Как массовая политика положила конец рабству

В середине 19 века Соединенные штаты Америки были самым большим, сильным и богатым рабовладельческим обществом в современной истории. К 1860 году почти 4 млн рабов, совокупная стоимость которых равнялась 3 млрд долларов, производили сельскохозяйственную продукцию, на долю которой приходилось более половины мирового экспорта Америки. США были не единственным рабовладельческим обществом того времени, экономики Бразилии и Кубы, основанные на рабском труде, также процветали, но Америка, вне сомнений, являлась самой влиятельной из них. В период, когда было больше порабощенных рабочих и больше произведенных рабами товаров, чем когда-либо прежде, политическая и экономическая мощь определяла лидирующую роль США.

Недавнее обилие научных исследований на тему тесной исторической связи между рабством и капитализмом не должно удивлять современников. «До тех пор, пока рабовладельцам будут принадлежать хлопковые, тростниковые и рисовые поля», - в 1850 году сказал сенатор от Нью-Йорка Уильям Сьюард, - «до тех пор торговля и капитал будут относиться к ним с терпением и сочувствием». Сегодня экономические историки продолжают обсуждать природу этих отношений: каким образом порабощенная африканская рабочая сила питала и формировала капиталистическое развитие в США в частности и в Атлантике в целом. Целью этого эссе не является вмешательство в эту важную дискуссию. Вместо этого я приму вызов, брошенный Сьюардом в следующем предложении той же речи 1850 года, в которой он размышлял не об экономических структурах, которые дали рабовладельцам власть, а о политических усилиях, необходимых для его свержения: «Эмансипация», - сказал Сьюард, - «это демократическая революция». Сравнивая борьбу против американского рабства с борьбой против европейской аристократии, Сьюард утверждал, что любой вызов власти рабовладельческого класса должен идти через массовую демократическую политику.

Как хорошо заметил Джеймс Оукс, этот политический аспект часто пропадает из недавних дебатов о рабстве и капитализме в Соединенных Штатах. И все же в некотором смысле именно политика борьбы с рабством, в большей степени, чем сама экономика рабства, сделала американский опыт середины девятнадцатого века таким особенным. Самое большое и сильное рабовладельческое общество в современной мировой истории также породило самое большое и сильное антирабовладельческое политическое движение в современной мировой истории. В отличие от своих коллег в других странах, борцы с рабством в США отменили рабство не посредством королевского указа, приговора суда или вооруженного восстания, а с помощью массовой демократической борьбы. Безусловно, одних побед на выборах было недостаточно, чтобы уничтожить рабство: для этого потребовалась тяжелая и кровавая гражданская война. Но все правовые аспекты эмансипации во время войны были объявлены, исполнены и поддержаны демократическим путем политической партией противников рабства, которая одержала победу на выборах. Даже вооруженное сопротивление рабов на Юге, необходимое для разгрома восстания конфедератов, вряд ли можно понять без силы, которой обладали их союзники в правительстве северян. Всякая эмансипация, принесенная на конце штыка, начиналась и в критическом смысле зависела от избирательного бюллетеня.

В своей классической работе Уильям Дюбуа отмечает, что двигателем политической революции на Севере была «аболиционистская демократия», авангард радикалов, выступающих против рабства, чей эффективный союз с афроамериканцами на Юге сделал возможным освобождение и Реконструкцию. Для Дюбуа эта группа представляла только «меньшинство на Севере», которое, напротив, «в подавляющем большинстве поддерживало рабство негров, если это не мешало зарабатыванию денег на Севере». И все же повествование о Черной Реконструкции, начавшееся в 1860 году, в значительной степени упускает ту политическую борьбу, в результате которой это героическое меньшинство каким-то образом получило контроль над федеральным правительством, в котором до сих пор доминировали рабовладельцы. Это был важнейший элемент этой истории: именно избирательный триумф Авраама Линкольна и Республиканской партии, в конце концов, спровоцировал отделение южных штатов и положил начало военной борьбе против рабства. Фактически, создание антирабовладельческого большинства на Севере - истинная «аболиционистская демократия» - было существенной предпосылкой гражданской войны, связавшей вместе политиков-республиканцев, солдат-северян и рабов-южан. «Голоса», как писал Дюбуа в «Душах чернокожего народа», «положили начало войне и освобождению миллионов».

Современные исследователи охотно документировали многочисленные связи между американским рабством и капитализмом, но они гораздо реже рассматривали связь между эмансипацией рабов и демократией. По большей части, американских историков гораздо меньше впечатляет фундаментальный конфликтом между рабством и демократией, чем их очевидная неразрывность. Это коварный и трагический «американский парадокс», предложенный Эдмундом С. Морганом почти полвека назад, согласно которому, права свободных белых американцев зависели от притеснения африканских рабов. История Моргана была сосредоточена на довольно специфической истории колониальной Вирджинии, но это не помешало ученым рассматривать ее как своего рода «отмычку» для всего американского опыта, в котором наследие рабства неизменно переплетается с демократическим обещанием свободы. Но каковы бы ни были его заслуги в качестве интерпретации Восстания Бэкона или разума Томаса Джефферсона, этот «парадокс» избегает очевидной и глубокой напряженности между американским рабством и американской демократией на протяжении 18-19 веков. Прежде всего, эта интерпретация мало помогает нам понять долгую историю борьбы с рабством в Соединенных Штатах, которая - от самых ранних обществ аболиционистов до битв за Реконструкцию - почти всегда коренилась в демократической политике. В 1850-х годах массовое движение, которое сломило власть рабовладельцев, сформировалось как политическая партия в рамках избирательной демократии Севера.

Историки-марксисты, начиная с Дюбуа и далее, гораздо лучше понимали основные противоречия между рабством и демократической политикой. И все же очень часто прилагательное «демократический» имеет тенденцию функционировать либо как синоним, либо как что-то подчиненное для более исторически значимой категории «буржуазного». С этой точки зрения политический разгром рабовладельцев был не столько победой народной демократии, сколько громким следствием гораздо более глубоких структурных изменений, то есть «подчинения торгового капитала в американской экономике капиталу промышленному». Безусловно, экономические изменения на Севере в начале 19 века, включая сокращение долговой кабалы, распространение наемного труда и появление новых транспортных связей между рынками на Северо-Западе и Северо-Востоке, помогли обеспечить материальную основу для социальной критики рабства. в 1850-х гг. Как утверждал Эрик Фонер, прославление республиканцами «свободного труда» частично основывалось на «лояльности обществу мелкого капитализма» на Севере.

Однако победу республиканцев нельзя свести к победе промышленного капитализма ни в материальном, ни в идеологическом отношении. Накануне гражданской войны более 70 процентов северян жили в сельской местности и зарабатывали на жизнь сельским хозяйством: это своеобразное общество мелких фермеров, которое сформировало основу Республиканской партии, определенно стремилось к экономическому развитию, но вряд ли организовалось вокруг накопление капитала. Средний размер ферм на Севере сокращался в течение большей части девятнадцатого века. Между тем капиталисты периода до гражданской войны имели мало общего с происхождением, организацией и электоральной победой противников рабства. Более того, многие их них боролись с этим движением на каждом шагу. Уильям Сьюард напомнил аудитории в Висконсине, что противники рабовладельческой аристократии не могут надеяться, что добродетель «коммерческих и промышленных кругов» спасет их. «Ни и у Перл-стрит, ни у Уолл-стрит, ни у Корт-стрит, ни у Честнат-стрит, ни любой другой улицы наших великих торговых городов нет добродетели, которая могла бы спасти наше великое демократическое правительство, когда вы перестанете поддерживать его своими разумными голосами». ... Поэтому вы должны вести нас».

Республиканская партия стремилась трансформировать рабовладельческий Юг не просто путем экономической модернизации, вроде строительства железных дорог или заводов в отсталых внутренних районах, но именно путем политической борьбы, путем организации северных избирателей в фалангу, которая могла бы свергнуть рабовладельцев и его союзников в Вашингтоне. Ахиллесовой пятой рабовладельцев была не неспособность адаптироваться к капитализму, а их слабая укорененность в мажоритарной демократии. «Всех рабовладельцев всего триста пятьдесят тысяч», - отметил Сьюард в 1855 году, - «лишь одна сотая часть всего населения страны». Чтобы победить этот 1%, противники рабства, по словам Сьюарда, должны «обратиться к избирательным урнам», с твердой уверенностью в том, что «народ Соединенных Штатов отдаст предпочтение не богатству немногих, а свободе многих».

Понимая предвоенную «аболиционистскую демократию» как политическую революцию, это эссе подчеркивает радикализм этой революции с двух разных точек зрения. Во-первых, поместив американскую антирабовладельческую политику в контекст других движений против рабства в Атлантике, мы сможем лучше понять особенности опыта США. Масштабы политической мобилизации против власти рабовладельцев в течение десятилетия до гражданской войны отличали американское антирабовладельческое движение от его международных современников в течение всего девятнадцатого века. Во-вторых, изучая подлинно народную основу американского антирабовладельчества на Севере - и его пробные, но важные связи с порабощенными людьми на Юге - мы можем лучше установить корни еще более революционных преобразований гражданской войны. Слияние антирабовладельческих настроений и массовой демократической политики в 1850-х годах часто рассматривалось как преуменьшение более радикального аболиционистского движения, которое ему предшествовало. Но в решающих отношениях появление Республиканской партии как крупной политической силы только увеличило радикальный потенциал борьбы с рабством в целом. Связав моральную борьбу против рабства с материальными заботами миллионов северных избирателей - посредством участия в конкретных избирательных кампаниях - республиканцы усилили и обострили столкновение между «свободой» и «рабством» в Америке. Именно этот процесс, начавшийся за годы до первых выстрелов гражданской войны, подготовил почву для самой судорожной эры эмансипации в мировой истории 19 века.

Аболиционизм в сравнительном контексте

Современная история аболиционизма начинается в конце 18 века. Конечно, порабощенные от Древнего Рима и до России в течение тысячелетий сопротивлялись рабству, порой до самого последнего конца. Не являются исключением и миллионы африканцев, захваченных и вывезенных в Америку после ее открытия в 1492 году. Но на протяжении древней и современной истории сопротивления и даже коллективного восстания редко было достаточно для того, чтобы бросить вызов правящему режиму. И это было особенно верно в исключительно жестоких условиях атлантических плантаций. Изнутри этой европоцентричной системы время от времени доносились случайные голоса, осуждающие жесткость рабства в Новом Свете, либо критиковавшие работорговлю с точки зрения религии. Но эти изолированные сообщества иезуитов и квакеров, также как мятежные рабы и мароны, не могли разрушить основы плантационного режима, даже если и ставили себе такую амбициозную цель.

Серьезная борьба за ликвидацию рабства, освобождение миллионов порабощенных в обеих Америках и уничтожение системы, превращающей людей в собственность, возникла только после великих революций, потрясших Атлантический мир после 1770 года. За последующий за ними долгий век, все рабовладельческие режимы в западном полушарии прекратили свое существование, от первой юридической отмены, закрепленной в конституции Вермонта 1777 года, до окончательного освобождения бразильских рабов в 1888 году. В течение этого длительного периода борьбы можно выделить две волны эмансипации. Во время первой волны, примерно с 1776 по 1825 год, была достигнута постепенная отмена рабства в контексте антиколониальной войны и революционной смены режимов. Черные якобинцы Сан-Доминго, чья двенадцатилетняя вооруженная борьба за создание независимого государства Гаити - единственное успешное восстание рабов в современной истории - были лишь самым ярким примером антиколониальных аболиционистов этой эпохи. Новаторская конституция Вермонта была составлена тесной группой повстанцев-делегатов, с тревогой следившей за успехами британского генерала Джона Бургойна, захватившего форт Тикондерога за три дня до этого. Только победа американских революционеров в кампании Саратога осенью 1777 года позволила Совету безопасности Вермонта распространить свою аболиционистскую конституцию среди населения для одобрения. Социальный контекст этой борьбы, конечно, радикально изменился. Но от Закона о постепенной отмене рабства, принятого Пенсильванией в марте 1780 года – еще одним революционным собранием в разгар Войны за независимость, до колумбийского Закона об освобождении июля 1821 года, провозглашенного Симоном Боливаром во время войны против Испании, антирабовладельческая политика была показателем прогресса антиколониальных революций на поле боя.

За исключением Гаити, отмена рабства в период между 1770 и 1830 годами проходила в континентальных обществах, где колониальное рабство было относительно слабым или второстепенным для региональной экономики. Там, где плантационное рабство было экономически важным и политически влиятельным, например, на Юге США, на испанской Кубе, в британской и французской Вест-Индии и Бразильской империи, оно, как правило, выдержало бурю антиколониальных восстаний и сохранялось до середины-конца 19 века. Вторая волна борьбы с рабством с 1830 по 1888 год развернулась в ином контексте. Растущая индустриальная экономика Северной Атлантики требовала все больших поставок хлопка, сахара и кофе, способствуя резкому расширению и интенсификации плантаций, особенно на Кубе, в Бразилии и на Юге США. Это «второе издание рабства», как его называют историки, представляло собой режим политически влиятельных рабовладельцев, стоящих во главе экономически динамичных рабовладельческих обществ, в которых инструменты и методы промышленного капитализма были использованы для повышения производительности плантаций. К 1850-м годам этот международный класс рабовладельцев, во главе которого стояли американские плантаторы, стал более богатым и влиятельным, чем когда-либо прежде в современной истории.

Но несмотря на свои отличия, вторая волна эмансипации середины 19 века разделяла по крайней мере одну ключевую черту с первой волной: насильственная революция и войны были катализаторами антирабовладельческих политических действий. Будучи эхом ранних антиколониальных восстаний, французская революция 1848 года, за которой последовали восстания рабов на Мартинике и Санта-Крусе, нанесшие смертельный удар по французскому и датскому рабовладению в Атлантике. Два десятилетия спустя кубинским мятежникам 1868 года не удалось завоевать независимость от Испании, но кровавая Десятилетняя война (1868–78), растущая уверенность кубинских рабов и либеральная революция в Мадриде породили на свет законы об освобождении 1870, 1880 и 1886 годов. В то же время в Британской и Бразильской империи под давлением аболиционистов в мирное время монархии пошли на ряд уступок в борьбе с рабством. И все же в обоих случаях войны (Американская революция 1775–83 гг., Парагвайская война 1864–70 гг.) и восстания рабов (Баптистская война 1831-32 гг. на Ямайке) значительно ускорили отмену рабства.

В крупнейшем рабовладельческом обществе Атлантики 19 века, Соединенных штатах Америки, эмансипация также произошла в ходе разрушительной войны, в которой армия федерального правительства, усиленная почти 200 тысячами бывших рабов, разгромила восстание Конфедерации снаружи и изнутри. Окончательное уничтожение американского рабства, закрепленное 13-й поправкой к конституции, принятой в 1865 году, зависело от военного триумфа федералов в гражданской войне. И все же хронологическая последовательность отмены рабства в Америке в середине девятнадцатого века в корне отличалась от событий, положивших конец рабству в других атлантических обществах, в течение обеих волн эмансипации. В других местах, от Вермонта до Колумбии и Кубы, успехи в борьбе с рабством последовали за насильственной революцией и военным конфликтом, причины которых часто возникала из-за проблем, не связанных с рабством. Только в Соединенных Штатах, с 1854 по 1865 год, явная политическая победа противников рабства предшествовала, породила и поддерживала вооруженную борьбу аболиционистов.

До конца 1850-х годов рабовладельцы уверенно стояли у руля всех трех ветвей власти в США, проводя расширение самого мощного рабовладельческого государства в полушарии. Только после триумфа политической партии противников рабства рабовладельцы-южане решили отделиться от США. В апреле 1861 года президент сепаратистской Конфедерации Джефферсон Дэвис дал четкое объяснение того, как рабовладельцы понимали значение победы республиканцев на выборах 1860 года в Соединенных Штатах:

«Наконец, была организована крупная партия, настроенная получить контроль над правительством, с открытой целью использования его власти для полного исключения рабовладельческих штатов из всякого участия в благах общественного достояния… их окружения штатами, где рабство должно быть запрещено; таким образом сделать владение рабами настолько небезопасными, чтобы оно стало сравнительно бесполезным и тем самым фактически уничтожить имущество стоимостью в тысячи миллионов долларов. Эта организованная партия, преуспела в ноябре прошлого года в выборах своего кандидата в президенты Соединенных Штатов».

Будучи выпускником Вест-Пойнта, офицером во время американо-мексиканской войны, давним председателем комитета Сената по военным вопросам и новаторским военным министром, Дэвис работал так же усердно, как и любой американец в предвоенный период, чтобы создать стратегическую силу Соединенных штатов. Как и большинство руководства Конфедерации, он был далеко не опрометчивым или прямодушным сепаратистом. Но победа республиканцев на выборах в 1860 году и последовавший за ней отказ идти на компромисс в отношении будущего рабства, вынудили Дэвиса выйти из союза, который он так усердно укреплял.

В этом смысле политическая революция республиканцев напрямую привела к контрреволюции конфедератов, итогом которой стала социальная революция гражданской войны. Как сказал Фредерик Дуглас еще в мае 1861 года: «Рабовладельцы сами призвали вооруженный аболиционизм, освобождающий рабов». В том же месяце первые рабы с Юга пересекли границу Конфедерации и были освобождены американскими военными, а республиканцы в Конгрессе быстро ратифицировали этот процесс. Война, безусловно, ускорила антирабовладельческую политику; но, в отличие от почти любого другого рабовладельческого общества в этой части света, антирабовладельческая политика мирного времени спровоцировала войну.

Среди крупных рабовладельческих государств Атлантики только Бразилия, Великобритания и Соединенные Штаты породили народные антирабовладельческие движения, которые оказали большое влияние на политику мирного времени. В Великобритании, где Сеймур Дрешер и другие наиболее полно продемонстрировали силу и эффективность антирабовладельческого протеста, аболиционисты сконцентрировались на мобилизации общественного мнения за пределами правительства, главным образом посредством массовых кампаний петиций. Такая внепарламентская деятельность была жизненно важной составляющей окончательной отмены работорговли в 1807 году и самого рабства в Британской Вест-Индии с 1833 по 1838 годы. Она также послужила значительным вдохновением и прецедентом для борьбы с рабством в Соединенных Штатах и в других местах.

И все же в начале девятнадцатого века британская борьба за отмену рабства развернулась в аристократическом обществе, где как экономическая, так и политическая власть были сосредоточены в руках господствующего класса землевладельцев. Британские правители, которым угрожали волны протестов среднего класса и беспорядки рабочего класса, сумели отразить любой революционный вызов своей власти. Закон о реформе 1832 года предоставил право голоса некоторым представителям среднего класса, но запрещал тайное голосование, сохранил имущественный ценз и в конечном счете закрепил власть землевладельцев в правительстве. Как написал Робин Блэкберн: «Вся государственная система оставалась олигархической по своему характеру». Британские антирабовладельческие реформы должны были пройти через Палату общин, антидемократическая система представительства которой была скорее скорректирована, чем изменена Законом 1832 года. Но также требовалось получить одобрение Палаты лордов, вотчины землевладельческой аристократии, которое все еще являлась самым богатым классом Британии и оказывала значительное влияние на политику. И наконец, следовало получить одобрение короля Вильгельма IV, которое еще не было полной формальностью в тот период и в любом случае являлось могущественным символом аристократической природы режима.

Окончательный Закон об отмене рабства, одобренный монархом в 1833 году, стал отражением того британского общества и правительства. После долгих переговоров с представителями плантаторов в Лондоне парламент выделил горстке рабовладельцев из Вест-Индии 20 млн фунтов стерлингов – в четыре раза больше годового бюджет Королевского флота. При этом для 800 тысяч бывших рабов на 6 лет ввели принудительное «ученичество». Права собственности были соблюдены в полном объеме; система классового правления была сохранена; и конец рабства в британском Карибском бассейне, какие бы медленные изменения не происходили в обществе Вест-Индии, были далеки от «демократической революции».

Как показали различные ученые от Эрика Уильямса до Дэвида Бриона Дэвиса, борьба против рабства в Вест-Индии также принесла многочисленные структурные, идеологические и другие блага предпринимателям из метрополии, которые помогли вести борьбу внутри и за пределами парламента. Это не означает, что отмена рабства была заслугой капитала: даже крайне неравное освобождение рабов в Британии было бы невозможно без внепарламентской агитации радикальных аболиционистов, которые гораздо чаще критиковали, чем прославляли действия британского капитализма. Народная антирабовладельческая мобилизация с участием большого числа представителей британского рабочего класса, безусловно, помогла положить конец рабству в обществе, где руководство страны не проявляло особой склонности взять инициативу на себя. Но та же самая антирабовладельческая мобилизация, несмотря на всю ее широту, никогда не угрожала власти существующей элиты и не осуществляла перестройку национальной политики с нуля. В конечном счете, отмена рабства в 1830-х годах привела к согласию, даже активному сотрудничеству и потворству самих правящих классов – аристократов-землевладельцев и промышленников-капиталистов. Учитывая ход и результаты борьбы с рабством, было бы трудно опровергнуть грубый приговор Линды Колли: «Британские правители прекратили работорговлю и освободили рабов Вест-Индии, потому что они этого хотели».

Довоенный класс американских рабовладельцев, напротив, жил не по собственному сценарию. В Британии, выступающая против рабство пресса и кампании петиций влияли на Парламент извне, но даже в 1830-е годы рабство оставалось лишь одним из многих вопросов, волнующих национальную политику. Британские элиты приняли и применили Закон об отмене рабства в тот же короткий период, когда они также сняли ряд ограничений для религиозных меньшинств, что отразилось в Законе об эмансипации католиков, реорганизовали имперское правление в Ирландии и Индии, боролись с Движением за 10-часовой рабочий день и приняли новый (и драконовский) Закон о бедных. С другой стороны, в США рождение антирабовладельческой партии в середине 1850-х годов разрушило политический порядок и фактически перешло в дебаты в американском конгрессе в течение семи лет подряд. Политический триумф американских противников рабства в 1860 году не разрешил кризис, но ускорил его, когда Южная Каролина объявила о своем отделении всего через несколько недель после победы республиканцев на выборах. Отмена рабства также не стала результатом договора элит, но стала именно провалом таких переговоров: именно отказ республиканцев пойти на компромисс в отношении будущего рабства зимой 1860–1861 годов окончательно вынудил Джефферсона Дэвиса отправиться из Вашингтона обратно в Миссисипи, чтобы отделиться от Соединенных штатов и (в течение нескольких месяцев) начать гражданскую войну. Предвоенная демократическая политика Америки, в которую вторглась народная партия, выступающая против рабства, оказалась гораздо менее способной для договора между элитами, чем олигархическая система Британии при Ганноверской династии.

Конечно, Соединенные Штаты девятнадцатого века были далеки от эгалитарной демократии: голосовать могли только взрослые мужчины, а во многих штатах - только взрослые белые мужчины. Тем не менее массовое избирательное правы принципиально отличалось от Британии с ее имущественным цензом, где даже после Закона о реформе лишь 18% взрослых мужчин могли голосовать (и еще меньше делали это). Слияние антирабовладельческой борьбы и избирательной политики, наконец, означало, что масштабы народной мобилизации против рабства также были количественно выше, чем где-либо еще в Атлантике. По подсчетам Дрешера, каждый пятый взрослый мужчина в Британии подписал петицию против рабства в Вест-Индии. В ожесточенных президентских выборах 1860 года, в которых приняло участие 80 процентов избирателей, примерно каждый третий взрослый мужчина проголосовал за Линкольна.

В сентябре 1862 года, когда Линкольн объявил предварительную Прокламацию об эмансипации, Карл Маркс объявил ее «самым важным документом в американской истории со времени создания Союза, равносильным разрыву старой американской Конституции». Но вместо того, чтобы приветствовать самого президента, Маркс признал, что структура массовых демократических институтов Америки - в большей степени, чем характер ее руководства - сыграла решающую роль на пути США к отмене рабства. Сама личность Линкольна, «не имеет особой важности», он, по словам Маркса, просто «среднестатистический человек доброй воли ... поставленный на вершину взаимодействием сил всеобщего избирательного права, не подозревающих о серьезных проблемах, о которых идет речь. Новый мир никогда не достигал большего триумфа, чем эта демонстрация того, что, учитывая его политическую и социальную организацию, простые люди доброй воли могут совершать подвиги, которые могли совершить только герои в старом мире!»

Аболиционизм как массовая политика

Но даже если обычные избиратели доброй воли руководят процессом отмены рабства в Америке, можем ли мы действительно расценивать рост Республиканской партии как мобилизацию против рабства? Или же собственный функционалистский взгляд Маркса на избирательную политику США - «силы всеобщего избирательного права, не подозревающие о важных проблемах» - лучше характеризовал 1850-е годы? Поколения историков, как марксистских, так и немарксистских, отрицали народную основу антирабовладельческих взглядов до гражданской войны. Избиратели-республиканцы, утверждает одна школа, руководствовались в основном религиозной идентичностью (будучи протестантами-пиетистами) и культурной нетерпимостью (по отношению к ирландским иммигрантам), а не политикой рабства. Но одно дело показать, что большинство евангелистов голосовали за республиканцев, а большинство католиков - за демократов; другое дело построить нарратив 1850-х годов, который не включает политическую борьбу против рабства, которая доминировала на всех национальных выборах во второй половине десятилетия. Как признал ведущий ученый «этнокультурной школы», когда республиканцы добились успеха на выборах 1856 года, их «главным символом» была «концепция рабовладельческой власти» - олигархия южных рабовладельцев, чьи амбиции «угрожали самой сути республиканского правительства».

Согласно альтернативной позиции скептиков, враждебность северян к влиянию рабовладельцев или даже к распространению рабства, не означает враждебность к рабству как таковому. Но такая точка зрения преднамеренно игнорирует тот факт, что сдерживание расширения рабства подрывает само его ядро. По обе стороны линии Мейсона-Диксона (а также сторонние наблюдатели, вроде Маркса) прекрасно понимали, что карантинное сдерживание рабства (т. е. окружение Юга штатами, где рабство запрещено) была средством «поставить его на путь полного исчезновения», как сказал Линкольн в 1858 году. До и после Линкольна республиканцы часто и настойчиво высказывали эту точку зрения. Как заявил Сьюард в речи 1855 года, объявив о своем вступлении в партию: «Рабство не является и не может быть вечным. Оно будет свергнуто мирным или законным путем в соответствии с этой конституцией, или же оно приведет к подрыву конституции и ее свержению. Тогда рабовладельцы сгинут в борьбе».

Исторический скептицизм в отношении антирабовладельческих взглядов республиканцев часто возникает из-за того, что многие республиканцы отрицали намерение напрямую вмешиваться в рабство внутри южных штатов.И все же мы должны помнить, что такие официальные заверения, в том числе знаменитые усилия Линкольна в его Первой инаугурационной речи, так и не смогли успокоить южан. В 1861 году, когда южные штаты объявили об отделении, Фредерик Дуглас написал: «Трудность заключается в том, что рабовладельцы слишком хорошо понимают позицию республиканской партии. Какими бы ни были честные фразы, использованные мистером Линкольном… все знают, что массы на Севере (власть за троном) решили отнять правительство из рук рабовладельческой олигархии, удерживать его и управлять им в пользу свободного труда и против рабского». Нет смысла помещать в центр республиканской политики вялые и неубедительные риторические заявления об отказе - как если бы республиканцы проводили кампанию главным образом за то, что они не будут делать, - в то же время запутывая политическую сущность, которая сделала такие заявления об отказе необходимыми. Эта суть заключалась не в конкретных доктринах или предложениях, а, как выразился Сьюард, в аморфном, но неустанном антагонизме партии по отношению к «рабству» в самом широком смысле:

«Характер и преданность любой партии определяются, конечно же, не ее обещаниями, программами и платформами, а общественными потребностями и характером людей, когда они призывают ее к деятельности. Подчинение рабству - это закон, написанный не только на лбу демократической партии, но и в самой ее душе - поэтому сопротивление рабству и преданность свободе, популярные элементы, которые сейчас активно работают на республиканскую партию среди народа, должны и будут ресурсами для ее постоянно обновляющейся силы и постоянного оживления».

С 1854 по 1860 год республиканская антирабовладельческая агитация и восторженный отклик на нее среди электората северных штатов - реорганизовали американский политический конфликт вокруг этого прямого противостояния между «рабством» и «свободой». Как выразился губернатор Огайо Сэлмон Чейз во время выборов 1856 года, «народное сердце взволновано как никогда, потому что проблема решается между свободой и рабством - республикой и деспотизмом! Цепи рабства и республиканизм не могут сосуществовать, и теперь вы должны решить, будете ли вы оправдывать одно любой ценой или уступите другому».

В связи с тем, что республиканцы стали главной политической партией, такая риторика усилилась на национальных выборах конца 1850-х годов, проходя через речи с трибун, массовые митинги, газеты и периодику, и превращая обычную инфраструктуру электоральной политики в огромный пропагандистский аппарат. В этом смысле появление на национальном уровне конкурентоспособной антирабовладельческой партии не сузило масштаб борьбы с рабством и не перенаправило ее на элитные попытки завоевать выборные должности. Напротив, регулярные события на повестке предвыборного календаря давали силам борьбы с рабством еще больше шансов расширить свою риторическую войну против рабовладельцев. Если историки-скептики по-прежнему видят партию Линкольна, Сьюарда и Чейза как партию нераспространения рабства, самим рабовладельцам было куда виднее. Республиканцы были, как было написано в платформе Демократической партии 1856 года, преимущественно партией «рабской агитации». По словам Richmond Enquirer накануне выборов в этом году:

«Рабство, рабство - это боевой клич, начертанный на черном знамени безумной партии, и со стереотипными фразами, повторяющимися утром, днем и ночью, на общественных собраниях и в социальных кругах, группками на улица и ораторами на трибунах, от церковной кафедры и до винной лавки, отдается эхом от Скалистых гор и до могучих океанов, окружающих наши обширные владения…»

Именно эта народная агитация против рабства, как и любой другой вопрос в повестке дня республиканцев, привела в ужас южные элиты, которые начали угрожать отделением, если «антирабовладельческое возбуждение» продолжится. Сенатор от Вирджинии Р.М.Т. Хантер, призвав нью-йоркскую аудиторию проголосовать против республиканцев или рискнуть распадом страны и объявил, что он «оставит без внимания некоторые вопросы географических различий, поднятых платформой этой партии», и отложит в сторону «конституционный аргумент… знакомый нас всех». Республиканцы угрожали миру из-за их попытки «агитировать общественное мнение Севера против Юга», главным образом путем разжигания ненависти к рабству и рабовладельцам. Именно этот страх в конце 1850-х годов объединил широкий круг консерваторов довоенного периода, вне зависимости, от их программных позиций в отношении рабства на территориях, вокруг обещания положить конец этой опасной «агитации» раз и навсегда. Но политики-республиканцы, отвечая на явный политический запрос северных избирателей, отказались остановиться.

Их консервативные оппоненты признали с всевозрастающей тревогой, что республиканцы взяли на вооружение риторику борьбы с рабством не для формирования общественного мнения северян, а чтобы соответствовать их взглядам и получить их голоса. «Было бы пустым ребячеством отрицать, что массы на Севере выступают против института рабства», - сетовал один наблюдатель из Луизианы в 1856 году. Появление крупной антирабовладельческой партии раскрыло, в какой степени большинство избирателей Севера, в том числе многие из тех, кто в конечном итоге не проголосовали за республиканцев, презирали идею человеческого рабства. В ходе предвыборной кампании на Севере демократы подчеркивали, какую опасность республиканцы представляют для страны и господства белой расы и даже распускали слухи о том, что некоторые республиканцы (вроде Сьюарда, Чарльза Самнера и Джона К. Фримонта) сами были рабовладельцами – в общем, говорили обо всем что угодно, кроме самого рабства. Напротив, республиканцы стремились по возможности представить выборы как прямую борьбу с силами рабства. Ведущий печатный орган Демократической партии в Вашингтоне признавал: «Слово рабство стало главным аргументом и источником поддержки… Что встречается в речах и статьях аболиционистов и черных республиканцев хотя бы в половину часто, как термины «рабовладелец», «власть рабовладельцев», «рабовладельчество», «рабовладельческая олигархия» и подобные выражения?» В Массачусетсе подъем республиканцев оставил умеренного вига Роберта Уинтропа, некогда политического принца Бикон-Хилла и бывшего спикера Палаты представителей, изолированным и подавленным состоянием национальной политики. Как и Р.М.Т. Хантер, Уинтроп боялся не «платформ» и «людей, а нового характера взаимодействия республиканцев с общественностью. «Беспокойство и расточительность борцов с рабством и антирабовладельческих партий» только обострили «страсти и предрассудки». «Массы больше не терпят ничего, кроме осуждения и неповиновения», - писал Уинтроп другу.

Это был либо порочный, либо добродетельный цикл: враждебные по отношению к рабству чувства усиливались массовой политикой, а массовая политика способствовала усилению враждебных чувств. В прессе Республиканской партии, тираж которой исчислялся сотнями миллионов, только летом 1856 года было напечатано больше статей о борьбе с рабством, чем написали писатели-аболиционисты за десятилетие. После того, как сенатор штата Массачусетс Чарльз Самнер в Сенате подвергся нападению конгрессмена из Южной Каролины, поддерживающего рабство, его речь, которая и привела к нападению - с пронзительными резкими нападками на «собственность в человеческой плоти» - стала, пожалуй, самым важным пропагандистским документом в арсенале республиканцев. New-York Tribune, крупнейшая газета в стране, заявила о своем намерении распространить «три миллиона копий» 100-страничной речи Самнера, инструктируя местных организаторов доставить копию «к двери каждого избирателя». Повсеместные массовые акции 1856 и 1860 годов, в которых десятки тысяч избирателей-республиканцев собирались в деревнях вроде Массильон в Огайо и Белойт в Висконсине, главным образом чтобы услышать ораторов вроде Сьюарда и Самнера, резко критикующих южан-рабовладельцев, где смешивались фанфары демократии середины 19 века и страсть борьбы с рабством.

Аболиционизм как классовая политика

Во многих отношениях эта популярность антирабовладельческой повестки была обязана активизму американских аболиционистов от Уильяма Ллойда Гаррисона до Гарриет Бичер-Стоу, которые больше 20 лет творчески порицали грех и преступление человеческого рабства. Во время своего выступления в Центральном Огайо в 1856 году, после избрания губернатора Чейза, Фредерик Дуглас сравнил свой восторженный прием там с бросками камней, которыми встречали аболиционистов десятилетием ранее: «Сейчас все по-другому. Реформаторам не всегда дано увидеть положительные результаты их труда. Они сеют, а другие пожинают ... Но таков был прогресс антирабовладельческих принципов в штате Огайо, что лектор, работавший с десяток или пятнадцать лет… теперь наконец-то может насладиться результатами своего труда». «Линкольн на месте, Гаррисон у власти», - воскликнул Венделл Филлипс после выборов 1860 года.

Дуглас и Филлипс были правы, считая победу республиканцев победой аболиционизма, чья истинная сила заключалась в возбужденной публике, а не в героических лидерах или хитрых политиках. И все же было бы ошибкой рассматривать массовую политику борьбы с рабством, возникшую после 1854 года, как прежде всего повышение сознательности избирателей. В то время как республиканцы, вроде Сьюарда и Самнера, часто заимствовали моральную ярость гаррисоновских аболиционистов, они также обращались к материальному интересу избирателей-северян. Прежде всего, республиканцы изображали борьбу с рабством как классовую борьбу и социальную войну не просто между рабами и хозяевами, но между подавляющим большинством американцев и крошечной аристократией рабовладельцев, которые контролировали федеральное правительство. В такой борьбе было очевидно, что крупные и конкретные интересы были непосредственно поставлены на кон.

Более 50 лет назад Юджин Дженовезе изложил материалистический взгляд на американский географический кризис в одном предложении: «Такая интенсивная борьба моральных ценностей подразумевает борьбу мировоззрений, а столь интенсивная борьба мировоззрений подразумевает борьбу миров - конкурирующих социальных классов или обществ, в которых доминируют конкурирующие социальные классы». Именно эта основополагающая идея вдохновила Эрика Фонера на то, чтобы связать социальные преобразования на севере начала XIX века, включая исчезновение долговой кабалы и возникновение взаимосвязанной рыночной экономики, с идеологией свободного труда Республиканской партии. Лидеры республиканцев иногда транслировали мировоззрение зарождающегося капиталистического класса Севера, который с оптимизмом смотрел на перспективы социальной мобильности в неравном обществе. Но в ходе предвыборной кампании они, как правило, подчеркивали совершенно другую форму классовой политики, направленную на усиление совершенно другого рода классового соперничества.

Как активист-республиканец Фрэнсис Блэр выразил стратегию партии во время выборов 1856 года: «Борьба должна рассматриваться не как географическая, а как война класса рабовладельцев против трудящихся все классов». Такая популистская риторика была естественной для старых джексонианцев, таких как Блэр, которые отточили свое мастерство в битве против банковской элиты ранней американской республики, а теперь перенаправили свою ненависть с денежных мешков на рабовладельцев. Но эта риторика также с легкостью срывалась с языков бывших соперников Блэра, бывших вигов, таких как Сьюард, Гораций Грили, Бенджамин Уэйд и Таддеус Стивенс, которые в значительной степени отказались от чествования социальной гармонии своей старой партии в пользу всеобщей политической войны против рабовладельческого класса, как класса. Сьюард проявил особую активность в этой сфере. Во время своей первой речи в качестве республиканца он назвал рабовладельцев «привилегированным классом», который он позже превратил в «класс собственников», сродни патрициям Рима и помещикам Европы. В 1860 в речи к Сенату Сьюард разделил республику не между Севером и Югом, а между «штатами рабочих», подчиняющимися демократическому самоуправлению и «штатами капитала», где бароны-рабовладельцы монополизировали политическую и экономическую власть, подавляют свободу слова, и организовали все общество вокруг «системы капитала рабов».

Безусловно, характер личных политических убеждений Сьюарда остается неоднозначным даже для его биографов. Консервативный поворот в его политике после 1861 года, по крайней мере, дает основание сомневаться в его приверженности серьезной борьбе против «капиталистов-рабовладельцев» или каких-либо капиталистов вообще. Но в 1850-х годах сила этой классово заряженной атаки на рабство исходила не из личных моральных убеждений, а из требований массовой демократической политики. Как однажды подмигивая Джефферсону и Варине Дэвис, Сьюард сказал, что не верит каждому слову своих агрессивных речей, но убежден, что такая риторика «способна повлиять на избирателей на Севере». Было ли это на самом деле шуткой, не имеет значения. Казалось, что каждый участник предвоенной политики, особенно во время выборов, понимал, что путь к завоеванию масс северных избирателей заключается не столько в высокопарны оправданиях рыночной экономики, сколько в резких атаках на олигархический класс рабовладельцев. После выступления Сьюарда в сенате северный демократ Стивен Дуглас резюмировал его стратегию: республиканцы пытались превратить дебаты о рабстве в «спор между капиталом и трудом», чтобы они могли «встать на сторону многих против немногих».

Это было безошибочно, и республиканцы довольствовались не только риторикой речей в Сенате. В 1856 году они подробно обосновали, что правление рабовладельцев в Вашингтоне и требуемая ими торговая политика приводит к занижению зарплат рабочих на Севере. Кандидата в президенты от Демократической партии Джеймс Бьюкенена прозвали «10-центовым Джимми», потому что он однажды сказал, что рабочему человеку хватит и 10 центов в день. На митингах республиканцев демонстрировали кукольные шоу под названием «Мастерская Бьюкенена». «Владельцы рудников, печей, кузниц и прокатных станов», - объявлял Albany Evening Journal, - были «компаньонами и друзьями Бьюкенена… Выступая против защиты американских производителей, он вынуждает капиталистов получать прибыль только за счет сокращения заработной платы рабочих». «С точки зрения некоторых олигархов, - утверждает New York Tribune, - 20 долларов в год вполне достаточно для еды, одежды и крова рабочего, в то время как собственники имеет право на все блага». Привлечение старой аболиционистской критики о связях рабства с капиталистическими элитами на Севере - властители ткацких станков заодно с властителями плетей, - помогло республиканцам четко апеллировать к избирателям в день выборов. В Бостоне, где за место в Конгрессе боролся выступающий против рабства радикал-республиканец и один из главных банкиров, республиканцы прямо заявили: «Чтобы защитить права бедного человека, вы должны проголосовать за Берлингейма. Если хотите увеличить прибыли богачей, голосуйте за Эпплтона».

В 1860 году, когда Линкольн «Кольщик дров» (прозвище Линкольна, подчеркивающее его рабочее происхождение) возглавил избирательный список республиканцев, классовая политика республиканской кампании стала еще более театральной. Рабочая молодежь из «Бдительных» маршировала «в красных накидках и с блестящими топорами», чтобы чествовать «честный труд», в то время как ораторы-республиканцы и их газеты сообщали, что демократы, благодаря их союзу с рабовладельцами, решили, что «капитал должен владеть трудом». (После выборов на одном их плакатов в Иллинойсе был изображен ширококрылый орел с знаменем в клювом: «Капитал не должен нами владеть!»). К 1860 году партия также разработала экономическую программу, специально предназначенную для продвижения их противостояния против рабовладельцев. Протекционистские тарифы, федеральное финансирование инфраструктурных проектов, а также ряд реформ в сфере сельского хозяйства и образования – в руках республиканцев это была не просто старая повестка вигов и не хитрое продвижение интересов промышленного капитала. В политических целях это был прежде всего ряд желательных экономических мер, поддерживаемых подавляющим большинством северных избирателей, но блокируемых хищным и олигархическим рабовладельческим классом.

Центральным элементом экономической политики республиканцев было то, о чем ни один виг или промышленник и не мог мечтать: а именно закон о хоумстеде, с помощью которого правительство раздало бы миллионы акров земли. Эта идея, конечно, зависела от предположения, что североамериканский Запад по праву принадлежит евро-американским поселенцам, а не его коренным жителям. Тем не менее, в своей концепции он также представлял беспрецедентное распределение богатства от правительства в пользу обычных граждан, исходя из того, что земля должна быть «столь же бесплатной для всех жителей, как солнечный свет и воздух; и каждый человек по своей природе имеет… полное право на разумную часть этого». Хотя Фонер и другие историки изобразили идею хоумстеда как выражение «капиталистической» идеологии среднего класса - попытки превратить недовольных восточных рабочих в трудолюбивых западных фермеров - ее корни лежат в радикальных «аграрных» рабочих движениях и их сторонниках в 1850-х годах, как правило, призывали к иной классовой политике. Хоумстеды, поддержанные республиканцами в Конгрессе, были необходимы, чтобы противостоять «силе бездушного капитала и уловкам спекулянтов».

Но, как и другие основные элементы республиканской платформы, главная политическая функция идеи хоумстедов состояла в том, чтобы показать, как классовый режим рабовладельцев и их союзников лишал экономических перспектив массы северян. После того, как южные демократы помогли убедить Джеймса Бьюкенена наложить вето на закон о хоумстеде в 1860 году, республиканцы сделали этот союз рабовладельческой аристократии и монополии на землю главной темой своей национальной кампании. Демократическая партия, как отмечал один республиканец из Миннесоты, «отдала земли нации в руки капиталистов и позволила им покупать и продавать земельные наделы, негров, если удобно, если нет, то белых… Закон о хоумстеде разделит землю на небольшие участки и сделает каждого владельца свободным и независимым».

Действительно, особой силой политики хоумстеда, как признавали противники республиканцев, была ее способность предложить северным фермерам и рабочим четкое материальное вознаграждение за борьбу против рабства. «Бесплатные дома для настоящих поселенцев», - было начертано на знамени «Бдительных» в Чикаго. Что северный консерватор мог предложить в качестве альтернативы? «Он не предлагает им ни платы, ни наживы», - с жалостью писала газета Richmond Enquirer в 1856 году, неохотно признавая силу республиканской программы. «Он не говорит массам, следуйте за мной в прекрасный поля Канзаса и все просторные прерии Запада будут вашими… Он не указывает на поле своего богатого соседа, не говорит о монополии на землю и не обещает каждому инжир и виноград». В этом смысле республиканский план хоумстеда был не столько «предохранительным клапаном», призванным облегчить классовые конфликты, сколько сродни политическому орудию классового конфликта, нацеленному как на северных спекулянтов, так и на южных рабовладельцев.

Для некоторых аболиционистов, а также для историков, принятие республиканцами классовой риторики свободного труда наравне с поддержкой тарифов и хоумстеда, представляет собой разбавление борьбы против несправедливостей рабства. Гаррисоновский аболиционист Генри Райт предложил критику Республиканской партии, которая нашла отклик у многих ученых: «партия, как партия, не имеет ничего общего с порабощением африканцев; единственный вопрос для них: должен ли Север быть порабощен?» Для этих критиков более широкая апелляция республиканцев к избирателям-северянам устраняет действительно моральную кампанию против несправедливости рабства. Но эта точка зрения отражает границы либерального гуманитарного взгляда на политику: она категорически исключает личный интерес как мотив для радикальных действий, объединяя эгалитарную борьбу с милосердной симпатией. Еще более странно то, что она считает самую смелость часть республиканской повестки дня - создание массового движения за свержение олигархии правящего класса - умеренной или даже консервативной политикой. Республиканское достижение в 1850-х годах состояло не в том, чтобы изолировать моральные, культурные или экономические аргументы против рабства, а в том, чтобы объединить их в убедительное и победоносное целое.

В расовом кастовом обществе предвоенных Соединенных Штатов, где электорат в большинстве штатов был исключительно белым, а у многих свободных чернокожих не было базовых гражданских прав, ни одно политическое движение или партия не могли бороться с рабством, при этом не считаясь с расизмом. В этой среде, как подробно описывают историки, некоторые республиканцы использовали язык превосходства белой расы, либо из политических расчетов, либо из искренних убеждений. Тем не менее, после 1854 года Демократическая партия Севера, связанная с рабовладельцами, но не желая защищать рабство все активнее и агрессивнее определяла себя как партия белого человека, а республиканцев называли партией «смуглых» и «негропоклонников». В ответ на такие насмешки республиканцы по большей части не стремились ни опровергнуть, ни перещеголять демократов в расизме, а скорее настаивали на борьбе всех трудящихся против аристократического рабовладельческого режима. Южные рабовладельцы, писала кливлендская газета, «порабощали чернокожих не из-за цвета их кожи, а потому, что они рабочие и считают, что класс трудящихся должен быть подчинен их «высшему классу»». Выборы 1856 года, утверждал редактор-республиканец в Питтсбурге, были «не состязанием рас, но состязанием институтов». Это была борьба «между рабовладельческой олигархией, с одной стороны, желающей ввести рабский труд и рабские институты в Канзасе, и белыми трудящимися людьми страны, выступающими против рабства ... которые хотят ввести свободный труд».

Читая подобные статьи, аболиционисты, а также историки, казалось, нашли доказательство того, что требования массовой политической конкуренции оттолкнули республиканцев от расового равенства. Согласно этому аргументу, чтобы завоевать голоса убежденных белых расистов, республиканцы, в отличие от предшествующих им аболиционистов, были вынуждены преуменьшить любую реальную или потенциальную приверженность делу чернокожих, будь то порабощенных или свободных. В этом есть доля правды, несмотря на множество противоречий. Тем не менее, как заметил Фредерик Дуглас в 1860 году, «никакие поклоны и реверансы в сторону народных предрассудков относительно цветного населения не принесут Республиканской партии поддержки подлинных сторонников рабства и не смоют в их восприятии пятна позора защиты чернокожих как людей и членов общества». Помимо расизма и потакания республиканцев, не было никакой реальной путаницы в отношении того, какая партия до гражданской войны выступала за безграничное господство белой расы в 1850-х годах. Это была не партия, которая осудила рабство чернокожих, боролась за гражданские права чернокожих и получила поддержку практически всех чернокожих избирателей на Севере.

Более того, в других отношениях требования массовой политической борьбы в виде материального стимула для борьбы белых северян против рабства, дали республиканцам защиту от агрессивного белого расизма, которого не хватало ранее группам аболиционистов. В конце концов, в 1856 году, когда демократы организовали свою первую национальную кампанию против «черных республиканцев», эти самые черные республиканцы стали крупнейшей партией на Севере; в 1860 году, отмахнувшись от еще более яростных нападок, так называемые «негропоклонники» захватили Белый дом. В этом смысле победа республиканцев, несмотря на яростные призывов к превосходству белых, нанесла более серьезный удар по американскому политическому расизму, чем их предшественники-аболиционисты. Это показало, что сила «предубеждений против цветных», какой бы огромной она ни была, не была полностью непобедимой; эта победа также сформировала аболиционистскую демократию в качестве политической силы, способной нанести поражение белому расизму на общенациональных выборах в течение следующего десятилетия.

Черные аболиционисты

Пожалуй, наиболее показательные интерпретации республиканской массовой политики принадлежат афроамериканцам того времени. Согласно одному известному нарративу афроамериканской истории, 1850-е годы это время пессимизма и даже отступления: под ударами Закона о беглых рабах и дела Дреда Скотта, некоторые черные аболиционисты оказались более чем когда-либо отрицательно настроены в отношении перспектив политических изменений в Соединенных Штатах; другие прониклись зарождающимися формами национализма, включая планы эмиграции в Канаду, Гаити или Западную Африку. Но это была лишь часть истории. Во многих других отношениях черные активисты, политические лидеры и избиратели рассматривали массовую политику 1850-х годов как новую и захватывающую возможность для борьбы с рабством. Вернувшись в Нью-Йорк на ранних этапах выборов 1856 года после нескольких лет на Карибских островах чернокожий проповедник Генри Хайленд Гарнет был приятно удивлен «широким распространением и усилением антирабовладельческих настроений в настоящее время… Наиболее многообещающий признак краха рабства состоит в том, что люди начинают думать и говорить, и, прежде всего, голосовать и молиться за него».

Хотя афроамериканцы редко ошибались в своей оценке силы белого расизма в течение 19 века, многие чернокожие активисты в 1850-х годах начали замечать более необычное явление: массовые антирабовладельческие настроения, возбужденные, организованные и опережающие позиции, занимаемые более осторожными политическими лидерами. Принимая участие в массовом собрании в Бостоне в 1856 году, Джон Светт Рок отметил, что «большинство ораторов были на десять лет позади людей ... Люди были возбуждены и полны энтузиазма, и они хотели, чтобы ораторы открыто это признавали и называли вещи своими именами. Чем более радикальными были аргументы, тем больше их поддерживали. Обратившись непосредственно к белым избирателям Севера, чернокожий политик из Огайо Джон Мерсер Лэнгстон в 1858 году отметил, что республиканцы заручились массами в борьбе против рабства новым и мощным способом. В этом смысле они расширили, а не уменьшили антирабовладельческое движение в целом:

«Порабощение и деградация одной части населения скрепляет по рукам и ногам другую… Эта идентификация интересов белых и цветных людей страны - это своеобразная национальная особенность движения против рабства - является одной из его самых радостных, вселяющих надежду и душеспасительных характеристик… Белые американцы не могут стоять в стороне, но должны объединиться с нами в борьбе с падшим врагом, в которой обретут и свою свободу».

Ряд чернокожих аболиционистов также выступал против мнения о том, что электоральная конкуренция каким-то образом ослабит борьбу против рабства. Совсем наоборот, считал Уильям Стилл, ветеран и лидер Филадельфийской подпольной железной дороги. Принимая участие в съезде Республиканской партии в 1856 году, Стилл отметил, что «самые радикальные и яростные антирабовладельческие речи были встречены наиболее сердечно, им аплодировали с энтузиазмом и одобрением. Этот популярный аргумент в пользу свободы, превосходящий все, что когда-либо было известно в Соединенных Штатах, возможно, окажет влияние на народ…». И все же главным достоинством кампании республиканцев для Стилла была не ее ограниченная платформа или проблемное руководство, но радикальная простота его политической формулы. Сведя выбор к бинарному разделению на «рабство и свободу» республиканцы проделали огромную работу в более масштабной битве за аболиционизм.

Самый влиятельный черный аболиционист в стране соглашался с этим. Как и у многих северных активистов, оценка Фредериком Дугласом Республиканской партии колебалась в течение 1850-х годов, чередуясь между радостью в связи с появлением массовой антирабовладельческой организации, верностью его особой тенденции (для Дугласа, Радикальной Аболиционистской партии Джеррита Смита) и опасением, что республиканцы, стремясь к успеху на выборах, могут вообще отказаться от борьбы с рабством. «Принципы, - писал Дуглас в своей газете в начале 1856 года, одобряя безнадежную кандидатуру Смита на пост президента, - ценнее цифр». И все же, когда национальная кампания набрала обороты, и массовые митинги республиканцев сотрясли Север, и Дуглас признал силу чисел. По мере того как письма чернокожих читателей в яростью призывали его пересмотреть свой выбор, редактор был вынужден признать, что республиканцы были «самой многочисленной антирабовладельческой партией, и, следовательно, наиболее способной нанести удар рабовладельческой олигархии».

Наконец, в августе 1856 года Дуглас поддержал кандидата от республиканцев Джона К. Фремонта на тех же основаниях, что и Уильям Стилл: «Сейчас есть только один большой вопрос, лежащий в основе национального интереса; это вопрос свобода или рабство». Осенью он присоединился к «политическим встречам цветных» в Бостоне, Бруклине, Сиракузах и других местах, пообещав работать на победу республиканцев на выборах. Дуглас утверждал, что, реорганизовав национальную политику вокруг свободы и рабства, республиканцы не лишают борьбу с рабством сил, а мобилизуют, концентрируют и усиливают ее:

«Одна за другой старые партии были вытеснены настроениями сторонников рабства на Юге и настроениями против рабства на Севере с позиций, которые осуждали рабскую агитацию ... до тех пор, пока две великие партии не встали лицом к лицу и одна из них пообещала сохранить и расширять рабство, а другая, исходя из позиций ее противника и общественных настроений, выступила за свержение рабства. Быть может, пока это лишь неорганизованная масса; демагоги ... могут отрицать свою цель и неизбежную миссию; тысячи их приверженцев могут пока видеть, но смутно, ту великую работу, к которой они стремятся; но партия сформирована, и ее цель установлена, и эта цель состоит в том, чтобы уничтожить рабство».

В течение следующих четырех лет взгляд Дугласа на национальную политику продолжал метаться между восторгом по отношению к делу борьбы с рабством, преданностью радикальному принципу и страхом предательства республиканцев. В 1860 году он все еще был способен, время от времени, сетовать на моральный упадке американской антирабовладельческой политики - от чистого аболиционизма 1840-х годов до «коррумпированных» республиканских обещаний только «не расширения рабства». И все же, несмотря на это, он без труда объявил о своем предпочтении на выборах 1860 года: «Я искренне надеюсь, что эта партия одержит победу над силами рабства, объединенными против нее». Как и Рок, Лэнгстон и другие чернокожие активисты, Дуглас сохранял надежду в отношении республиканцев главным образом как средства для направления и ускорения «растущих народных настроений» против человеческого рабства. Он отметил, что «жизненно важным элементом» Демократической партии является «ненависть к неграм»; «Жизненно важным элементом Республиканской партии» были «антирабовладельческие настроения в северных штатах». Среди чернокожих избирателей на Севере Дуглас вряд ли был одинок в этом взгляде. На митинге в Бостоне в октябре 1860 года, когда на выборы Линкольна пришли десять тысяч «Бдительных», в их число входило более двухсот чернокожих мужчин, представлявших «Самнер-блюз» и «Бдительных западного Бостона», в кепках, с факелами, и с поднятым знаменем, подаренным цветными дамами Бостона, с надписью «Бог не создал ни тирана ни раба».

Рабы и республиканцы

Если черные аболиционисты на Севере только начали понимать, как массовая антирабовладельческая партия может революционизировать американскую политику, то порабощенные люди на Юге понимали это гораздо лучше. Было ли это чистым совпадением, что самая большая паника о восстании рабов в американской истории произошла всего через несколько недель после первой республиканской избирательной кампании, в конце осени 1856 года? По слухам, заговоры о мятеже, которые энергично подавляли южные власти от Мэриленда до Теннесси и Техаса, включали в себя суды над сотнями рабов и казни десятков предполагаемых заговорщиков. Паника 1856 года остается недостаточно изученной в исторической литературе, но недавнее исследование Дугласа Эрегтона наводит на вывод, что идеологическая суматоха осенней кампании сыграла решающую роль в формировании того, как страхи - и, возможно, некоторые заговоры рабов - распространялись по всему Югу. «Недавняя президентская агитация оказала пагубное влияние на рабов», - заметила одна газета в Нэшвилле в конце 1856 года. «Негры проявили необычный интерес к их результату и в большом количестве посещали политические собрания белых». В Мемфисе, как сообщается в другой газете, хозяйка плантации «зашла на свою кухню и дала несколько указаний негритянке, которая насмешливо ответила: «Когда Фремонта изберут, вам придется самим себе готовить». Даже когда рабовладельцы не замечали этого, некоторые рабы обращали внимание: в Миссури Генри Клэй Брюс вспоминал, что стал «человеком Фримонта», но очень тихим; В Кентукки Уильям Уэбб вспоминал: «Имя Фремонта звучало в сердце каждого цветного человека».

Знаменитый набег Джона Брауна в 1859 году на Харперс Ферри вызвал волну паники по всему рабовладельческому Югу, но в некотором смысле выборы 1860 года с их бурной массовой политикой «свободы» против «рабства» - стали еще более разрушительным событием. Июльский пожар в Далласе привел к тому, что паникующие власти начали искать вдохновленные республиканцами заговоры рабов по всему Техасу. Осенью, когда кампания разгорелась, сообщения об интригах и зажигательной антирабовладельческой риторике распространились из Ричмонда в Талладегу, штат Алабама, где, по сообщениям, рабы верили, что буквально «черный республиканец» баллотировался на пост президента, и немедленно освободит их. На местах информация о рабах часто была искаженной, но их осведомленность о массовом движении на Севере - «другой нации, желающей освободить рабов», как выразился Уэбб, - достигла кульминации на фоне беспрецедентного «волнения» кампании 1860 года. Агент подпольной железной дороги Уильяма Стилла, который также являлся рабом, сообщал, что «насущная политика разжигает ярость», и выразил надежду, что Стилл будет «одним из «Бдительных», о которых так много говорят».

«Практически каждый раб, у которого остались воспоминания о тех днях», заключает Стефани МакКарри, - «запомнил избрание Линкольна как серьезное событие». Букер Т. Вашингтон, тогда еще маленький ребенок в Вирджинии, вспоминал, как его порабощенная мать Джейн Фергюсон стояла на коленях над своими детьми и молилась за успех Линкольна:

«Со времен, когда Гаррисон, Оуэн Лавджой и другие начали агитировать за свободу, рабы по всему Югу внимательно следили за прогрессом движения… Во время избирательной кампании, в которой Линкольн был кандидатом в президенты, рабы на нашей далекой плантации, в нескольких милях от железной дороги, большого города или ежедневной газеты, знали, в чем заключались проблемы. Когда началась война между Севером и Югом, каждый раб на нашей плантации чувствовал и знал, что, хотя обсуждались и другие вопросы, первичной была проблема рабства».

Рабы, сказал Линкольн на выступлении в Купер Юнион (частном колледже в Нью-Йорке), «едва ли знали бы о существовании Республиканской партии», если бы не панические искажения самых рабовладельцев. Большинство историков с ним согласны. Но были ли знания рабов, вроде Джейн Фергюсон, исходя из которых они потом действовали, настолько ошибочными? Основной проблемой американской политики середины века действительно было рабство, точнее, будущее рабство. И самая опасной угрозой будущему рабства к концу 1850-х годов уже были не радикальные аболиционисты вроде Уильяма Ллойда Гаррисона или боевики, вроде Джона Брауна. Теперь угрозы представляли политики-республиканцы, такие как Оуэн Лавджой (избранный в Конгресс в 1856 году) и сам Авраам Линкольн, вооруженные не просто печатными станками и несколькими стальными пиками, но и поддержкой миллионов мобилизованных избирателей-северян, а в недалеком будущем и силой американского государства.

Вышедший в сопровождении одетых в форму «Бдительных» на митинге в октябре 1860 году в штабе республиканцев в Чикаго Лавджой завершил свою речь серией смелых предсказаний, приветствуемых толпой тысяч людей и перепечатанных повсюду от Айовы до Нью-Гемпшира: «Я вижу, что дух свободы возродился здесь и везде. Я вижу, как он входит в рабовладельческие и свободные штаты, запуская систему освобождения и, наконец, освобождая своих рабов и освобождая страну от этого зла; и в этом светлом будущем, которое сейчас не за горами, я вижу свободную американскую республику, гордо стоящей среди народов земли». Не все республиканцы обещали так много и так скоро. Тем не менее, даже те, кто отказывался от какого-либо непосредственного плана эмансипации в 1850-х годах, помогли создать политический порядок, который поддерживал общую борьбу между противниками рабства на Севере и порабощенными людьми на Юге.

Хотя предвыборная платформа республиканцев не упоминала Закон о беглых рабах, появление партии совпало в все более усиливающейся враждебностью Севера к поимке и возвращению рабов на Юг. Наиболее заметно это было в Висконсине, где сама Республиканская партия появилась после того, как толпа аболиционистов ворвалась в тюрьму города Милуоки, чтобы освободить бывшего раба Джошуа Гловера. В Айове губернатор-республиканец Джеймс Граймс лично помог беглым рабам перебраться в Канаду в 1855 году. Граймса поддержали тысячи сторонников, а сам он считал, что «с ним согласны три четверти людей» и что «из округа Де Мойна больше ни один раб не вернется на плантацию». Действительно, на большей части Крайнего Севера законы штатов о свободе и ожесточенное народное сопротивление - часто организуемое ведущими республиканцами - сделали Закон о беглых рабах к середине 1850-х годов де-факто неработающим. Даже в более консервативном центральном Иллинойсе Лавджой мог подвести итоги публичному собранию, хвастаясь своей помощью беглецам, зная, что он получит одобрение от республиканской толпы. Когда рабовладельцы обвинили управляемый республиканцами Север в том, что он пренебрег своей законной обязанностью возвращать беглецов, эта претензия имела смысл.

Наконец, в течение 1850-х годов республиканцы не стеснялись предупреждать рабовладельцев о том, что насильственная приверженность рабству приведет к насильственному прекращению рабства. После рейда на Харперс Ферри многие партийные лидеры старались дистанцировать себя и партию от Джона Брауна, но даже эти попытки были настолько двойственными, что вряд ли могли успокоить рабовладельцев. Во время выступления в Купер Юнион Линкольн осудил рейд и сказал, что не верит во всеобщее восстание рабов, но почти случайно заметил, что «случайные отравления», «открытые и скрытые убийства» и «местные восстания» являются «естественными результатами рабства». Сэлмон Чейз порицал действия Брауна как «безумные» и «преступные», но похвалил «его бескорыстное желание освободить угнетенных» и призвал к еще большему осуждению «самого рабства, которое лежит в основе всего этого».

По мере того как новости о судебном процессе над Брауном и его казни распространялись по Северу, собирая массовые митинги и приветственные залпы из пушек, возмущенное общественное мнение все чаще рассматривало старого капитана как мученика за дело борьбы с рабством. По словам газеты New York Tribune Горация Грили, все еще самой крупной газеты в стране, «13 миллионов американцев, включая 4 или 5 миллионов рабов, говорят и думают о Джоне Брауне - о его дерзости, его цели, его поражении и его смерти». Перестройка национальной политики вокруг первостепенной проблемы рабства и тиранического правления рабовладельцев означала, что даже осторожные политики теперь оказывались охвачены антирабовладельческим пылом масс. Демократы, которые изначально надеялись, что набег на Харперс Ферри разрушит республиканскую организацию, вместо этого столкнулись с партией, возможно, еще более укоренившейся в своей оппозиции рабовладельческой системе. «Я считаю, что ненависть к рабству сильно усиливается судьбой Брауна», - писал радикальный конгрессмен из Огайо Джошуа Гиддингс; «Люди готовы отправиться в Виргинию и немедленно избавить ее от деспотизма».

Перспектива насильственного столкновения с рабством стала наиболее очевидной, когда республиканцы приняли во внимание перспективу отделения Юга. Рабовладельцы, утверждал Сьюард в 1855 году, никогда не покинут Союз, поскольку зависят от него «ради собственной безопасности. Три миллиона рабов являются враждебной силой для них ... Мир без сочувствия и с рабами в качестве врагов». Как показал Джеймс Оукс, к 1850-м годам политики, выступающие против рабства, уже обладали мощным арсеналом моральных, политических и юридических аргументов для военного освобождения в случае войны. Когда Юг начал отделяться зимой 1860–1861 годов, республиканцы выстроились в очередь, чтобы проинформировать рабовладельцев, что в случае сецессии «конец рабства будет обагрен кровью».

Тем не менее задолго до кризиса сецессии, влиятельные республиканцы изображали рабов в качестве политических субъектов и, в конечном счете, потенциальных авторов собственной свободы. В Сенате Бен Уэйд высмеивал рабовладельцев за то, что они боялись зачитать Декларацию независимости вслух, чтобы она «не всколыхнула самих рабов». Сьюард говорил о присущем рабству беззаконии со смутными, но безошибочными ссылками на момент «когда сама африканская раса восстанет, чтобы отстаивать свои собственные ошибки». Выступая в Сент-Луисе накануне выборов 1860 года, немецко-американский республиканец Карл Шурц нарисовал яркую картину рабовладельческого Юга, перевернутого с ног на голову войной, восстанием и низовой социальной революцией:

«Существует вероятность того, что везде, где появится северная армия, рабы исчезнут, а вместе с ними и само рабство… Следовательно, рабовладельческие штаты не могут обнажить свою территорию, не оставив незащищенным институт, для защиты которого и началась война. Им придется прикрывать тысячи и тысячи уязвимых точек, потому что каждая плантация – это открытая рана, каждая хижина рабов – это язва…

Кроме того, рабовладельческие штаты скрывают в своих границах опасного врага, и это само рабство. Представьте, что они воюют с настроенными против рабства людьми, которых они раздражают своей враждебностью. Как это повлияет на рабов? Вопрос не в том, будет ли Север провоцировать восстание рабов, поскольку я полагаю, что они этого не сделают; вопрос в том, смогут ли они предотвратить это, и я думаю, что они не смогут».

Потребовался еще почти год, чтобы этот процесс начался в Виргинии, Южной Каролине и везде, где армия Севера вступала на территорию Конфедерации. Но к 1860 году основы аболиционистской демократии, которая связывала Джейн Фергюсон, Фредерика Дугласа и Авраама Линкольна, уже были заложены.

Эмансипация как революция

«Без сомнения, самый драматичный эпизод в американской истории, - начинает свою «Черную Реконструкцию» Дюбуа, - «был внезапным шагом по освобождению четырех миллионов черных рабов в попытке остановить великую гражданскую войну, положить конец сорокалетним ожесточенным спорам и успокоить моральное чувство цивилизации». По своей драме, внезапности и масштабам освобождение рабов остается самым революционным эпизодом в американском прошлом и, возможно, самым впечатляющим событием такого рода в современной истории рабства и его отмены. Но эта революция, несмотря на свою потрясающую скорость, не взялась из воздуха. Она была не доброжелательным даром великого освободителя и не стихийным восстанием угнетенных; и она не была и какой-то иронической случайностью войны. Вторая американская революция имела свои корни в политической борьбе – предвоенным антирабовладельческим движением, которое, по словам Сирила Джеймса, объединила «мелкобуржуазных демократов», «свободных фермеров Северо-Запада» и «некоторые слои пролетариата» наряду с «независимыми массовыми действиями негритянского народа». Первоначально сформировавшееся в рамках «энергичной политической демократии Севера», именно это широкое движение - истинная аболиционистская демократия - вдохновило Республиканскую партию, спровоцировало выход Юга и в конечном итоге достигло революционного освобождения огнем и мечом.

Революция, конечно, не продолжалась вечно. В течение десятилетия после гражданской войны хрупкий союз южных освободившихся чернокожих и северных масс был разрушен тем, что Дюбуа назвал «контрреволюцией собственности», положившей конец демократическому эксперименту Реконструкции. Республиканская партия оставалась у власти в Вашингтоне, но правление аболиционистской демократии подошло к концу. Новый промышленно-капиталистический класс укрепился на Севере, в то время как расовая тирания вновь пробилась к власти на Юге. На континентальном Западе и вскоре в Карибском бассейне и на Тихом океане имперское государство США становилось все более грозным под властью республиканцев, обычно с разрушительными последствиями для коренных народов.

Уничтожение рабства в Соединенных Штатах, при всей его драматической значимости, не сломило власть господства белых и тем более не помешало развитию глобального капитализма.

Все это безошибочно, и все же одинаково безошибочно то, что мы должны считаться с самой важной эпохой в американской истории, когда крупнейшее рабовладельческое общество в мире 19 века было разрушено и революционизировано. В своем выступлении против полувековой расистской пропаганды Дюбуа настаивал на том, что в эпоху гражданской войны шла «самые амбициозная борьба за достижению демократии для трудящихся миллионов, которую когда-либо видел этот мир». В современной научной литературе стало общепринятым, что афроамериканская борьба за эмансипацию и гражданские права представляла собой центральное демократическое движение той эпохи. Однако, когда дело доходит до предвоенной политической борьбы против рабства, ученые остаются гораздо более скептически настроенными. И в последние годы, когда исследователи Гражданской войны пессимистически настроены против бинарности, которая когда-то так хорошо служила республиканцам - противопоставляя «свободу» против «рабства», - идея по-настоящему демократической борьбы с рабством кажется, возможно, более странной и более отдаленной, чем когда-либо.

Тем не менее, для архитекторов предвоенной аболиционистской демократии было очевидно, что массовая политика представляет собой центральный фронт в борьбе против порабощения. «В этой стране есть убеждения и чувства против рабства», - предупредил Авраам Линкольн рабовладельцев в 1860 году, «которые насчитывают как минимум полтора миллиона голосов». 10 лет до этого такое заявление было бы нелепым; кандидат в президенты от антирабовладельческой партии в 1852 году получил лишь 1/10 от этого числа. Сам же Линкольн недооценил свою поддержку на 400 тысяч голосов. Чем объясняется это удивительное изменение? Не только проницательность республиканских государственных деятелей или смелость активистов-аболиционистов, но и непредсказуемым и преобразующим опытом самой демократической борьбы. Создав низовую базу, морально и материально враждебную власти рабовладельцев, Республиканская партия сконцентрировала «антирабовладельческие настроения Севера», как выразился Фредерик Дуглас, в едином порыве, конечной целью которого, каким бы туманным он ни был, являлся горизонт «УНИЧТОЖИТЬ РАБСТВО». Именно это слияние антирабовладельческой энергии и массовой политики, более чем любое другое развитие в истории девятнадцатого века, ознаменовало ход уничтожения рабства в Соединенных Штатах. Это не было трагедией, иронией или парадоксом; это была просто демократическая революция.

Список литературы

Robin Blackburn, The American Crucible: Slavery, Emancipation and Human Rights (London: Verso, 2011)

Sven Beckert and Seth Rockman, eds., Slavery’s Capitalism: A New History of American Economic Development (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2016)

John J. Clegg, “Slavery and Capitalism,” Critical Historical Studies 2 (2015)

lan L. Olmstead and Paul W. Rhode, “Cotton, Slavery, and the New History of Capitalism,” Explorations in Economic History 67 (January 2018)

Walter Johnson et al, “Forum: To Remake the World: Slavery, Racial Capitalism, and Justice,” Boston Review, February 20, 2018

James Oakes, “Capitalism and Slavery and the Civil War,” International Labor and Working-Class History 89 (Spring 2016)

W.E.B. Du Bois, Black Reconstruction in America, 1860–1880 (New York: The Free Press, 1992 [1935])

W.E.B. Du Bois, The Souls of Black Folk (Chicago: A.C. McClurg & Co., 1903)

Edmund S. Morgan, “Slavery and Freedom: The American Paradox,” Journal of American History 59, (June 1972)

Edmund S. Morgan, American Slavery, American Freedom (New York: W.W. Norton, 1975)

Carole Emberton, “Unwriting the Freedom Narrative: A Review Essay,” Journal of Southern History 82 (May 2016)

John Craig Hammond and Matthew Mason, eds., Contesting Slavery: The Politics of Bondage and Freedom in the New American Nation (Charlottesville: University of Virginia Press, 2011)

W. Caleb McDaniel, The Problem of Democracy in the Age of Slavery: Garrisonian Abolitionists and Transatlantic Reform (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2013)

Corey M. Brooks, “Reconsidering Politics in the Study of American Abolitionists,” Journal of the Civil War Era 8 (June 2018)

Charles Post, The American Road to Capitalism: Studies in Class-Structure, Economic Development and Political Conflict, 1620–1877 (Leiden: Brill, 2011)

Louis M. Hacker, The Triumph of American Capitalism: The Development of Forces in American History to the End of the Nineteenth Century (New York: Columbia University Press, 1940)

John Ashworth, “Free Labor, Wage Labor, and the Slave Power: Republicanism and the Republican Party in the 1850s” in The Market Revolution in America: Social, Political, and Religious Expressions, 1800-1880, eds. Melvyn Stokes and Stephen Conway (Charlottesville: University of Virginia Press, 1996)

Allen C. Guelzo, “Reconstruction as a Pure Bourgeois Revolution,” Journal of the Abraham Lincoln Association, 39 (Winter 2018)

Eric Foner, Free Soil, Free Labor, and Free Men: The Ideology of the Republican Party before the Civil War, rev. ed. (New York: Oxford University Press, 1995 [1970])

John Ashworth, Slavery, Capitalism, and Politics in the Antebellum Republic, vol. 2, The Coming of the Civil War, 1850–1861 (Cambridge: CambridgeUniversity Press, 2007), 173–303

Marc Egnal, Clash of Extremes: The Economic Origins of the Civil War (New York: Hill and Wang, 2009)

James L. Huston, The British Gentry, The Southern Planter, and the Northern Family Farmer: Agriculture and Sectional Antagonism in North America (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2015)

Adam Wesley Dean, An Agrarian Republic: Farming, Antislavery Politics, and Nature Parks in the Civil War Era (Chapel Hill: UNC Press, 2015)

Ariel Ron, Grassroots Leviathan: Northern Agrarian Nationalism in the Slaveholding Republic (forthcoming, Johns Hopkins University Press)

Philip S. Foner, Business and Slavery: The New York Merchants and the Irrepressible Conflict (Chapel Hill: UNC Press, 1941)

Sven Beckert, The Monied Metropolis: New York City and the Consolidation of the American Bourgeoisie, 1850–1896 (New York: Cambridge University Press, 1993)

Noam Maggor, Brahmin Capitalism: Frontiers of Wealth and Populism in America’s First Gilded Age (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2017)

David Brion Davis “The Perils of Doing History By Ahistorical Abstraction,” in The Antislavery Debate: Capitalism and Abolitionism as a Product of Historical Interpretation, ed. Thomas Bender(Berkeley: University of California Press, 1992)

David Brion Davis, Inhuman Bondage: The Rise and Fall of Slavery in the New World (New York: Oxford University Press, 2006)

Seymour Drescher, Abolition: A History of Slavery and Antislavery (New York: Cambridge University Press, 2009)

Manisha Sinha, The Slave’s Cause: A History of Abolition (New Haven: Yale University Press, 2016)

Robin Blackburn, The Overthrow of Colonial Slavery 1776-1848 (Verso, 2011)

Gary J. Aichele, “Making the Vermont Constitution: 1777–1824,” Vermont History 56 (Summer 1988)

Dale W. Tomich, Through the Prism of Slavery: Labor, Capital, and World Economy (Lanham, Md.: Rowman and Littlefield, 2004)

Javier Laviña and Michael Zeuske, eds., The Second Slavery: Mass Slaveries and Modernity in the Americas and in the Atlantic Basin (LIT Verlag: Münster, 2014)

Daniel B. Rood, The Reinvention of Atlantic Slavery: Technology, Race, and Capitalism in the Greater Caribbean (New York: Oxford University Press, 2017)

Rebeeca Hartkopf Schloss, Sweet Liberty: The Final Days of Slavery in Martinique (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2009)

Rebeeca Scott, “Explaining Abolition: Contradiction, Adaptation, and Challenge in Cuban Slave Society, 1860–1886,” Comparative Studies in Society and History 26 (January 1984)

Christopher Leslie Brown, Moral Capital: Foundations of British Abolitionism (Chapel Hill: UNC Press, 2006)

Gelien Matthews, Caribbean Slave Revolts and the British Abolitionist Movement (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2006)

Celso Thomas Castilho, Slave Emancipation and Transformations in Brazilian Political Citizenship (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2016)

Seymour Drescher, “Brazilian Abolition in Comparative Perspective,” Hispanic American Historical Review 68 (August 1988)

Patrick Rael, Eighty-Eight Years: The Long Death of Slavery in the United States, 1777–1865 (Athens: University of Georgia Press, 2015)

Matthew Karp, This Vast Southern Empire: Slaveholders at the Helm of American Foreign Policy (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2016)

Adam Goodheart, 1861: The Civil War Awakening (New York: Vintage, 2012)

James Oakes, Freedom National: The Destruction of Slavery in the United States (New York: W. W. Norton, 2012)

Seymour Drescher, “British Way, French Way: Opinion Building and Revolution in the Second French Slave Emancipation,” American Historical Review 96 (June 1991)

Drescher, “Whose Abolition? Popular Pressure and the Ending of the Slave Trade,” Past and Present 143 (May 1994)

Drescher, “History’s Engines: British Mobilization in the Age of Revolution,” William & Mary Quarterly 66, no. 4 (October 2009)

Arno J. Mayer, The Persistence of the Old Regime: Europe to the Great War (New York: Pantheon, 1981)

Eric Hobsbawm, The Age of Revolution (Vintage, 1996)

Peter Mandler, Aristocratic Government in the Age of Reform: Whigs and Liberals, 1830–1852 (London: Clarendon, 1990)

Itzak Gross, “The Abolition of Negro Slavery and British Parliamentary Politics 1832–3,” The Historical Journal 23 (March 1980)

Thomas C. Holt, The Problem of Freedom: Race, Labor, and Politics in Jamaica and Britain, 1832–1938 (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1992)

Nicholas Draper, The Price of Emancipation: Slave-Ownership, Compensation, and British Society at the End of Slavery (Cambridge: Cambridge University Press, 2010)

Eric Williams, Capitalism and Slavery (Chapel Hill: UNC Press, 1944)

David Brion Davis, The Problem of Slavery in the Age of Revolution, 1770–1823 (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1975)

H. Reuben Neptune, “Throwin’ Scholarly Shade: Eric Williams in the New Histories of Capitalism and Slavery,” Journal of the Early Republic 39 (Summer 2019)

Seymour Drescher, “Cart Whip and Billy Roller: Antislavery and Reform Symbolism in Industrializing Britain,” Journal of Social History 15 (Autumn 1981)

Betty Fladeland, Abolitionists and Working-Class Problems in the Age of Revolution (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1984)

Linda Colley, Britons: Forging the Nation 1707–1837 (New Haven: Yale University Press, 1992)

E.P. Thompson, The Making of the English Working Class (New York: Vintage, 1966 [1963])

Peter Mandler, “The New Poor Law Redivivus,” Past & Present 117 (November 1987)

Frank O’Gornan, “The Electorate Before and After 1832,” Parliamentary History 12, no. 2 (1993)

Alexander Keyssar, The Right to Vote: The Contested History of Democracy in the United States (New York: Basic, 2000)

Richard Franklin Bensel, The American Ballot Box in the Mid-Nineteenth Century (New York: Cambridge University Press, 2004)

Michael Dubin, United States Presidential Elections, 1788–1860: The Official Results by County and State (Jefferson, N.C.: McFarland and Company, 2002)

John P. McIver, “Voter Turnout in Presidential Elections, By State: 1824–2000,” Historical Statistics of the United States, Millennial Edition, ed. Susan B. Carter and Scott Sigmund Gartner (Cambridge: Cambridge University Press 2006)

Walter Dean Burnham, “Those High Nineteenth-Century American Voting Turnouts: Fact or Fiction?” Journal of Interdisciplinary History 16 (Spring 1986)

William E. Gienapp, The Origins of the Republican Party, 1852–56 (New York: Oxford University Press, 1987)

William E. Gienapp, “The Republican Party and the Slave Power” in New Perspectives on Race and Slavery in America: Essays in Honor of Kenneth M. Stampp, eds. Robert H. Abzug and Stephen E. Maizlish. (Lexington, Ky: University Press of Kentucky, 1986)

James Oakes, The Scorpion’s Sting: Antislavery and the Coming of the Civil War (New York: W.W. Norton, 2014)

Richard H. Sewell, Ballots for Freedom: Antislavery Politics in the United States, 1837–1860 (New York: Oxford University Press, 1976)

Graham A. Peck, Making an Antislavery Nation: Lincoln, Douglas, and the Battle over Freedom (Urbana: University of Illinois Press, 2017)

William Tyler Page, Platforms of the Two Great Parties, 1856–1920 (Washington: US Government Printing Office, 1920)

Joanne B. Freeman, The Field of Blood: Violence in Congress and the Road to Civil War (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2018)

Craig Miner, Seeding Civil War: Kansas in the National News, 1854–1858 (Lawrence: University Press of Kansas, 2008)

William E. Gienapp, “‘Politics Seem to Enter into Everything’: Political Culture in the North, 1840–1860” in Essays on American Antebellum Politics, 1840–1860, eds. Stephen E. Maizlish and John J. Kushma (College Station: Texas A&M University Press, 1982)

Jon Grinspan, “‘Young Men for War’: The Wide Awakes and Lincoln’s 1860 Presidential Campaign,” Journal of American History 96, (September 2009)

James M. McPherson, The Struggle for Equality: Abolitionists and the Negro in the Civil War and Reconstruction (Princeton: Princeton Universtiy Press, 1964)

W. Caleb McDaniel, “The Bonds and Boundaries of Antislavery,” Journal of the Civil War Era 4 (March 2014)

Eugene Genovese, The Political Economy of Slavery: Studies in the Economy and Society of the Slave South (New York: Pantheon, 1965)

Frank Towers, “Partisans, New History, and Modernization: The Historiography of the Civil War’s Causes, 1861–2011,” Journal of the Civil War Era 1 (June 2011)

Jonathan H. Earle, Jacksonian Antislavery and the Politics of Free Soil, 1824–1854 (Chapel Hill: UNC Press, 2004)

Michael E. Woods, “What Twenty-First Century Historians Have Said about the Coming of the Civil War: A Civil War Sesquicentennial Review of the Literature,” Journal of American History 99 (September 2012)

Glyndon G. Van Deusen, William Henry Seward (New York: Oxford University Press, 1967)

Albert Beveridge, Abraham Lincoln, 1809–1858 (2 vols.: Cambridge, Mass.: The Riverside Press, 1928)

Thomas H. O’Connor, Lords of the Loom: Cotton Whigs and the Coming of the Civil War (New York: Scribner, 1968)

Philip S. Foner, History of the Labor Movement in the United States (New York: International Publishers, 1947)

James L. Huston, “A Political Response to Industrialism: The Republican Embrace of Protectionist Labor Doctrines,” Journal of American History 70 (June 1983)

Ariel Ron, “Summoning the State: Northern Farmers and the Transformation of American Politics in the Mid-nineteenth Century,” Journal of American History 103 (September 2016)

Paul Frymer, Building an American Empire: The Era of Territorial and Political Expansion (Princeton: Princeton University Press, 2018

Sean Wilentz, Chants Democratic: New York City and the Rise of the American Working Class 1788–1850 (New York: Oxford University Press, 1984)

Adam Tuchinsky, Horace Greeley’s New-York Tribune: Civil War-Era Socialism and the Crisis of Free Labor (Ithaca: Cornell University Press, 2009)

Mark A. Lause, Young America: Land, Labor, and the Republican Community (Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2005)

Sean G. Griffin, “A Reformers’ Union: Land Reform, Labor, and the Evolution of Antislavery Politics, 1790–1860,” (PhD diss., City University in New York, 2017)

Sean Wilentz, The Rise of American Democracy: Jefferson to Lincoln (New York: W.W. Norton, 2005)

Paul W. Gates, “The Struggle for Land and the ‘Irrepressible Conflict,’” Political Science Quarterly 66 (June 1951)

Michael F. Holt, “Making and Mobilizing the Republican Party, 1854–1860” in The Birth of the Grand Old Party: The Republicans’ First Generation, eds. Robert F. Engs and Randall Miller (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2002)

Adam I.P. Smith, The Stormy Present: Conservatism and the Problem of Slavery in Northern Politics, 1846–1865 (Chapel Hill: UNC Press, 2017)

James A. Rawley, Race and Politics: “Bleeding Kansas” and the Coming of the Civil War (Philadelphia: Lippincott, 1969)

Eugene H. Berwanger, The Frontier Against Slavery: Western Anti-Negro Prejudice and the Slavery Extension Controversy (Urbana: University of Illinois Press, 1971)

Joshua A. Lynn, Preserving the White Man’s Republic: Jacksonian Democracy, Race, and the Transformation of American Conservatism (Charlottesville: University of Virginia Press, 2019)

Michael F. Holt, Forging a Majority: The Formation of the Republican Party in Pittsburgh, 1848–1860 (New Haven: Yale University Press, 1971)

Benjamin Quarles, Black Abolitionists (New York: Oxford University Press, 1969)

Robert R. Dykstra, Bright Radical Star: Black Freedom and White Supremacy on the Hawkeye Frontier (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1993)

Floyd J. Miller, The Search for a Black Nationality: Black Emigration and Colonization, 1787–1863 (Urbana: University of Illinois Press, 1975)

Howard Bell, “Negro Nationalism: A Factor in Emigration Projects, 1858–1861,” Journal of Negro History 47 (January 1962)

Patrick Rael, Black Identity and Black Protest in the Antebellum North (Chapel Hill: UNC Press, 2002)

Ousmane K. Power-Greene, Against Wind and Tide: The African American Struggle Against the Colonization Movement (New York: NYU Press, 2014)

Joel Schor, Henry Highland Garnet: A Voice of Black Radicalism in the Nineteenth Century (Westport, Conn.: Greenwood Press, 1977)

Stephen Kantrowitz, More than Freedom: Fighting for Black Citizenship in a White Republic, 1829–1889 (New York: Penguin, 2012)

David W. Blight, Frederick Douglass’s Civil War: Keeping Faith in Jubilee (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1989)

Bruce Levine, “‘The Vital Element of the Republican Party’: Antislavery, Nativism, and Lincoln” in Abraham Lincoln and Liberal Democracy, ed. Nicholas Buccola (Lawrence: University Press of Kansas, 2016)

David W. Blight, Frederick Douglass: Prophet of Freedom (New York: Simon and Schuster, 2019)

James Oakes, The Radical and the Republican: Frederick Douglass, Abraham Lincoln, and the Triumph of Antislavery Politics (New York: W.W. Norton, 2007)

Edward B. Rugemer, “Slave Rebels and Abolitionists: The Black Atlantic and the Coming of the Civil War,” Journal of the Civil War Era 2 (June 2012)

Jeffrey Kerr-Ritchie, “Rehearsal for War: Black Militias in the Atlantic World,” Slavery and Abolition 26 (April 2005)

Douglas Egerton, “The Slaves’ Election: Frémont, Freedom, and the Slave Conspiracies of 1856,” Civil War History 61 (March 2015)

Harvey Wish, “The Slave Insurrection Panic of 1856,” Journal of Southern History 5 (May 1939)

Samuel Niu, “The Slave Insurrection Panics of 1856: Exploring the Southern Psyche and National Politics in Late Antebellum America” (bachelor’s thesis, Princeton University, 2019)

Ollinger Crenshaw, “The Psychological Background of the Election of 1860 in the South,” North Carolina Historical Review 19 (July 1942)

Donald E. Reynolds, Texas Terror: The Slave Insurrection Panic of 1860 and the Secession of the Lower South (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2007)

William Link, Roots of Secession: Slavery and Politics in Antebellum Virginia (Chapel Hill: UNC Press, 2003)

Steven Hahn, The Political Worlds of Slavery and Freedom (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2009)

Stephanie McCurry, Confederate Reckoning: Power and Politics in the Civil War South (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2010)

Steven Hahn, A Nation Under our Feet: Black Political Struggles in the Rural South from Slavery to the Great Migration (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2003)

Merton L. Dillon, Slavery Attacked: Southern Slaves and their Allies (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1990)

William F. Moore and Jane Ann Moore, Collaborators for Emancipation: Abraham Lincoln and Owen Lovejoy (Urbana: University of Illinois Press, 2014)

Michael McManus, Political Abolitionism in Wisconsin, 1840–1861 (Kent, Oh.: Kent State University Press, 1998)

Thomas D. Morris, Free Men All: The Personal Liberty Laws of the North, 1780–1861 (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2001)

R.J.M. Blackett, The Captive’s Quest for Freedom: Fugitive Slaves, the Fugitive Slave Law, and the Politics of Slavery (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2018)

The Tribunal: Responses to John Brown and the Harper’s Ferry Raid, eds. John Stauffer and Zoe Trodd (Cambridge, Mass.: Belknap Press, 2012)

The Press and Slavery in America: The Melancholy Effect of Popular Excitement (Columbia: University of South Carolina Press, 2016)

C. Vann Woodward, The Burden of Southern History (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1960)

J.R. Johnson [C.L.R. James], “Negroes in the Civil War: Their Role in the Second American Revolution,” New International 9, no. 11 (December 1943)

Steven Hahn, A Nation Without Borders: The United States and its World in an Age of Civil Wars, 1830–1910 (New York: Penguin, 2016)

Erik Mathisen, “The Second Slavery, Capitalism, and Emancipation in Civil War America,” Journal of the Civil War Era 8 (December 2018)

Yael A. Sternhell, “Revisionism Reinvented? The Antiwar Turn in Civil War Scholarship,” Journal of the Civil War Era 3 (June 2013)

David W. Blight and Jim Downs, eds., Beyond Freedom: Disrupting the History of Emancipation (Athens: University of Georgia Press, 2017)

Evan Turiano, “Two Visions of Abolition and Emancipation: An OAH ‘State of the Field’ Roundtable,” Muster (blog of the Journal of the Civil War Era)

Оригинал: Jacobin

Авторы: Мэтт Карп

Перевел: Ян Веселов

P. S. Подписывайтесь на наш канал в Телеграмме. Если Вы хотите поблагодарить и материально простимулировать авторов канала, у нас есть Яндекс кошелёк для пожертвований.