с тщанием патологоанатома, разложил по блюдечкам страхи, мечты, страсти, гнев, боль. Берите, поймите, если сможете и осмелитесь.
Что до меня, в чертогах разума теперь есть закуток в виде прокуренного подъезда, где на стене написано маркером "К. Воробьёв здесь был" и на ребите играет «Jedi».