Судьба партии

Симон Гасперин/Бруно Сеттис: С ростом популярности Джереми Корбина и Берни Сандерса в англоязычном мире, а также возрождением левых движений вроде «Подемос» и «Непокорной Франции» в Европе, социализм кажется убедительной политической альтернативой.

Молодежь была пробуждена этими движениями и теперь стоит перед проблемой выработки современной левой политической стратегии. Многие из них обращаются за вдохновением к итальянскому опыту. И обращаясь к не такому уж и далекому прошлому КПИ, одной из крупнейших компартий Запада, они удивляются…

Джан Марио Каззанига: …как же вы, наши учителя, оказались в таком тяжелом положении? [Смеется]

СГ/БС: Именно. Или конкретнее: что случилось со столь популярным Грамши и партией, которую он помог создать? Как мы можем объяснить такое падение? Чем объясняется рост и внезапное падение Партии коммунистического возрождения (ПКВ) в 1990-х и 2000-х годах?

Насколько современное ничтожное положение левых можно объяснить конкретными проблемами прошлого?

ДМК: Давайте начнем с важного эпизода, произошедшего в 1991 году. Тогда генеральный секретарь Акилле Оккетто предложил окончательно распустить компартию и трансформировать ее в новую социал-демократическую партию, и среди партийцев возникло серьезное противодействие этому шагу.

Эти несогласные просто защищали облик партии, существовавший в прошлом. Однако она значительно изменилась по своей структуре и социальному характеру. Поэтому важно пересмотреть историю КПИ, начиная с реформ бывшего лидера компартии Пальмиро Тольятти в 1944–1945 годах, чтобы полностью понять, что сделало ее такой могущественной и что объясняет ее эволюцию – или, скорее, ее инволюцию. Мы действительно можем говорить о притче, смысл которой поняли лишь немногие историки и уж точно не основная масса зарегистрированных членов партии и активистов.

Пальмиро Тольятти стал генсеком КПИ после ареста Грамши. Его стратегия базировалась на идеях седьмого конгресса Коминтерна (1935 г.), когда предыдущая революционно-ленинская стратегия, ориентированная на промышленный рабочий класс, уступила иной идее: для противостояния фашизму необходимо формировать более широкие союзы.

Это была не столько социалистическая, сколько демократическая стратегия, хотя и крайне необходимая для кратковременной обороны и среднесрочного движения к социализму. Тольятти глубоко верил, что разделение мира на два полюса после Второй мировой войны заставит партию на какое-то время принять западные демократические принципы и политический плюрализм. Следовательно, КПИ должна быть структурирована и организована соответствующим образом.

Социальная база в основе стратегии Тольятти не была обычной коалицией между рабочим и средним классом. Вместо этого итальянский промышленный пролетариат должен был укрепить свой союз с подавляющим большинством таких самозанятых рабочих как ремесленники, крестьяне и мелкие торговцы. Это оказалось выигрышной стратегией, которая привела к тому, что Коммунистическая партия стала по сути доминирующей в так называемых «красных регионах», а именно в Тоскане и Эмилии-Романье. Тем не менее, опора на вторую социальную группу вынудила компартию существенно смягчить свои позиции.

И действительно, во второй половине XX века Италия переживала период относительного социального мира именно по этой причине: и правящая партия христианских демократов (ХДП) и крупнейшая оппозиционная партия (коммунисты) стремились заботиться об интересах этой большой и разнородной группы. Обе защищали интересы самозанятых работников посредством достаточно умеренного налогообложения, особенно учитывая отказ от преследования «уклонистов». В то же время самозанятые были включены в широкую сеть соцобеспечения, в которую они вносили фактически очень небольшой вклад.

Задачей подобной опеки было смягчение социально болезненного развития итальянского капитализма в послевоенные годы. Население мигрировало из деревень в города, экономика переходила от сельского хозяйства к промышленности, а затем и к сектору услуг.

Как это ни парадоксально, но если на уровне теории КПИ обосновывала необходимость преодоления отсталости итальянского капитализма, то на практике она тактически сотрудничала с христианскими демократами в замедлении этого процесса. Тем самым она облегчали человеческие страдания и получали поддержку менее маргинальных слоев итальянского общества.

Тяжело сказать, насколько сознательным для партийной верхушки был этот шаг. Однако ясно, что именно этот компромисс объясняет, как коммунистическая партия в западном полушарии могла процветать и стать такой важной, мощной и далеко идущей политической силой, вопреки тому, что произошло во многих других странах, особенно во Франции.

Членство в КПИ превысило 2 млн в начале 1950-х при населении Италии в 47 млн человек. На всеобщих выборах 1953 года, которые были первыми выборами после основания республики, несмотря на то, что компартия конкурировала с социалистами, а не шла единым списком, она получила более 6 млн голосов, 22,6% от общего числа избирателей. Это число продолжало расти до 1976 года, когда оно достигло исторического максимума в 34,37%.

С другой стороны, учитывая, что КПИ была мощной оппозиционной партией, действующей в чисто парламентской системе – только в 1980-х годах, когда при премьерстве номинального социалиста Беттино Кракси исполнительная власть начала играть более важную роль – компартия имела существенное право вето. Тем не менее, лишь в редких случаях она принимала на себя действительно конфликтную роль, предпочитая сохранять «чувство ответственности» по отношению к новорожденной республике.

Тем не менее, в обмен на свою умеренность, КПИ смогла добиться значительных достижений: возможности практически формировать законодательный процесс через различные парламентские комитеты; влияния (если не фактического контроля) на муниципалитеты и местные органы власти в центральной Италии; и возможности активизировать профсоюзную работу в начале 1960-х годов, когда социальная борьба приняла конфликтный характер.

СГ/БС: В 1962–63 годах, а затем т. н. «жаркой осенью» 1969 года и в 1970-х годах по Италии прошли две важные волны социальных и трудовых волнений. Взаимодействие между компартией и профсоюзными организациями в то время приобретало фундаментальное значение. Какие отношения были у КПИ с основными профсоюзными организациями? Какую роль она сыграла в тот критический момент?

ДМК: Прежде всего следует признать, что основные итальянские профсоюзные организации всегда были довольно умеренными. Они были в основном организованы в соответствии с идеологическими различиями: Итальянская конфедерация рабочих профсоюзов (ИКРП) была тесно связана с правящими христианскими демократами. Затем был Итальянский трудовой союз (ИТС), связанный с небольшой Реформистской социал-демократической партией (РСДП).

Но самой крупной, более радикальной и по-настоящему социалистической была Итальянская всеобщая конфедерация труда (ИВКТ), которая поддерживала ИКП и более радикальную фракцию в соцпартии. Она по-прежнему существует и действует, несмотря на резкое смещение в сторону более умеренных, если не консервативных и про-предпринимательских позиций.

Как ни удивительно, товарищи социал-демократы из других европейских стран (Франции, Бельгии, Скандинавии и даже Германии) нередко называли профсоюзных лидеров из ИВКТ «пожарниками», тушившими социальные и трудовые протесты. Действительно, профсоюз редко требовал увеличения зарплат, а также отчасти поддерживал практику сверхурочной работы. Время от времени лидеры подавляли более радикальные заявления рядовых членов, стремившихся к улучшению условий и повышению оплаты труда. Однако рассматривать ИВКТ как подконтрольный предпринимателям профсоюз – это упрощение.

Что касается основной стратегии ИКП, ее левый профсоюз смог добиться значительных социальных реформ благодаря своему умеренному подходу. При этом не только ИВКТ, но и другие крупные профсоюзы сыграли основополагающую роль в создании итальянского государства всеобщего благосостояния и в разработке защищающего работников трудового законодательства. Положение о труде 1970 года сейчас значительно ослаблено рядом антирабочих законов в 90-х и совсем недавно в 2014 году последним правительством Ренци, что стало окончательной реализацией этого стратегического компромисса.

Прогрессивное трудовое законодательство и современное, передовое и универсальное государство всеобщего благосостояния, охватывающее государственные пенсии, декретные отпуска, пособия по инвалидности и здравоохранение – все это было формально принято реформистскими левоцентристскими правительствами, в состав которых часто входила соцпартия на протяжении 1960-х. Но по сути их продвигал итальянский рабочий класс, организованный через ведущие профсоюзы и при полной социальной и политической поддержке компартии.

ПРОВАЛ МОДЕРНИЗАЦИИ

СГ/БС: Этот политический компромисс в отношении социальных и трудовых реформ представлялся жизнеспособной стратегией эмансипации итальянского рабочего класса только до середины 1970-х годов. В последующие годы эта стратегия больше не казалась жизнеспособной. В чем причина ее провала?

ДМК: В противоречиях, созданных развитием и трансформацией итальянского капитализма. Такой компромисс мог быть политически разумным в рамках более широкой демократической стратегии в послевоенном контексте. Не стоит забывать, что страна находилась под властью фашистского режима в течение двух десятилетий между 1922 и 1943 годами, а половина рабочей силы (по состоянию на 1945 год) была занята в сельском хозяйстве.

Тем не менее, в последующие десятилетия произошли радикальные структурные изменения: быстрый процесс индустриализации; развитие массового потребления; процесс насильственной урбанизации с массовой внутренней миграцией, когда сотни тысяч молодых рабочих бежали из южной сельской местности в крупные промышленные города на севере; массовое образование и увеличение доли технических и интеллектуальных специальности в рабочей силе. В основном это были побочные продукты необычайного периода экономического развития между 1956 и 1963 годами, который стали называть не иначе как «Il miracolo economico», экономическое чудо.

Радикально изменившийся социально-экономический ландшафт потребовал радикально иной политической стратегии. Для коммунистической партии это становилось все более очевидным в начале 1960-х годов, вызвав дискуссию внутри партии и связанных с ней организаций. И хотя ИКП была крупнейшей партией, другие левые силы также почувствовали необходимость изменить свою политическую стратегию. В 1963 году Социалистическая партия присоединилась к правящему большинству в составе христианских демократов и двух второстепенных левоцентристских партнеров, Итальянской демократической социалистической партии (ИДСП) и Итальянской республиканской партии (ИРП).

Появление «естественных левоцентристов» стало предпосылкой для крупных социально-экономических реформ: создания единой государственной системы старших классов, национализации энергетического сектора под единым государственным контролем и принятия вышеупомянутого Положения о труде. Однако, несмотря приход к власти ИСП оставалась стратегически близкой к ИКП: они разделяли одну и ту же профсоюзную организацию, ИВКТ, и симпатизирующие им интеллектуалы во многих отношениях не так уж сильно отличались в своей марксистской ориентации. Кроме того, обе стороны были тесно связаны на местном уровне, так что в большинстве муниципалитетов центральной Италии они могли совместно управлять и содействовать созданию местных и региональных систем социального обеспечения.

Поэтому в обсуждении новой стратегии для меняющейся ситуации участвовали не только компартия и ИВКТ, но и соцпартия, которая к тому времени из оппозиции перешла в правящую коалицию. Эти дебаты в основном касались необходимости изменить социальный, если не социологический, состав их базы поддержки в связи со структурными преобразованиями, которые страна претерпела за несколько лет.

Камнем преткновения стал вопрос: должны ли левые опираться на другой социальный блок в соответствии с новым историческим этапом, чтобы добиться социальных реформ, которые радикально трансформируют итальянский капитализм по-настоящему социалистическим путем? Этот теоретический и политический конфликт произошел как в рамках ИСП, так и в рамках ИКП и ИВКТ. При этом воинствующее меньшинство выступало за модернизацию первоначальной стратегии Тольятти. К сожалению, это меньшинство модернизаторов проиграло решающую битву.

Конечно, стратегия Тольятти оказала фундаментальное влияние на формирование демократической конституции республики, а также на постепенное улучшение материального положения итальянского рабочего класса. Эта стратегия оставалась почти неизменной и продолжала доминировать в партийной линии долгое время.

Но необходимость модернизации стала насущной реальностью в 1960-х годах, и компартия должна была измениться соответствующим образом, сосредоточив больше внимания на политическом альянсе между рабочим классом и растущей массой городских интеллектуальных работников среднего класса. Интересно отметить, что даже в решающий период между 1989 и 1991 годами, когда партия была распущена и переименована в Демократическую партию левых (ДПЛ), те, кто официально выступили против, не требовали переопределения преобладающего социально-экономического анализа как основы для альтернативной партийной стратегии. В конце концов, это было ее принципиальное противоречие: коммунистическая партия никогда не меняла свою стратегию, в то время как итальянское общество постоянно менялось.

СГ/БС: В чем же причина такой косности партийной стратегии?

ДМК: Ответ на этот вопрос следует дать в социологических, или, лучше сказать, психосоциологических категориях. Прежде всего, состав политического руководства партии является основополагающим элементом ответа на этот вопрос. Кто стоял за превращением компартии в новую социал-демократическую ДПЛ? Молодое поколение политических лидеров, пришедшее из молодежной организации Итальянской коммунистической федерации молодежи (ИКФМ). Это не должно вызывать удивления, поскольку битву за перемены обычно ведет молодая, а не старая гвардия.

Тем не менее, старое поколение получило свое политическое образование в далеком, но сложном периоде антифашистской борьбы, изгнания, тюремного заключения и сопротивления на заключительных этапах Второй мировой войны. Сразу же после этого они лично приняли участие в крайне ожесточенном социальном противостоянии. В конце 1940-х и начале 1950-х это было довольно типичной карьерной траекторией: от вовлеченного в профсоюзную активность рабочего до мелкого служащего в профсоюзе, который затем получал важный пост в компартии и возможность наконец избраться в парламент.

Поэтому с точки зрения происхождения ее кадров, социальный состав компартии, даже на самых высоких уровнях, частично отражал социальные группы, которые он стремился представлять. Давайте не будем забывать, что Джузеппе ди Витторио, основатель и глава ИВКТ до своей смерти в 1957 году, выдающаяся фигура в ИКП, начал свой профессиональный путь в детстве, работая подмастерьем у земельной аристократии.

С другой стороны, как и во многих других коммунистических партиях по всему миру, не в последнюю очередь в Советском Союзе, комсомол стал местом, куда новых лидеров рекрутировали с подросткового возраста. Это была своего рода школа будущих лидеров, в которой институционализированная политика преподавалась и практиковалась.

Поэтому члены итальянского комсомола были исключительными политиками, но никогда не занимались организацией и не вели настоящую политическую борьбу. Если бы его послали возглавить борьбу в настоящем политическом и социальном конфликте, где протестовали рабочие, крестьяне или обездоленные граждане, лидер ИКФМ не протянул бы и минуты, в то время как старый член компартии возглавил бы митинг лично.

Полученное комсомольцами в ИФКМ политическое образование научило их быстро менять взгляды, не придерживаясь никаких по-настоящему. Партия научила их, что только politique politicienne (политика ради политики) могла решить определенные тактические задачи. Они, однако, не научились важности стратегического целеполагания, согласующегося с политическими сиюминутными нуждами.

Это позволяет понять, почему характерные позиции наиболее значимых фигур, таких как Акилле Оккетто, Массимо Д’Алема и Вальтер Вельтрони, на самом деле не имели значения по сравнению с основополагающей однородностью их социокультурного происхождения и идеологических установок. Именно она стали «молодой гвардией», которая оказалась в центре внимания, когда Энрико Берлингуэр был генеральным секретарем (1972–84). Их роль заключалась в том, чтобы выступать посредником между партией и студенческими движениями в период с 1967 по 1977 год, и позднее они стали главными сторонниками социал-демократической, про-атлантической трансформации КПИ в 1991 году.

Помните, что Д’Алема позже стал единственным коммунистическим премьер-министром Итальянской Республики (1998–2000). Вдохновленное «третьим путем» Блэра и Клинтона, его премьерство характеризовалось трагическим участием в бомбардировках НАТО в Косово и Сербии в 1999 году и дальнейшим ускорением процесса приватизации государственных предприятий, что было необходимым условием для вступления Италии в еврозону.

Во-вторых, партия всегда была очень слабой в отношении городской интеллигенции. В 1968 году студенческое и радикальные демократические движения среди учителей, врачей и мелких служащих наполнили партию новыми общественными силами. Не только как избиратели или активисты, но и как лидеры на национальном уровне, сперва в комсомоле, а потом уже и в партии. Другими словами, после волны 1968 года партия, которая была в основном порождена промышленными рабочими, развивалась, а также изменилась с появлением новых поколений активистов и лидеров родом из мелкой буржуазии, а именно «белых воротничков». Этот аспект необходимо учитывать при непрерывной трансформации КПИ и ее внутренней текучести.

Неудивительно, что партия, потерявшая свою идентичность, несколько раз меняла название: «Демократическая партия левых», «Левые демократы», «Демократическая партия» и так далее. В том же духе мы можем взглянуть на недавнее создание Демократического и прогрессивного движения, раскола между некоторыми из «новаторов» бывшего комсомола, которые стали терять влияние в Демократической партии после того, как Маттео Ренци получил лидерство в 2013 году. Название является очевидным реверансом в сторону первой статьи итальянской конституции, в которой говорится, что Италия – это «демократическая республика, основой которой является труд».

Однако к ним нет никакого доверия. Как вы можете изображать из себя прогрессивного борца за права трудящихся, если несете ответственность за приватизацию государственных компаний, дерегулирование рынка труда, отмену пропорциональной представительной избирательной системы и так далее? Неудивительно, что эта новая партия получает всего около 4% в опросах, несмотря на политический вес ее наиболее видных лидеров и их постоянное присутствие в основных СМИ.

СГ/БС: То есть Вы думаете, что в 1960-х годах партия должна была пойти на структурные и стратегические преобразования?

ДМК: Да. Если мы прочитаем материалы конференций, организованных в начале 1960-х годов Институтом Грамши (одного из основных центров культурной политики партии), например, «Тенденций итальянского капитализма» 1962 года или «Тенденций европейского капитализма» 1965 года, мы можем заметить отголоски этих дискуссий.

СГ/БС: Как же тогда 1968 год повлиял на партию? Как это отразилось на необходимости изменения курса на модернизацию стратегии? Визит Пальмиро Тольятти в Высшую нормальную школу в Пизе, который Вы организовали с другими студентами, часто упоминается в качестве важного момента. Он прославился ссорой между Тольятти и Адриано Софри, тогда – студентом-историком, а затем – одним из лидеров внепарламентской крайне левой партии Lotta Continua (Борьба продолжается).

ДМК: Лекция Тольятти в Пизе в марте 1964 года показала иные настроения среди молодого поколения, предвосхитив эволюцию, которая полностью развернется между 1967 и 1975 годами. Характер будущего движения, можно сказать, витал в воздухе. Архитектурный факультет в Риме был оккупирован в 1962 году, а дворец Сапиенца в Пизе был занят целый месяц весной 1964 года.

Высшая нормальная школа – небольшая grande école (высшая школа), связанная с Пизанским университетом, в которой учились очень важные личности: от лауреата Нобелевской премии по физике Энрико Ферми до Карло Азельо Чампи, бывшего президента республики и бывшего управляющего Банка Италии. Некоторые из учеников этой школы, включая меня, начали политизироваться в начале 1960-х годов. В Пизе в 1964 году эти студенты говорили с разных политических позиций, предвосхищая движения 1968 года. Такие люди, как я и Адриано Софри, ставили под сомнение более умеренное отношение компартии к социальным вопросам и стратегию «демократического пути к социализму».

Были также студенты-католики, у которых вопросы были более историческими и реалистичными. Одним из них был Джанфранко Фиораванти (ныне профессор средневековой философии), который спросил Тольятти, считает ли он, что Ялтинские соглашения (послевоенное разделение европейских «сфер влияния» между союзниками) ограничивали действия партии. Тольятти отмахнулся от вопроса, сказав: «Ялтинские соглашения? Никогда о них не слышал». Довольно слабый ответ! Но это не было предвосхищением 1968 года. Скорее, это был просто случай, когда умный человек усомнился в «волюнтаризме» аргумента Тольятти.

Более интересно то, что Тольятти извлек из этой дискуссии. На конференции, посвященной 1968 году, организованной партией в Риме в 1971 году, я оказался рядом с Антонио Пезенти, одним из наиболее важных экономистов-коммунистов, и Джорджо Амендолой, лидером «правого» крыла партии. Они рассказали мне то, что Тольятти сказал им семь лет назад после того, как побывал в Пизе: что среди нового поколения происходит что-то новое, что-то, о чем мы не знали. Это показывает, что Тольятти был политическим животным с хорошо развитым инстинктом – но он умер несколько месяцев спустя, в августе 1964 года, и не получил возможности воспользоваться своими наблюдениями.

Я думаю, что отношение партии к 1968 году было политически реалистичным, но культурно слепым. Политический реализм проявился так: когда возникло социальное движение, компартия сразу почувствовала необходимость быть в нем и руководить им. Пусть с 1968 годом все было не так просто, но в целом такая оценка верна. В этом отношении каноническая история 1968 года должна быть переписана. Стандартная история выглядит так: анархо-коммунистическая спонтанность студентов вступила в конфликт с умеренностью партии, в итоге одержав над ней верх. Тем не менее, я мог бы упомянуть несколько городов, где КПИ, опасаясь, что движение не развивается, решила создать его сама: в таких местах, как Парма и Модена, где партия была сильна, она дала комсомолу приказ занимать университеты и создавать движение. Такое поведение было довольно циничным, но очень реалистичным.

Дело в том, что компартия не занималась проблемой, на которую отвечало это движение. Она хотела руководить им, влиять на него, прийти к соглашению с ним, но никогда не думала о том, что движение расставляет новые акценты и ставит новые задачи. Когда движение пошло на убыль, а его лидеры начали вступать в партию, отношение было таким: нет проблем, теперь все решено! Но ничего решено не было. С этой точки зрения, когда я говорил о жесткости политической линии КПИ, я имел ввиду и свой жизненный опыт. Многие думали так: существует ли левая стратегия «по умолчанию»? Давайте включимся в нее, а если случится что-то новое, мы её скорректируем.

СГ/БС: Вы сосредоточены на косности КПИ. Ее стратегия и анализ были все менее адекватными для понимания борьбы и изменений в обществе, а также растущих амбиций различных социальных групп. Как изменились отношение партии к социальной борьбе?

ДМК: Я могу более осознанно говорить о том времени, когда сам был политическим лидером, нежели о последних годах партии, когда вместо этого следил за политикой на расстоянии. Отсутствие такого рода партии, – мы говорим о КПИ, но мы могли бы также упомянуть социалистов или христианских демократов, – подразумевает «текучесть» политических структур, текучесть такой силы, аннуляцию любой преемственности. Лидеры социальных движений (движений, которые рождаются вокруг определенных проблем, а затем исчезают) могут быть завербованы партией. Тем не менее, эта партия становится созвездием культурных и политических групп без большой преемственности.

Я думаю, что основной слабостью Италии является упадок ее элит. Этот упадок обусловлен тем, что политические элиты меняются слишком быстро: если раньше определенные части элит происходили из социальных, политических, экономических и культурных групп, где отбор и конкуренция основывались на достоинствах, то теперь отбор в каждой области основан на кооптации. А это в свою очередь опирается на покровительство и особые интересы. Кажется, что мы приняли мрачную американскую систему «дележа добычи» с предоставлением государственных должностей за политические услуги, так что каждый раз, когда появляется ведущая группа, она наследует и забирает все. И все словно начинается заново.

КОСНОСТЬ И ПЛЮРАЛИЗМ

СГ/БС: Вернемся к Вашим историческим взглядам. Каковы, по Вашему мнению, причины гегемонии КПИ относительно соцпартии в контексте марксистских левых в послевоенной Италии?

ДМК: Я думаю, что ответ заключается в силе и сплоченности ее руководства. После Второй мировой войны престиж Советского Союза был огромен, и от этого могла выиграть коммунистическая партия в любой стране. Кроме того, суровость межвоенных и военных лет привела наверх крепкую руководящую группу. Я помню, что тех, кто подвергся фашистской тюрьме, изгнанию, войне в Испании и т. д., с холодным юмором аппаратчика называли «побывавшими на кресте».

С другой стороны, среди различных тенденций в соцпартии мы могли видеть много разных позиций: от социал-демократических правых до левых, продвигающих советы рабочих, причем последние иногда были левее самой компартии. Это одна из многих причин того, почему ИСП была настолько интеллектуально богата, но в то же время политически слаба: плюрализм, который в конечном счете привел к множеству расколов.

Напротив, руководство Коммунистической партии, объединенное мудростью Тольятти, могло собрать воедино разные социальные силы, разные культурные и политические традиции. Например, многие группы с народной поддержкой, которые традиционно держались рядом с Республиканской партией, в послевоенные годы перешли к компартии. Это демонстрирует, что КПИ едва ли была сектантской, что часто приписывается сталинистским партиям. Внутри партии вы можете узнать разные культурные традиции.

В то время как в Демократической партии левых феминизм – в его версии «культуры различий» – был включен в устав партии, марксизм-ленинизм никогда официально не был прописан в уставе КПИ. Они понимали, что победа культуры зависит не от ее официального признания в уставе, а от того, что она сильнее других культурных традиций и потенциально способна установить гегемонию.

В конце концов все присоединились к компартии: социалисты, республиканцы, левые католики и т. д. КПИ была намного более разнородной силой, чем это часто признают. Если вы полистаете культурные журналы, продвигаемые или поддерживаемые компартией в послевоенные годы, вы обнаружите впечатляющее разнообразие точек зрения. Например, в Politica ed Economia («Политика и экономика») вы можете найти эссе с разных марксистских позиций, а также с кейнсианскими идеями или идеями, вдохновленными социальной доктриной церкви. Эта гибкость, наряду со способностями и сплоченностью руководства в послевоенные годы, обеспечила силу, которая позволила выбить почву из-под ног у социалистов, которых мучили жестокие внутренние конфронтации.

СГ/БС: Хорошим примером внутреннего плюрализма партии является Джорджио Амендола. Амендола происходил из видной либеральной семьи и вошел в КПИ благодаря своему лидерству в антифашистской борьбе; он боролся в Сопротивлении, а затем возглавил правое крыло партии, известное как “miglioristi” («улучшители»: те, кто хотел сделать капитализм лучше, а не уничтожить его).

Считаете ли вы, что активисты, такие как Амендола, вышедшие из среды, культурно и политически далекой от марксизма-ленинизма, повлияли на характер партии?

ДМК: Я бы сказал, что нет. От Тольятти до Энрико Берлингуэра (лидера партии в 1970–1984 гг.) партийное руководство всегда могло сохранять тенденцию к централизации, которая позволяла сосуществовать правому Амендоле с левым Пьетро Инграо внутри партии, но никогда не быть в состоянии определять ее линию. В конце концов, по крайней мере до Берлингуэра, центральное место коммунистически-советской традиции сохранялось. Это был так называемый демократический централизм.

Партия оставалась в рамках этой коммунистически-советской традиции даже во времена генерального секретаря Энрико Берлингуэра.

СГ/БС: Какова были роль Берлингуэра в экономической политике?

ДМК: Я думаю, что в этом отношении Берлингуэр напоминал Альдо Моро: они оба ставили политику во главу угла. Поэтому Джорджио Амендола и Лучано Барка были действительно важны для экономической политики партии начиная с конца 1960-х годов, а для Берлингуэра это не было главной проблемой.

У Берлингуэра было две опоры: группа католических коммунистов и группа молодых руководителей, которых он привел в секретариат. Они собирались идти разными путями, но в тот момент сыграли важную роль в его политической линии. Тем не менее, Берлингуэр был настоящим централизатором: важные политические решения принимал исключительно он.

СГ/БС: В течение срока полномочий Берлингуэра в Лейбористской партии также проходили внутренние дебаты. Их результатом стала предвыборная программа 1983 года, которая, вероятно, была гораздо левее, по крайней мере, по некоторым вопросам, чем линия КПИ в то время. Программа предполагала национализацию целых отраслей британской промышленности, создание структуры для экономического планирования, 90-процентное налогообложение богатства и одностороннее разоружение. В целом это была программа, ориентированная на переход британского общества к социализму. У компартии Берлингуэра в начале 1980-х было что-то похожее?

ДМК: Я думаю, что Берлингуэр боялся вмешательства или даже переворота со стороны итальянских и американских спецслужб. Мы должны иметь в виду, что после 1968 года, когда КПИ выступала против советского вторжения в Чехословакию, информация, которую она ранее получала от советских спецслужб, начала сокращаться и полностью прекратилась после того, как партия в 1981 году осудила переворот Ярузельского в Польше.

Так партия лишилась важного информационного щита, которым долго пользовалась. У партии были и другие источники, например, в сфере итальянских спецслужб, с которыми она имела отношения, но у меня сложилось впечатление, что это спецслужбы заигрывали с партией, а не наоборот. Это объясняет их умеренную позицию в течение этой эры: все легитимно, пока это позволяет избежать переворота.

СГ/БС: Т. е. международная ситуация сильно повлияла на компартию при Берлингуэре?

ДМК: Вне всяких сомнений. Этот страх госпереворота существовал в контексте реальных переворотов в других странах. Казалось бы, легче осуществить государственный переворот в Латинской Америке, чем в европейской Италии – но ведь был переворот в Греции в 1967 году. Более того, Италия так полностью и не восстановила свою независимость на международной арене: в отличие от Германии, которая вернула себе независимость после объединения, итальянские институты и спецслужбы по-прежнему страдали от статуса Италии как побежденной страны. И Берлингуэр всегда держал это в уме.

На мой взгляд, реальная ошибка заключалась не столько в историческом компромиссе (предложении компартии поддержать правительства христианских демократов в конце 1970-х годов, в период лидерства Берлингуэра) и парламентском выборе, который из него следовал, а в решении затормозить социальную борьбу в момент, когда у нее был очень большой потенциал. В 1978 году КПИ решила оказать внешнюю поддержку в парламенте правительству лидера христианско-демократического движения Джулио Андреотти, без формального альянса и без запроса на министерские должности: это был так называемый «исторический компромисс» между католиками и коммунистической партией.

Другими словами, у партии было два лица: с одной стороны, героя социальной борьбы, а с другой – действительной управляющей силы. В 1970-х годах она предпочла быть только «ответственной» управляющей силой, хотя фактически и не была в правительстве. Это был не самый удачный выбор, и, возможно, итальянские левые все еще расплачиваются за это.

СГ/БС: В партии также была «просоветская группировка», которая претерпела много изменений. Какое значение она имела в определении внутренней политики партии и ее отношения к социальной борьбе?

ДМК: История просоветского направления в КПИ в 1980-х годах сложна, потому что это история сил, имевших разные истории, но сходившихся в некоторых общих целях. Внутри компартии у нас было социально радикальное направление, которое имело отношение к Советскому Союзу и чьим историческим лидером был Пьетро Секкья. Он никогда не соглашался с умеренной позицией КПИ и вышел из партии после ее разрыва с Советским Союзом.

Но это направление не имело реального влияния внутри партии; его приручили уже после 1956 года. Оно стало более значимым и популярным, когда к нему присоединился Армандо Коссутта. Коссутта был историческим лидером компартии из Милана, чьи позиции находились между Амендолой и Тольятти; он не согласился с разрывом с Советским Союзом, а затем не согласился с роспуском самой партии.

Социальный радикализм и просоветская направленность соединились в приверженности классовой идентичности партии и лояльности по отношению к структуре партии ленинского типа. Это была, более или менее, история этого течения. Оно поспособствовало рождению новой организации – Партии коммунистического возрождения (ПКВ). Однако развитие этой партии было осложнено тем фактом, что к ней также присоединились крайне левые и социальные активисты, которые ранее находились за пределами КПИ.

Можно сказать, что просоветское движение в компартии ведет свое начало, во-первых, от нетерпения к более умеренным позициям партии (вслед за Секкья), а во-вторых, от защиты идеала классовой партии и антикапиталистической традиции итальянского рабочего движения.

За коротким успехом ПКВ последовал резкий упадок по двум причинам. Ей так и не удалось выстроить реальную политическую стратегию и преодолеть разрыв между теми, кто пришел из КПИ и теми, кто пришел из движения «Пролетарская демократия». Руководство Коссутты всегда было слишком слабым и искало краткосрочные компромиссы; это привело к власти сначала Серхио Гаравини, давнего коммунистического лидера, пришедшего из туринского профсоюзного движения, а затем Фаусто Бертинотти, глубоко антикоммунистически настроенного христианского социалиста.

Помимо истории руководителей, важнейшие вопросы, рассматриваемые в дебатах, начавшихся в 1960-х годах, оставались нерешенными. Важно было изучить изменения в рабочем классе, чтобы заложить основу для новой политической стратегии. Потребность в таком анализе никогда не осознавалась.

СГ/БС: Даже некоторые из тех, кто выступал против роспуска компартии, в конечном итоге присоединились к различным течениям внутри Демократической партии левых. Каково значение этих сил?

ДМК: ДПЛ состояла из тех, кто остался верен идее партии, но скептически относился к создателям ПКВ. Поэтому некоторые левые силы решили остаться в ДПЛ. Они были убеждены, что старая компартия сменила название, но не правила. Они не осознали масштаба происходивших изменений и вступили в новую партию, не будучи по-настоящему убеждены в ее особой стратегии и идентичности. Они думали, что смогут продолжить то, что могли делать диссиденты в старой компартии, поддерживая подпольную работу по влиянию на партийную жизнь, даже когда были в меньшинстве.

Но все изменилось. В старые времена КПИ держала некоторых диссидентов на ведущих позициях и, следовательно, в узнаваемой и уважаемой роли. Согласно (как закрепленным, так и неписаным) правилам старой партии, независимые кадры, подобные мне, не связанные с определенной фракцией, могли легко повлиять на решение руководства партии, просто будучи ее членами. В ДПЛ, как и в любой другой новой партии, доминирующим принципом стала неограниченная власть партийного руководства. Меньшинства, которые думали, что могут вступить в новую партию, изнутри замедлить и повлиять на ее трансформацию, оказались не у дел и были сметены.

СГ/БС: Таким образом динамика, происходившая в парламенте, была воспроизведена в партии.

ДМК: Без сомнения. Плюралистический парламент комитетов исчез, и исполнительная власть возобладала. То же самое произошло в традиционных партиях. Короче говоря, это началось с Беттино Кракси и, – благодаря таким же «новаторам» из комсомола, – закончилось с Маттео Ренци.

Оригинал: Jacobin

Автор: Джан Марио Каззанига

Перевел: Ян Веселов

P. S. Подписывайтесь на наш канал в Телеграмме. Если Вы хотите поблагодарить и материально простимулировать авторов канала, у нас есть Яндекс кошелёк для пожертвований.