История Первомая
В 1990 году Михаил Игнатьев в своей статье о Пасхе для Observer писал, что «светские общества так и не смогли предложить альтернативу религиозным ритуалам». По его словам, Французская революция «могла превратить подданных в граждан, написать “свобода, равенство и братство” на притолке каждой школы и оттеснить монастыри на периферию, но кроме 14 июля (дня взятия Бастилии) она не нанесла ущерба старому христианскому календарю».
Моя статья посвящена, пожалуй, единственному неоспоримому следу, отставленному светским движением в христианском и любом другом официальном календаре, празднику, отмечаемому к 1990 году не в одной и не двух, а в 107 странах. Более того, это событие установлено не властью правительств или завоевателей, а совершенно неофициальным движением бедных мужчин и женщин. Я говорю о Первомае, международном дне рабочего движения, столетие которого должно было отмечаться в 1990 году, поскольку он впервые был отмечен в 1890 году.
Фраза «должно было» хорошо подходит, поскольку кроме историков мало кто проявил большой интерес к этому юбилею даже среди социалистических партий, которые являются прямыми потомками тех, кто на съезде Второго Интернационала в 1889 году решили 1 мая 1990 провести по всему миру демонстрации в поддержку 8-часового рабочего дня. Это касается и партий, которые были представлены на том съезде. Эти партии Второго Интернационала или их потомки сегодня возглавляют правительства либо являются главной оппозицией почти повсюду в Европе к западу от региона «реального социализма». Можно было ожидать, что они проявят большую гордость или хотя бы большой интерес к своему прошлому.
Самая заметная реакция на 100-летия Первомая в Великобритания пришла со стороны сэра Джона Хакетта, бывшего генерала и главы колледжа Лондонского университета, который призвал к отмене Первомая, являющегося, по его мнению, советским изобретением. Поэтому он не должен был пережить падение международного коммунизма. Однако происхождение европейского весеннего Первомая противоположно большевизму или даже социал-демократии. Он восходит к политикам-антисоциалистам, которые, признавая, как глубоко корни Первомая проникли в почву западного рабочего класса, хотели противостоять привлекательности рабочих и социалистических движений, кооптируя этот праздник и превращая его во что-то другое. В апреле 1920 года более 40 французских парламентариев, все из которых не были социалистами, предложили следующее:
Этот праздник не должен содержать элементов зависти и ненависти [кодовое слово для классовой борьбы]. Все классы, если еще можно сказать, что классы существуют, и вся производительная энергия нации должны объединиться, вдохновленные одной и той же идеей и одним и тем же идеалом
До образования ЕС сильнее всего кооптировать Первомай пытались правые, а не левые. Гитлеровское правительство первым после СССР провозгласило первое мае официальным днем труда. А режим Виши маршала Петена объявил первое мая «Праздником труда и согласия», вдохновившись Первомаем во франкистской Испании, где Петен ранее был послом.
И действительно, Европейское экономическое сообщество (ЕЭС, предшественник Евросоюза), которое сделало Первомай официальным праздником, несмотря на мнение г-жи Тэтчер, состояло не из социалистических, а преимущественно антисоциалистических правительств. Объявление Первомая праздником на Западе было признанием необходимости примириться с традицией неофициальных маевок и способом отделить его от рабочих движений, классового сознания и классовой борьбы. Но как получилось, что эта традиция была настолько сильна, раз даже ее враги вроде Гитлера, Франко и Петена были вынуждены сохранить ее, уничтожив в своих странах социалистическое рабочее движение?
Быстрый подъем
Самая необычная особенность эволюции этого института заключалась в том, что она была непреднамеренной и незапланированной. В этом смысле это была не столько «изобретенная традиция» (важный термин для Хобсбаума, означает традицию, которая якобы очень стара, но на самом деле появилась довольно недавно — Красин), сколько внезапно прорывающаяся. Непосредственное происхождение Первомая не оспаривается. Это была резолюция, принятая одним из двух конкурирующих учредительных конгрессов Интернационала, — марксистским, — в Париже в июле 1889 года, в год столетия Французской революции. Делегаты требовали проведения одновременной международной демонстрации в поддержку 8-часового рабочего дня. А поскольку Американская федерация труда уже решила провести такую демонстрацию 1 мая 1890 года, был выбран именно этот день. По иронии судьбы в самих США Первомай так и не утвердился в качестве праздника во многом из-за того, что существовал официальный государственный День труда, который отмечают в первый понедельник сентября.
Ученые, естественно, исследовали происхождение этой резолюции и ее связь с более ранней историей борьбы за 8-часовой рабочий день в США и других странах, но эти вопросы нас здесь не касаются. Касается нас то, как резолюция отличалась от того, что произошло на самом деле. Отметим три факта касательно исходного предложения. Во-первых, призыв был к разовой международной демонстрации, о регулярном ежегодном мероприятии не было и речи. Во-вторых, не было никаких предположений о том, что это должно быть особенно праздничное или ритуальное событие, хотя рабочие движения всех стран были уполномочены «проводить эти демонстрации согласно ситуации в их стране».
Это в первую очередь касалась немецкой социал-демократической партии, которая в то время была запрещена в соответствии с «Исключительным законом против социалистов» Бисмарка. Наконец, нет никаких признаков того, что эта резолюция считалась сколько-нибудь важной в то время. Напротив, в сообщениях прессы это едва упоминается, если вообще упоминается, и, за одним исключением (как ни странно, в буржуазной газете), без предполагаемой даты. Даже официальный отчет Конгресса, опубликованный Германской социал-демократической партией, просто упоминает авторов резолюции и печатает ее текст без каких-либо комментариев. Короче говоря, как вспоминал Эдуард Вайян, один из наиболее видных и политически чувствительных делегатов Конгресса, несколько лет спустя: «Кто мог предсказать быстрый подъем Первомая?»
Этот быстрый подъем и институционализация, безусловно, были обусловлены необычайным успехом первых майских демонстраций 1890 года, по крайней мере в Европе к западу от Российской империи и Балкан. Социалисты выбрали подходящий момент, чтобы основать Интернационал. Первый майский день совпал с триумфальным ростом силы и уверенности рабочего движения. Приведем лишь два знаковых примера: необычайный подъем нового юнионизма в Британии, последовавший за забастовкой в лондонском доке в 1889 году, и социалистическая победа в Германии, где Рейхстаг отказался от продления антисоциалистического закона Бисмарка в январе 1890 года, в результате чего уже через месяц Социал-демократическая партия удвоила количество своих голосов на всеобщих выборах и набрала чуть менее 20% от общего числа голосов.
И все же степень, в которой рабочие приняли участие в этих собраниях, поразила тех, кто призывал к ним, особенно митинг 300 000 человек, которые заполнили Гайд-парк в Лондоне, что стало самой массовой демонстрацией того времени. И хотя все социалистические партии и организации организовывали обычные собрания, только некоторые из них осознали весь потенциал события и вложили в него все усилия с самого начала. Австрийская социал-демократическая партия была исключительной в этом смысле, в результате чего, как заметил Фредерик Энгельс несколько недель спустя, «на континенте это была Австрия, а в Австрии Вена, которая праздновала этот день самым великолепным и подходящим способом».
В самом деле, в некоторых странах местные партии и движения, как это часто бывает у левых, не смогли полностью посвятить себя подготовке из-за внутренних разногласий или споров о форме проведения демонстраций (мы вернемся в этому ниже), либо из-за простой осторожности. Перед лицом крайне нервной, даже иногда истеричной реакции правительств, представителей среднего класса и работодателей, которые угрожали полицейским репрессиям и преследованиями, ответственные социалистические лидеры часто предпочитали избегать чрезмерно провокационных форм конфронтации. Это было особенно заметно в Германии, где запрет на партию был только что отменен после одиннадцати лет нелегального положения. «У нас есть все основания держать массы под контролем на демонстрации первого мая», - написал лидер партии Август Бебель Энгельсу. «Мы должны избегать конфликтов». И Энгельс согласился.
Важнейшим вопросом было то, следует ли просить рабочих идти на демонстрацию в рабочее время, то есть объявить забастовку, поскольку в 1890 году первое мая выпало на четверг. По сути, осторожные партии и сильные авторитетные профсоюзы, если только они сознательно не хотели начать забастовку, как это было в случае Американской федерации труда, не понимали, почему они должны идти на такой риск ради символического жеста. Поэтому они предпочли провести демонстрации в первое воскресенье мая, а не в первый день месяца. Такое решение было принято в Великобритании, где маевку устроили 4 мая.
Так же решили и немцы, хотя на практике в итоге возобладало первое мая. Этот вопрос официально обсуждали на Брюссельском международном социалистическом конгрессе 1891 года, где британцы и немцы выступили против французов и австрийцев и первые потерпели поражение при голосовании. Эта проблема, как и многие другие аспекты Первомая, была случайным побочным продуктом выбора даты. В первоначальном решении вообще ничего не говорилось о прекращении работы. Проблема возникла просто потому, что первый майский день пришелся на будний день, к внезапному удивлению организаторов.
Осторожность говорила одно, но Первомай стал результатом выбора в пользу символического, а не практического. Именно акт символической остановки работы превратил Первомай в нечто большее, чем просто в еще одну демонстрацию или еще один памятный день. Именно в тех городах и странах, где партии, даже несмотря на противодействие нерешительных профсоюзов, настаивали на символической забастовке, Первомай стал центральной частью жизни рабочего класса и его идентичности, в отличие от той же Британии, несмотря на ее блестящее начало. Отказ от работы был одновременно утверждением власти рабочего класса, — фактически, наиболее существенным утверждением этой власти, — и сущностью свободы, а именно не принуждением к труду в поте лица, а выбором того, что делать в компании семьи и друзей. Таким образом, это было и проявлением классовой идентичности, и классовой борьбы, и праздником: своего рода проблеск того, какой хорошей будет жизнь после освобождения труда. И, конечно же, в условиях 1890 года это был также праздник победы, круг почета победителя вокруг стадиона. С Первомаем были связаны сильные эмоции и надежды.
Формализация
Именно это понял Виктор Адлер, когда вопреки советам социал-демократической партии Германии он настаивал на том, что австрийская партия должна спровоцировать именно то противостояние, которого Бебель так хотел избежать. Как и Бебель, он осознавал настроение эйфории, массового обращения, почти мессианского ожидания, которое охватило столь многих рабочих в это время. «Выборы повернули головы менее политически образованных [geschult] масс. Они верят, что стоит им только чего-то захотеть, и все может быть достигнуто», — считал Бебель.
В отличие от Бебеля, Адлеру только предстояло мобилизовать эти настроения, чтобы создать массовую партию из горстки активистов и растущей симпатии со стороны рабочих. Более того, в отличие от немцев, австрийские рабочие еще не имели права голоса. Поэтому силу движения нельзя было замерить электорально. Опять же, скандинавы поняли мобилизующий потенциал прямого действия, когда после первого мая они проголосовали за повторение демонстрации в 1891 году, «особенно если она будет сочетаться с прекращением работы, а не с простым выражением мнения». Сам Интернационал придерживался той же точки зрения, когда в 1891 году он проголосовал (против британских и немецких делегатов) провести демонстрацию 1 мая и «прекратить работу там, где это возможно».
Это не означало, что международное движение призвало к всеобщей забастовке как таковой, поскольку при всех безграничных ожиданиях на данный момент организованные рабочие на практике осознавали как свою силу, так и свою слабость. Должны ли люди бастовать в первомайский день или просто выйти в отгул ради демонстрации? Этот вопрос широко обсуждался в пабах и барах пролетарского Гамбурга, по словам полицейских в штатском, засланных Сенатом для подслушивания за рабочими в этом «красном» городе. Понятно, что многие рабочие не смогут пойти даже если захотят. Например, железнодорожники Копенгагена отправили телеграмму в первый майский день, которая была зачитана на митинге:
Поскольку мы не можем присутствовать на собрании из-за давления со стороны тех, кто находится у власти, мы не будем опускать руки и поддержим требования о 8-часовом рабочем дне
Но там, где работодатели знали, что их работники сильно и твердо преданы делу, они часто молчаливо соглашались с днем простоя. Так часто случалось в Австрии, где несмотря на четкое указание Министерства внутренних дел о том, что шествия были запрещены, а выходной не разрешался вдобавок к формальному решению работодателей не считать первое мая выходным днем, — а иногда даже замене дня до первого мая выходным днем, — государственный завод вооружений в Штайре, в Верхней Австрии, закрылся на Первомай 1890 года и закрывался каждый последующий год. В любом случае, достаточное количество рабочих вышло в достаточном количестве стран, чтобы этот день перестал быть рабочим. В конце концов, в Копенгагене около 40% городских рабочих пришли на демонстрацию в 1890 году.
Учитывая этот примечательный и зачастую неожиданный успех первого Первомая, было логичным требовать повторной демонстрации. Как мы уже видели, объединенные скандинавские движения просили об этом летом 1890 года, как и испанцы. К концу года основная масса европейских партий последовала их примеру. Первыми предложили сделать Первомай регулярным ежегодным событием социалисты Тулузы, приняв резолюцию об этом в 1890, а год спустя их примеру последовал и Брюссельский конгресс Интернационала.
Но помимо воззвания к ежегодной первомайской демонстрации «в поддержку 8-часового рабочего дня и утверждения классовой борьбы», Интернационал также добавил еще две важные вещи.
Помимо требования 8-часового рабочего дня была включено требование принятия трудового законодательства и борьбы с войной. Хотя это и впредь было официальной частью Первомайской повестки, сам по себе лозунг о мире не был действительно интегрирован в народную традицию празднования Первомая, за исключением того, что укрепил международный характер этого события. Тем не менее, в дополнение к расширению программного содержания демонстрации, резолюция включала еще одно новшество: в нем говорилось о «праздновании» Первомая. Движение официально стало признавать его не только политическим событием, но и праздником.
Опять же, это не было частью первоначального плана. Напротив, воинствующее крыло движения и анархисты яро выступали против идеи праздников на идеологических основаниях. Первомай был днем борьбы. Анархисты предпочли бы, чтобы вместо отнятого у капиталистов отдыха на один день, это была бы великая всеобщая забастовка, которая свергнет всю систему. Как это часто бывает, самые воинствующие революционеры мрачно смотрели на классовую борьбу, что подтверждает иконография черных и серых масс, освященных красным флагом.
Анархисты предпочитали рассматривать Первомай как день поминовения мучеников — чикагских мучеников 1886 года, «день скорби, а не праздник», и где они были влиятельны, как в Испании, Южной Америке и Италии, мученический аспект Первомая фактически стал частью этого дня. Торты и эль не были частью революционного плана. Фактически, как показывает недавнее исследование анархистского Первомая в Барселоне, анархисты отказывались отмечать его и даже называть его «Днем труда», что стало одной из характерных для него черт до провозглашения Республики. К черту символические действия: либо мировая революция, либо ничего! Некоторые анархисты даже отказались поощрять майскую забастовку на том основании, что все, что фактически не инициировало революцию, на деле является лишь очередным реформистским развлечением. Во Франции революционная синдикалистская Всеобщая конфедерация труда стала участвовать в маевках только после окончания Первой мировой войны.
Лидеры Второго Интернационала вполне могли поощрять превращение Первомая в праздник, поскольку они, безусловно, хотели избежать анархистской тактики конфронтации и, естественно, также поддерживали расширение основы для демонстраций. Но идея классового выходного дня, как для борьбы, так и для приятного времяпрепровождения, определенно не пришла им в голову. Откуда же это взялось?
Праздник
Первоначально выбор даты почти наверняка играл решающую роль. Весенние праздники глубоко укоренились в ритуальном цикле года в умеренном северном полушарии, и действительно, сам май месяц символизирует обновление природы. В Швеции, например, первое мая было уже давней традицией, почти выходным днем. Это, между прочим, было одной из проблем празднования холодных Первомайских дней в воинствующей Австралии. Из богатого иконографического и литературного материала, имеющегося в нашем распоряжении, который был предоставлен в последние годы, совершенно очевидно, что природа, растения и, прежде всего, цветы были символом этого события. Самые простые сельские собрания, такие как собрание 1890 года в деревне в австрийской Штирии, были отмечены не транспарантами, а украшенными цветами досками, а также живой музыкой. На очаровательной фотографии более позднего провинциального Первомая, также в Австрии, показаны социал-демократические рабочие-велосипедисты, мужчины и женщины с колесами и рулями, увитыми цветами, и украшенный цветами маленький ребенок в детском кресле между двумя велосипедами.
Цветами украшены и портреты семерых австрийских делегатов на Международном конгрессе 1889 года, которые несли на первомайской демонстрации в Вене. Цветы проникают даже в воинственные мифы. Во Франции расстрел рабочей демонстрации в Фурми в 1891, в результате которого погибло 10 человек был символизирован 18-летней Марией Блондо, которая танцевала во главе 200 девушек и парней, размахивая ветвью цветущего боярышника, который ее жених дал ей, пока войска не застрелили ее.
Две майские традиции явно сливаются в этом образе. Но откуда цветы? Первоначально, как предполагает ветвь боярышника, чьи цвета, напоминают о весне, а не о политике, даже несмотря на то, что движение вскоре придет к цветам своего собственного цвета: розы, маки и, прежде всего, красные гвоздики. Тем не менее, национальные стили различаются. Цветы и другие символы растущего роста, молодости, обновления и надежды, а именно молодые женщины, занимают центральное место. Не случайно многие символы Первомая принадлежат кисти Уолтера Крейна - особенно знаменитая молодая женщины во фригийском колпаке, окруженная цветочными венками. Британское социалистическое движение было небольшим и не таким уж важным. Его маевки, после первых нескольких лет, были незначительными. Однако благодаря Уильяму Моррису, Крэйну и движению декоративно-прикладного искусства, вдохновителям самого влиятельного «нового искусства» или арт нуво, того времени, оно нашло точное выражение для духа времени. Британское иконографическое влияние - не последнее свидетельство интернационализма Первомая.
Фактически, идея публичного праздника или праздника труда возникла, опять же, спонтанно и почти сразу - несомненно, этому способствовал тот факт, что в немецком языке слово feiern может означать как «не работающий», так и «формально празднующий». Заметим, что в Англии в первой половине века слово «играющий» было синонимично слову «бастующий». В любом случае казалось логичным в тот день, когда люди держались подальше от работы, дополнить утренние политические встречи и шествия разговорами и развлечением, тем более что роль трактиров и ресторанов как мест встречи для движения была так важна. Мытари и трактирщики были среди социалистических активистов во многих странах.
Важно упомянуть еще одно важное следствие. В отличие от политики, которая в те времена была «мужским делом», на праздники приходили женщины и дети. И визуальные, и литературные источники с самого начала демонстрируют присутствие и участие женщин в первомайском празднике. В Испании маевка привлекала рабочих, которые не были политически социалистами, во многом потому, что оно не ограничивалось мужчинами, а принадлежало семьям, что делало его подлинным классовым проявлением.
Рабочая Пасха
Практически все обычные праздники в Европе до этого времени были религиозными, за исключением Великобритании, где Первомай стал одним из государственных праздников. Первомай разделял с христианскими праздниками стремление к универсальности или, с точки зрения труда, интернационализма. Эта универсальность глубоко впечатлила участников и добавила дню привлекательности. Многочисленные майские плакаты, зачастую изготавливаемые прямо на улицах, являются столь ценным источником иконографии и культурной истории этого события. В одной только дофашистской Италии сохранилось больше 300 экземпляров таких плакатов. Первый майский журнал из Болоньи в 1891 году содержит не менее четырех статей, посвященных универсальности этого дня. И, конечно же, аналогия с Пасхой или Днем святой Троицы показалась такой же очевидной, как и с весенними народными праздниками.
Итальянские социалисты, прекрасно осознавая стихийную привлекательность этого праздника для религиозного и неграмотного населения, как минимум, с 1892 начали называть Первомай «Рабочей Пасхой», и такие аналогии стали распространенными и в других странах во второй половине 1890-х годов. Легко понять почему. Сходство нового социалистического движения с религиозным движением, даже в первые бурные годы Первого мая, с движением религиозного возрождения и мессианскими ожиданиями было очевидным.
В каком-то смысле верна и аналогия первых лидеров, активистов и пропагандистов со священством и проповедниками. На одной листовки из Шарлеруа, Бельгия в 1898, описано не что иное как майская проповедь. Она была составлена или от имени десяти депутатов и сенаторов Бельгийской рабочей партии, несомненных атеистов, под совместными эпиграфами «Рабочие всех стран объединяйтесь» (Карл Маркс) и «Любите друг друга» (Иисус). Небольшая цитата, чтобы понять настрой:
Это час весны и праздника, когда вечная Эволюция природы сияет в своей славе. Как природа, наполнитесь надеждой и приготовьтесь к Новой жизни.
После нескольких отрывков морального наставления («Проявляй чувство собственного достоинства: остерегайся алкоголя и страстей, которые ведут к вырождению») и социалистического ободрения, листовка завершается пассажем тысячелетней надежды:
Скоро границы исчезнут! Скоро придет конец войнам и армиям! Каждый раз, когда вы практикуете социалистические добродетели Солидарности и Любви, вы приближаете это будущее. И тогда в мире и радости возникнет мир, в котором победит социализм, как только правильно будет понято, что социальный долг всех людей требует всестороннего развития каждого.
Тем не менее суть нового рабочего движения заключалась не в том, что это была вера, которая повторяла тон и стиль религиозного дискурса, а в том, что религиозная модель так слабо влияла даже в странах, где массы были глубоко религиозными и зависимыми от церкви. Более того, между старой и новой верой было мало сходства, за исключением тех случаев, когда протестантизм принимал форму неофициальной и неявно оппозиционной секты, как это было в Англии. Социалистический труд был воинственно светским, антирелигиозным движением, которое массово обращало набожные массы.
Это также легко понять. Социализм и рабочее движение обращались к мужчинам и женщинам, и для них как для нового сознательного класса не было места в традиционной доктрине церкви, особенно, католической. Действительно, существовали поселения «посторонних» по роду занятий, как в горнодобывающих, протоиндустриальных или фабричных деревнях, либо по этническому происхождению (вроде албанцев в «красной» деревне Пьяна-дельи-Альбанези на Сицилии), объединенные каким-то другим критерием, который разделял их коллективно от общества в целом. Там рабочее движение может функционировать как сообщество, перенимая многие старые деревенские практики, ранее монополизированные религией.
Однако это было необычно. На самом деле главная причина огромного успеха Первомая заключалась в том, что он рассматривался как единственный праздник, связанный исключительно с рабочим классом как таковым, не делившийся ни с кем другим и рожденный действиями самих рабочих. Более того: это был день, когда те, кто обычно был невидим, были выставлены на всеобщее обозрение и, по крайней мере, на один день, захватывали официальное пространство правителей и общества. В этом смысле торжественное мероприятия шахтеров, из которых до нас дошли марши шахтеров Дарема, предвосхитили Первомай, но в только для одной отрасли, а не всего рабочего класса. В этом смысле единственной связью между Первомаем и традиционной религией было требование равных прав. «У священников есть свои праздники, — было написано на плакате в мае 1891 года в Вогере в долине реки По, — у умеренных есть свои праздники. Как и у демократов. Первое мая — это праздник рабочих всего мира».
Новый мир
Но есть еще одна вещь, которая отличала рабочее движение от религии. Его ключевым словом было «новое» как в «Die Neue Zeit» («Новые времена»), названии марксистсткого теоретического журнала Каутского, как в австрийской рабочей песне, ассоциируемой с Первомаем, чей рефрен звучит так: «Mit uns zieht die neue Zeit», «новые времена наступают вместе с нами». Как показывает скандинавский и австрийский опыт, социализм часто появлялся в сельской местности и провинциальных городах вместе с железными дорогами, с теми, кто их строил и укомплектовывал, а также с новыми идеями и новыми временами, которые они несли. В отличие от других государственных праздников, в том числе большинства ритуальных дат рабочего движения, Первомай не чтил ничью память, за исключением его анархистского варианта, связанного с митингом анархистов в Чикаго в 1886 году. Речь шла только о будущем, которое, в отличие от прошлого, не имело ничего для пролетариата, кроме плохих воспоминаний. Не случайно в «Интернационале» есть строчка «Du passé faisons table rase», или «весь мир насилья мы разрушим до основанья» в русском переводе. В отличие от традиционной религии, рабочее движение предлагало не награды после смерти, а новый Иерусалим на этой земле.
Первомайская иконография, которая очень быстро разработала собственные образы и символику, полностью ориентирована на будущее. То, что принесет будущее, было не совсем ясно кроме того, что все будет хорошо и будущее обязательно наступит. К счастью для успеха Первомая, хотя бы один путь в будущее превратил это событие в нечто большее, чем демонстрация и праздник. В 1890 году избирательная демократия в Европе все еще была крайне редкой, и требование всеобщего избирательного права было легко добавлено к требованию восьмичасового дня и других первомайских лозунгов. Любопытно, что требование избирательного права, хотя оно стало неотъемлемой частью Первомая в Австрии, Бельгии, Скандинавии, Италии и в других местах, пока оно не было достигнуто, никогда не было частью его официозного международного содержания, такого как 8-часовой день и позже мир. Тем не менее, там, где оно было применимо, это требование стало неотъемлемой частью события и значительно увеличило его значение.
Фактически, практика организации или угрозы всеобщих забастовок ради всеобщего избирательного права, которая с некоторым успехом развивалась в Бельгии, Швеции и Австрии помогала объединять партии и профсоюзы, возникла из символических первомайских забастовок. Первая такая забастовка была начата бельгийскими шахтерами 1 мая 1891 года. С другой стороны, профсоюзы гораздо больше волновал лозунг шведского Первомая «короче часы и выше зарплата», чем любым другим темы этого дня. Были времена, как в Италии, когда они концентрировались на экономических требованиях, оставляя демократию другим. Большие успехи рабочего движения, включая его эффективную борьбу за демократию, не были основаны на узких экономических интересах.
Демократия была, конечно, центральной темой для социалистических рабочих движений. Она было не только важна для их прогресса, но и неотделимо от них. Первая маевка в Германии был отмечена мемориальной доской, на которой Карл Маркс был изображен с одной стороны, а Статуя Свободы - с другой. На австрийском первомайском печатном издании 1891 года Маркс, держащий «Капитал», указывает через море на один из тех романтических островов, знакомых современникам по картинам средиземноморского характера, за которыми поднимается первомайское солнце, которое должно было стать самым продолжительным и мощным символом будущего. Его лучи несут лозунги Французской революции: Свобода, Равенство, Братство, которые встречаются на многих значках и памятных знаках в начале мая. Маркса окружают рабочие, по-видимому, готовые управлять флотом кораблей, которые должны отплыть на остров. А на парусах кораблей написано: «Всеобщее и прямое избирательное право, 8-часовой рабочий день и Защита рабочих». Это была оригинальная традиция Первомая.
Эта традиция возникла с необычайной быстротой - в течение двух или трех лет - посредством любопытного симбиоза между лозунгами социалистических лидеров и их часто спонтанным толкованием активистами и рядовыми рабочими. Первомай сформировался в те первые несколько чудесных лет внезапного расцвета массовых рабочих движений и партий, когда каждый день приносил видимый рост, когда само существование таких движений, само утверждение класса казалось гарантией будущего триумфа. Более того: это казалось признаком неизбежного триумфа, когда ворота нового мира распахнутся перед рабочим классом.
Однако тысячелетие так и не наступило и Первомай, как и многое другое в рабочем движении, был упорядочен и институционализирован, хотя в более поздние годы после великой борьбы и великах побед к нам вернулось что-то из старого расцвета надежды и триумфа. Мы можем видеть это в безумных футуристических Первомаях ранней русской революции и почти повсюду в Европе в 1919-20 годах, когда первоначальный лозунг 8-часового дня был фактически достигнут во многих странах. Мы можем видеть это в Первомаях раннего Народного фронта во Франции в 1935 и 1936 годах и в странах Европы, освобожденных от оккупации после разгрома фашизма. Тем не менее, в большинстве стран массовых социалистических рабочих движений, Первомай был рутинизирован еще до 1914 года.
Любопытно, что именно в этот период рутинизации он приобрел свою ритуальную сторону. Как отметил один итальянский историк, когда 1 мая перестало восприниматься как непосредственный предшественник великой трансформации, оно стало «коллективным обрядом, требующим своих собственных литургий и божеств». Эти божества обычно изображаются как молодые женщины с распущенными волосами и в свободные костюмы, указывающие путь к восходящему солнцу, толпам мужчин и женщин. Были ли это Свобода или Весна, Молодость или Надежда, Рассвет с розовыми пальцами или все они вместе? Кто знает? В иконографическом плане она не имеет универсальной характеристики, кроме юности, поскольку даже фригийский колпак, который довольно распространен, как и традиционные атрибуты Свобода, не всегда можно найти.
Мы можем проследить эту ритуализацию дня по цветам, которые, как мы видели, присутствуют с самого начала, но становятся более официозными к концу столетия. Примерно с 1900 года в Италии и империи Габсбургов красная гвоздика приобрела свой официальный статус и ее символизм был специально объяснен в талантливой брошюре из Флоренции, названной в его честь. (Красная гвоздика появлялась на Первомай до Первой мировой войны.) Красная роза стала официальной в 1911-12. И, к несчастью непримиримых революционеров, совершенно неполитический ландыш начал появляться на маевках в начале 1900-х годов, пока не стал одним из обычных символов Первомая.
Тем не менее, великая эра Первомая не закончилась, хотя они оставались как законными, то есть способными вывести большие массы на улицу, так и неофициальными. Но как только они становились официальным праздником или, что еще хуже, навязывались правительством, его характер неизбежно менялся. А поскольку общественная массовая мобилизация была сутью Первомая, они не могли противостоять незаконности, даже несмотря на то, что социалисты (позднее коммунисты) Пьяна-дельи-Альбанези гордились тем, что даже в черные дни фашизма, каждое 1 мая они отправляли несколько человек на горный перевал, на котором местный апостол социализма обратился к ним в 1893 году, сейчас это место называют скалой доктора Барбато.
Первомай, конечно, не утратил своих старых характеристик везде. Тем не менее, даже там, где это не связано с падением старых режимов, вроде бывшего СССР и в Восточной Европе, не будет преувеличением слова о том, что для большинства людей даже в рабочем движении слово Первомай больше напоминает прошлое, чем настоящее. Общество, породившее Первомай, изменилось. Насколько важны сегодня те небольшие пролетарские деревенские общины, которые помнят старые итальянцы? «Мы прошли вокруг деревни. Потом была публичная трапеза. Там были все члены партии и все, кто хотел прийти».
Что произошло в промышленно развитом мире с теми, кто в 1890-х годах все еще мог узнать себя в «Интернационале»: «Вставай, проклятьем заклейменный!» Как сказала одна пожилая итальянка в 1980 году, вспоминая Первомай 1920 года:
Я несла флаг как двенадцатилетний работник текстильной промышленности, только что начавший работать на фабрике: «В настоящее время все, кто идут на работу, — это все дамы и господа, они получают все, что просят.
Что случилось с духом этих первомайских проповедей об уверенности в будущем, о вере в путь разума и прогресса? «Обучайтесь! Школы и курсы, книги и газеты — инструменты свободы! Испейте из источника науки и искусства: тогда вы станете достаточно сильным, чтобы добиться справедливости». Что случилось с коллективной мечтой построить Иерусалим на нашей зеленой и плодородной земле?
И все же, если Первомай становится всего лишь еще одним праздников, я процитирую французскую рекламу, когда не нужно принимать транквилизатор, потому что не нужно работать, он остается праздником особого рода. Возможно, он больше не может считаться «праздником вне всех календарей», поскольку в Европе во все календари он вошел. Фактически он является выходным днем чаще всех остальных, за исключением 1 января и 25 декабря. Он был сформирован самими безликими трудящимися, которые через него признавали себя, независимо от рода занятий, языка и даже национальности, как единый класс, решая один раз в год сознательно не работать: пренебрегать моральным, политическим и экономическим принуждением трудиться. Как сказал Виктор Адлер в 1893 году: «Это чувство Первомая, отдыха от работы, которого боятся наши враги. Это то, что они считают революционным».
Историк интересуется этим случаем по ряду причин. С одной стороны, это важно, потому что помогает объяснить, почему Маркс стал настолько влиятельным в рабочем движении, состоящем из мужчин и женщин, которые раньше не слышали о нем, но признавали его призыв осознать себя как класс и организоваться как таковой. С другой стороны это важно, потому что оно демонстрирует историческую силу мыслей и чувств простых людей и показывает, как мужчины и женщины, будучи по одиночке бессильны и немы, могут, тем не менее, оставить свой след в истории.
Но прежде всего это для многих из нас, историков и не только, очень трогательное время, потому что оно представляет то, что немецкий философ Эрнст Блох назвал (и подробно изложил в двух громоздких томах) «принцип надежды»: надежды на лучшее будущее в лучшем мире. Если никто не вспомнил об этом в 1990 году, историки должны были это сделать.
Оригинал: Tribune
Автор: Эрик Хобсбаум
Перевел: Ян Веселов
P. S. Подписывайтесь на наш канал в Телеграмме. Если Вы хотите поблагодарить и материально простимулировать авторов канала, у нас есть Яндекс кошелёк для пожертвований.