Упадет Последний Лист

“В этом месте умер Император, Чемпион.” - сказала Агаша Сумико, прищурившись на том месте, где она сидела на коленях в колышимой от ветра траве. “Подходящее место для нашей встречи, не так ли?”

Тотури прикрыл глаза ладонью и посмотрел на Залив Золотого Солнца. Слева от него раскинулся Отосан Уучи, Запретный Город и вершина Холма Сеппун выступали из пелены дыма от тысяч фонарей и костров, словно острова, поднимающиеся из мутной воды. Справа, на востоке, Башни Рассвета и Заката, обрамлявшие вход в бухту, и бескрайний океан за ними терялись в дымке.

Говорили, что во время древней Битвы при Белом Олене Император Югозохиме сидел в этом самом месте, чтобы пронаблюдать за нападением мощного флота гайдзинов. После смерти Югозохиме от рук захватчиков ее преемник издал Императорский указ, призванный защитить Императора от подобных катастроф.

Тотури повернулся и опустился на колени рядом с Сумико. Действительно, подходящее место. Мертвый правитель и Императорский эдикт — вот что сейчас лежит в основе нынешнего кризиса.

Сумико ничего не ответила и просто смотрела сквозь обдуваемый ветром залив.

Тотури нашел Какиту Йоши возле пруда с кои в саду посольства Журавля, его бледно-голубая одежда резко выделялась на фоне кленов цвета пламени. Имперский Канцлер стоял, заложив руки за спину, и перебрасывал мяч с ноги на ногу, с колена на плечо и снова на ногу.

Кемари была игрой, популярной среди придворных, особенно в долгие темные дни зимнего двора. Тотури учили этому и он играл в неё, но Йоши казался особенно искусным в этом. Какита увидел его и сказал: “Акодо-сама, мяч,” — он подкинул его в сторону Тотури, — “ваш.”

Тотури поймал мяч на подъеме, а затем вернул его Йоши своим коленом. Йоши принял его и подал обратно.

Мяч подпрыгивал взад-вперед. Каждый раз, однако, Йоши возвращал его немного больше решительно. В конце концов Тотури потерял контроль, и мяч полетел в какие-то позднецветущие азалии.

“Отлично сыграно, Чемпион.” - сказал Йоши, подбирая мяч. “У вас почти получилось.”

Тотури поклонился в знак благодарности. “Вы очень искусный игрок, Канцлер. Боюсь, я гораздо менее знаком с этой игрой.” Тотури прищурил глаза.“Действительно, я всегда полагал, что Кемари не предназначена для соперничества, но, видимо, я ошибаюсь.”

Йоши улыбнулся. “Во всем есть победители и проигравшие, включая Кемари.”

Тотури кивнул, но только для того, чтобы показать, что он понял утверждение Йоши, а не то, что он с ним согласился.

Йоши сунул мяч под мышку. “Могу я предложить вам гостеприимство Журавля?”

“Я был бы вам очень признателен.”

Он последовал за Йоши к ничем не примечательной двери, ведущей в столь же ничем не примечательную комнату в здании посольства. Она была украшена с безупречным вкусом: ширмы из рисовой бумаги, картины тушью суми-ё и цветочные композиции, каждая из которых была прекрасна по отдельности, но также и коллективно устроена с совершенным учетом того, как энергия текла через комнату — и все это было совершенно обычным, просто стерильным совершенством.

Йоши указал на небесно-голубую подушку рядом со столом красного дерева. Дымящийся чайный сервиз был уже накрыт, и Какита принялся прислуживать им обоим.

Чай, как и сама комната, был безупречен и мгновенно забывался. Это было так непохоже на чай, поданный ему криминальным авторитетом Таманэги, с которым он познакомился несколько недель назад в компании Сэппуна Исикавы. Этот резкий и необычный вкус все еще, казалось, покалывал язык Тотури.

“Итак,” - сказал Йоши, - “чем я могу служить уважаемому Изумрудному Чемпиону?”

“Сначала удовлетворив мое любопытство о нашей встрече не в Запретном Городе, а здесь, так далеко от него.”

“Это более укромное место.”

“Под этим вы подразумеваете, что он не подлежит проверке агентами Скорпиона.”

Йоши поднял бровь. “Это очень прямое предположение.”

“То, что тебя чуть не убили, делает человека прямым.”

Йоши с минуту смотрел на Тотури, потом осторожно поставил чашку на стол. “Очень хорошо. Я полагаю, что ни одно слово или действие в Запретном Городе не останется незамеченным Регентом. Здесь это вызывает гораздо меньше беспокойства.”

“Вы, кажется, не в восторге от назначения Господина Баюши Шоджу Регентом.”

“Я бы никогда не стал сомневаться в воле или мудрости покойного Сына Неба,” - сказал Йоши, прищурившись, “но нахожу это удивительным.—”

“Пожалуйста.” - вмешался Тотури. “Вы против его назначения Регентом. Я хочу знать, почему.”

Опять же, Йоши просто посмотрел на мгновение на Тотури. “Ну что ж, тогда мы и дальше будем откровенны. Да, я глубоко обеспокоен его назначением.”

“Опять же, почему? Его назначение было законным. Я сам написал эдикт, провозглашающий его, по приказу покойного Императора.”

“Я знаю это, Акодо-сама.” - сказала Йоши, а затем изогнул изящную бровь. “Я бы предположил, что именно поэтому он хотел, чтобы вас убил его собственный брат.”

Тотури вытаращил глаза.

Слишком медленно, Лорд Лев…

Когда Тотури был ребенком, его раздражала одна загадка с пальцами, вплоть до того мгновения, когда он понял, насколько у неё простое решение. Теперь с ним был еще один такой же момент. На него напал очень искусный шиноби. Баюши Араморо, несмотря на то, что был телохранителем Императорского Советника, почти наверняка обучался ниндзюцу, что не было редкостью для воинов-Скорпионов. И этот голос, который он так старательно пытался определить — Слишком медленно, Лорд Лев — определенно принадлежал сводному брату Шоджу.

А это означало, что Шоджу действительно стремился убить Тотури.

Он оглянулся на Йоши и задал первый вопрос, который пришел ему в голову: “Как вы узнали об этом?”

“Я узнал, что женщина, сидящая на месте Императорского Советника, - самозванка. Это дало мне определенный ... рычаг воздействия на нее.”

В любое другое время узнать, что Имперский Канцлер принуждает самозванку, притворяющуюся Имперским Советником, к согласию, было бы... ошеломляюще. Но способность Тотури к шоку была почти исчерпана. В конце концов он просто спросил: "А где же тогда Баюши Качико?”

“Этого я не знаю. Отсутствует, как часть какого-то запутанного плана, без сомнения.” Лицо Йоши стало еще более серьезным. “Однако есть еще один вопрос, вызывающий беспокойство. Агаша Сумико открыла мне, что древний меч Хантэев, Куншу, был послан Його Джунзо.”

Тотури заморгал от неожиданной смены темы разговора. “Рубиновый Чемпион уже обратила на это мое внимание, но у меня еще не было возможности поговорить с ней об этом. Это как-то связано с отсутствием Качико?”

“Опять же, я не знаю. Но что я знаю точно, так это то, что клинок был проклят, поскольку пролил кровь Императора.”

Тотури уставился на него, не находя слов. Йоши ждал.

Наконец он обрел дар речи. “Вы в этом уверены?”

“Я предъявляю это ужасные заявление Изумрудному Чемпиону. Я не стал бы этого делать, если бы не был уверен.”

“Значит... Шоджу узурпировал трон.” Но как только он это сказал, Тотури покачал головой. “Нет. В этом нет никакого смысла. Он все равно скоро стал бы Регентом... Император собирался отречься от престола в пользу своего младшего сына Дайсэцу.”

“Я не предполагаю, что знаю ум Баюши Шоджу. Каковы бы ни были его доводы — а они, несомненно, были запутанными, — он убил Императора. Независимо от того, в буквальном смысле его рука управляла Куншу или в переносном, он все равно управлял ею.”

“Но ... тогда зачем убивать меня? Я единственный человек, который мог бы авторитетно доказать законность эдикта, объявляющего его регентом.”

“Вы также единственный человек, который мог бы авторитетно заявить, что это подделка, поскольку она была написана вашей рукой.” Йоши слегка улыбнулась. “Как я уже сказал, Всегда есть победители и проигравшие, Чемпион. Как свободная нить в чудовищном гобелене Шоджу, вы, кажется, должны были стать последним.”

Тотури сложил руки на коленях. Чудовищное. Идеальное описание. Шоджу был виновен в преступлении, которое Имперский закон даже не рассматривал. Даже измена, самое вопиющее Имперское преступление из всех возможных, казалось, потерпела сокрушительное поражение.

Тотури встал, потому что не мог сидеть. Он подошел к двери, на мгновение заглянул в сад, потом снова вернулся к столу.

“Шоджу должен ответить за это сталью, - сказал он. “Я — чемпион Императора...”

Но как только он это произнес, Тотури услышал другие голоса: Сеппун Ишикава, его собственная жена Каэдэ, даже Шинсэй, Маленький Учитель, Дао.

Есть то, как должен работать мир, и есть то, как он работает.

До того, как он услышал эти слова, Тотури был бы твёрдо в правильности вызова Шоджу . Но сейчас…

Он вздохнул и покачал головой. “Нет. Если Шоджу выиграет дуэль, это навсегда утвердит законность того, что он сделал.”

Йоши коснулся своей чашки. “Исход поединка отражает мудрость Божественных Небес. Вы сомневаетесь в их суждениях?”

“Конечно, нет, и если они решат, пусть будет так. Но я не буду её искать — по крайней мере, не скрещивая сталь с Шоджу .”

“Так что же вы будете делать?”

Тотури снова посмотрел в сад. “Этого я не знаю.”

То, что начиналось как размышление, превратилось в слова, произнесенные вслух Сумико. Теперь Тотури замолчал и просто смотрел на Залив Золотого Солнца. Леди Солнце сияла во всем своем великолепии, превращая волны в жидкое золото. Но холодный ветер продолжал дуть, шипя вдоль скале, сквозь пожелтевшую траву.

“Я тоже не знала, что делать, мой Чемпион.” - наконец сказала Сумико. Она повернулась и посмотрела на Тотури. “Но я должна что-то сделать, и я не могу сделать это одна. Вот почему я попросил вас встретиться здесь. У меня к вам большая просьба.”

Тотури уже собирался расспросить Сумико о Куншу, но отложил эту тему, чтобы ответить ей. “И что же это такое?”

“Я хочу, чтобы вы стояли за моей спиной, когда я предам своего господина.”

“Бабушка,” - сказала Агаша Сумико, - “мне стыдно.”

Она подняла взгляд от потрескавшегося камня пола святилища предков, сквозь мягкую дымку благовоний, на крошечный алтарь.

“Я не знаю, что делать. Вот почему я пришла к вам за помощью.”

Она положила на алтарь старый танто, все еще в ножнах. Глаза щипало, но не только от едкого дыма. “Я узнал, что являюсь соучастником ужасного преступления. Но мой долг перед Троном остается чётким.” Она моргнула. “Так что мне стыдно, потому что не мое дело ставить под сомнение такой долг, а только исполнять его как можно лучше. Но я также боюсь, что мне не удастся сделать это, потому что мой дух не предан—”

“Самонадеянно с твоей стороны, не так ли?”

Сумико обернулась, пораженная тем, что кто-то вошел в храм без ее ведома. Но босые ноги старого монаха едва слышно ступали по камню; теперь он остановился, оперся на трость и отвесил простой поклон святилищу, затем выпрямился и устремил свои темные глаза на Сумико.

“Простите, Отец,” - сказала она, - “но это ... —”

“Это личный момент, да.” Монах прищурился, превратив гусиные лапки в лабиринт морщин. “Трудно, однако, слышать, как самурай не только предсказывает неудачу, но и делает это в отношении своего долга перед самим Троном.”

Сумико напряглась. “Я ничего такого не делал.”

“Вы сказали, что ваш дух не связан с вашим долгом, подразумевая, что вы также не связаны с вашим господином, который, вероятно, поручил его вам.”

“Я не сомневаюсь ни в ком, особенно в моем начальстве—”

Монах махнул рукой. “Конечно, сомневаешься”. С гримасой он опустился на колени рядом с Сумико, и его колени затрещали, как сухое дерево. “Я — Катсу из Десяти Тысяч Храмов.”

Сумико нахмурилась. Вторгаться — и даже подслушивать — к кому-то, ищущему наставлений у почитающего предка, было не просто грубо: это граничило с оскорблением.

“А ты кто такая?” — спросил монах.

Сумико нахмурилась еще сильнее. “Я — Агаша Сумико, я—”

“А! Внучка Агаши Ичика.” Монах медленно кивнул. “Это очень интересно.”

“Чем же?”

Монах склонил голову набок. “Ты помнишь свою бабушку?”

“Я была молода, когда она умерла, но... конечно. Она была знаменитым Изумрудным Чемпионом, и я восхищалась ею—” — Сумико замолчала. Она сжала кулаки, ее готовность оказать любезность этому назойливому человеку, старшему монаху или нет, почти исчезла. “Почему ты спрашиваешь об этом? И вообще, какое тебе до этого дело?”

“Конечно, твои отношения с бабушкой меня не касаются. Однако мои отношения с ней - совсем другое дело.”

“Ваши отношения?”

Старый монах кивнул. “Твоя бабушка боролась за поддержание законности и порядка в Империи, и я тоже боролся за это вместе с ней.”

Сумико вытаращила глаза.

Катсу улыбнулся. “Да, этот старик был когда-то самураем, искусным в обращении с луком и клинком. Это было, как можно догадаться, много лет назад.”

“Вы были ее коллегой? Магистратом?”

Катсу кивнула, затем указала на танто, которое Сумико положила на алтарь, ее единственную физическую связь с бабушкой. “Это был ее клинок, да? В последний раз, когда я видел его вынутым, с него капала кровь...” Он помолчал. “Два”, - сказал он, затем поднял палец. “Нет...трое бандитов. Один из них мог быть ронином.” Он пожал плечами. “Это было очень давно.”

Сумико посмотрела на танто в ножнах. “Я этого не знал. Что еще вы можете мне о ней рассказать?”

Катсу улыбнулся. “Много вещей. Большинство из них было бы возмутительно. Некоторые даже были бы правдой.” Он вонял.

Сумико улыбнулась в ответ, но улыбка тут же погасла. “Вы были близки с ней... больше, чем просто товарищи по оружию.”

“Мы были... друзья, да.”

То, как он произнёс друзьях, красноречиво говорило о его истинных отношениях с её бабушкой, но Сумико это не волновало. Что было, так это то, что Катсу был здесь, сейчас, в этом древнем святилище, спрятанном в глубине садов гостевого дома Дракона, в Запретном Городе. Простое совпадение? Или что-то еще?

Монах, похоже, думал о том же самом. “Я бы сказал, что встретить тебя здесь и сейчас, когда ты ищешь наставления у Ичика-сирё, было интересно.”

“Да.” сказала Сумико и снова посмотрела на алтарь. “К сожалению, я не верю, что у моей бабушки есть какие-либо ответы для меня, относительно того, что меня так беспокоит.”

“Я не знаю подробностей того, что терзает твой дух, да мне это и не нужно. Но не будь так уверена, что у твоей бабушки нет ответов. Катсу достал из кармана халата небольшой футляр для свитков, простой и лакированный. Он открыл его и достал мятый лист бумаги, который аккуратно развернул. Бумага пожелтела от времени и была хрупкой, и на ней виднелась выцветшая каллиграфия.

“Что это такое?” Спросила Сумико.

Катсу протянул ее ей. “Прочитай его.”

Сумико осторожно взяла листок. Это было стихотворение, написанное в стиле танка, похожее на хайку, но длиннее и сложнее:

Растет кленовое дерево
На месте моего погребального костра
Так что моя любовь знает правду:
Красота от печали, меняющаяся
Судьба после того, как упадет последний лист.

Она посмотрела на монаха. “Кто это написал?”

“Та же рука, что держала танто, написала эти слова.”

“Моя бабушка?”

“Я сказал, что встреча с тобой это интересно.” - ответил он, забирая у Сумико листок и кладя его рядом с танто. “Теперь ты понимаешь почему. Во всяком случае, отчасти.”

“Отчасти?”

Монах кивнул. “С тех пор как твоя бабушка умерла, я каждый год совершаю путешествие из монастыря в эту святыню, любимую твоей бабушкой. Это стихотворение было моим спутником каждый раз, чтобы поместить его на эту святыню.” Он разочарованно улыбнулся. “Но путешествие становится слишком трудным для этих старых костей, так что прошлый год должен был стать последним.”

“Так зачем же ты приехал в этом году?”

“Потому что мне приснился сон. В нем твоя бабушка предстала такой, какой я ее помнил, молодой и полной огня. Во сне она попросила меня совершить это путешествие еще раз.” Он снова улыбнулся. “Я никогда не мог ей отказать. И вот я здесь. И вот ты здесь. Ну, разве это не... интересно?”

Сумико уставилась на старую бумагу на алтаре, ее мысли неслись, как быстрая река по камням. Ее бабушка была преданным магистратом и опытным воином. Но она же написала и это стихотворение. И во сне она попросила Катсу, своего друга, принести его сюда еще раз, и он сделал это в этот день, когда Сумико была здесь...

“Должен признаться,” - задумчиво произнес Катсу, - “я предполагал, что знаю, кого она имеет в виду под своей любовью. Оказывается, она имела в виду тебя.”

Но Сумико покачала головой. “Не только я, Катсу-сан. Я в этом уверен.”

“Мне... хотелось бы думать, что ты права.”

Сумико посмотрела на бумагу. “Это странно. Я действительно плохо знала свою бабушку. Как я уже сказал, я была еще совсем молодой, когда она умерла. И еще, я чувствую себя ближе к ней, чем к... кому-нибудь еще.” Она оглянулась на Катсу, но также увидела и свою бабушку, грозную, не глупую женщину, перед которой с готовностью уступил даже ее грубый и столь же грозный отец.

“Однажды,” — продолжала Сумико, — “она поймала меня на краже сладкой пасты из красной фасоли. Она сказала мне, что я нарушила закон и должна быть наказан, поэтому она арестовала меня. Потом она усадила меня у огня и приговорила слушать ее рассказы.” Сумико улыбнулась. “Но наказать меня ей не удалось, потому что они увлекли меня. Они также учили меня истине, справедливости и чести. Именно из-за нее я стала магистратом. Я хотела продолжить ее наследие.”

Катсу указал на стихотворение. “Она, кажется, верила, что ты сделаешь это, и что ты будешь продолжать делать то, что истинно, справедливо и благородно.”

“Мне бы тоже хотелось думать, что вы правы... что она написала это стихотворение, чтобы выразить свою привязанность к вам, но также и чтобы быть ответом, который я ищу.”

“И что же это за ответ?”

“Что я больше не могу служить Трону.” Она повернулась к Катсу. “А это значит, что пришло время последнему листу упасть на мой костер.”

Старый монах неожиданно взял ее руки в свои. “Не спешите с таким страшным приговором. Изменить судьбу — не значит покончить с ней. Правда, которой она хотела поделиться с тобой, говорила о красоте после печали. Есть еще много хорошего, что ты можешь сделать для Империи.”

Сумико печально кивнула. “Есть, но не до тех пор, пока я исповедую ложную преданность... преданность долгу, в который я не верю.”

“Есть и другие способы выразить свое неприятие подобных вещей.” Катсу вперил в нее свой темный взгляд. “Оставаясь верной, справедливой и благородной, ты не должна терять свою жизнь.”

Сумико посмотрела на танто и стихотворение. “Если я просто выскажусь и уйду, то, возможно, сохраню свою цельность, но что в конечном счете изменится? В конце концов, такими вещами могут манипулировать, извращать те, у кого есть для этого средства и мотивы, чтобы они служили своим собственным целям.” Её руки дрожали, его хрупкие кости дрожали вместе с ней. “И все же я не могу позволить вещам просто оставаться такими, как они есть, потому что тогда бы я жила с вопиющей ложью.”

“Твоя бабушка наказала тебя словами, и посмотри, как они подействовали на тебя. Жизнь, посвященная справедливости, и внучка, на которую она будет смотреть с гордостью. Не стоит недооценивать силу слов. Для правильной аудитории сказанное может изменить даже самую мрачную судьбу.”

На глаза Сумико навернулись слезы. “Но что мне останется, даже если моим показаниям поверят? То, что я сделала — это непростительно.”

“Ты не пойдешь по этому пути одна.” - сказал Катсу. “А что будет после? Есть много монастырей, которые были бы благословлены твоим мудрым опытом и советом. Разве Дао не говорит, что река, текущая через жизнь, не начинается и не заканчивается? Возможно, ты станешь следующим Катсу для следующей Сумико.”

Некоторое время Сумико сидела молча и смотрела на стихотворение, лежавшее у нее на коленях. Катсу пошевелил рукой, подтягивая под себя хрупкие колени.

Затем она сделала нечто немыслимое: она упала в его объятия и заплакала. Его объятия были нежными и успокаивающими. Как и у ее бабушки.

Сумико увернулась от порыва холодного ветра, который налетел на них со стороны Залива Золотого Солнца. Когда он утих, она снова посмотрела на Тотури. “Осень подходит к концу, чемпион. Пришло время упасть последнему листу.”

Тотури ничего не ответил. Спокойная уверенность в глазах Сумико показала ему, что она сделала свой выбор. Он завидовал ее спокойной убежденности, ясности в правильности того, что она намеревалась сделать.

Он встал и подошел к краю обрыва. Долгое время он просто смотрел вниз, на бушующий под ветром прибой, бьющийся о скалы внизу.

Не более чем словами Сумико намеревалась нарушить политический баланс Рокугана. Возможно, она обретет душевный покой, который искала, искупив свою роль в предательстве Шоджу, но нити следствия, которые последуют за ее словами, запутались в узлы, которые Тотури не мог распутать. Всех их объединяло только одно: перед Изумрудной Империей лежали неопределенность и опасность.

Неужели именно здесь они сейчас и стояли? На краю пропасти, и все, что они могли сейчас сделать, это выбрать обстоятельства своего падения?

Тотури снова повернулся к Сумико. “То, что вы предлагаете, поставит под угрозу будущее Рокугана.”

“Если я ничего не буду делать, случится то же самое.” - сказала Сумико. “Кто теперь может противостоять чудовищному преступлению Шоджу, если не главные слуги покойного Императора? Поддерживая его, Я придала ему легитимности и доверия. Своей отставкой Я лишу его большей части власти над Империей. Своими словами Я заставлю Империю признать его предателем и убийцей. Я не жду прощения за свое соучастие в его предательстве, но если Я могу исправить часть причиненного мной вреда, то я обязан это сделать.”

Тотури оглянулся назад, на залив, раскачиваемый ветром. Чудовищное преступление. Точно так же Йоши описывал то, что сделал Шоджу.

Он снова перевел взгляд на твердый камень мыса, на край утеса всего в нескольких шагах от него.

На краю пропасти.

Здесь умер Император…

Он снова обернулся. “Ты не единственная, кто служила ему в качестве Чемпиона.”

“Я не прошу вас отказаться от своего поста, Акодо-сама. Ваша служба Трону после убийства Императора не была публично известна. А моя была. Если вы вернетесь ко двору, поддержав мои обвинения, этого будет достаточно, чтобы разорвать власть Шоджу над Империей.”

Тотури опустился на колени рядом с ней. Чемпион Клана Скорпионов просто так не позволит двору обернуться против него. Не тогда, когда клинок его брата показал Тотури его жестокие намерения.

Мир не должен так работать.

“Вы не стали бы просить меня об этом, если бы не были по-настоящему уверены в этом.” - сказал он. “Шоджу хитер, и я боюсь...” - он остановился, балансируя на краю.

Он все еще мог отступить назад…

“Как вы сказали, мое расследование удерживало меня от двора и не вовлекло в планы Шоджу . Может, я и был Изумрудным Чемпионом Рокугана, но никогда не был Чемпионом Шоджу. Я не выполнил свой долг в ту ночь, когда был убит Хантей.” Тотури глубоко вздохнул, и на мгновение между ними повисла тишина. “Вместе мы будем противостоять узурпатору, и играть ту роль, которую мы должны играть в этой ужасной ситуации.”

Вместе они погрузятся в эту бездну.

Агаша Сумико заметила Почетную Стражу Сеппун, стоявших у входа в Зал Императорского Двора, когда они поклонились, но не решилась ответить тем же. Тотури сделал это за них обоих, затем отодвинул в сторону огромную дверь из розового дерева и вошел внутрь.

Какита Йоши, Имперский Канцлер, стоял в процессе созыва Двора. Очевидно раздраженный этим вмешательством, он бросил взгляд на дверь с того места, где стоял на большом помосте, на один уровень ниже самого Изумрудного Трона. Но когда он узнал в опоздавших Изумрудного и Рубинового Чемпионов, все, что он собирался сказать, осталось невысказанным. Вместо этого он поднял веер и стал ждать.

Остальная часть Императорского Двора — множество придворных и дипломатов, писцов, слуг и гонцов, выстроившихся в строгом соответствии с древним обычаем, — немедленно проснулась в какофонии сплетен: шепоту, подобно дуновению ветерка в листве. Многие, вероятно, полагали, что с приходом Сумико на пост Изумрудного Чемпиона Тотури мертв, и все же он стоял здесь. Только место Имперского Советника пустовало.

Сумико не обращала на них внимания и упорно смотрела на единственного человека, который здесь имел значение.

Баюши Шоджу, Императорский Регент, восседающий на Изумрудном Троне.

Когда Сумико и Тотури подошли к помосту, шепот стих. Какита Йоши отступил в сторону, едва заметная улыбка появилась в уголках его рта.

Они остановились, не дойдя до трона. Сумико почувствовала на себе взгляд Шоджу и подняла голову, чтобы встретить его.

“Чемпионы,” - сказал Шоджу, “я полагаю, у вас важное дело ко вниманию двора.”

Сумико в ответ отпустила свой плащ, позволив ему упасть на пол и обнажить её катану и вакидзаси, все еще находящиеся в складках пояса на левом бедре. Взрыв шепота, оборвавшийся так же внезапно, оставил тяжелую, выжидательную тишину, как мгновение между вспышкой молнии и грохотом грома.

“Баюши Шоджу-доно” - начала Сумико, и ее решимость эхом отозвалась в воздухе ожидания. “Я отвергаю ваше назначение Регентом. Вы получили престол через тело Сына Неба, за смерть которого вы несете ответственность.”

Шоджу резко встал, но ничего не сказал. Сумико не колебалась и не давала ему такой возможности.

“Куншу, родовой клинок Хантеев теперь проклят. Вы отослали его в укрытие, потому что он был использован для убийства Императора.”

Тишина—

“Ваше регентство — это Заговор Клана Скорпионов. И я была соучастником.”

— как мгновение—

“Во искупление моей вины в ваших грехах я больше не Агаша Сумико, и у вас нет Рубинового Чемпиона. Возможно, следуя наставлениям Шинсэя, я получу искупление в будущей жизни.”

—между вспышками молний—

Сталь зазвенела в руке Сумико, когда ее катана вышла из ножен.

—и ревом—

“Пусть вы никогда не обретете покоя, пока ваши враги будут преследовать вас за предательство, которое вы совершили против Изумрудной Империи.”

—бури.

В пустоте раздался треск, и сломанный клинок Сумико со звоном упал на землю.

Баюши сделал шаг, как бы собираясь спуститься с помоста, но теперь застыл, в то время как Тотури шагнул вперед.

“Как праведная и благородная Агаша Сумико была соучастницей вашего чудовищного преступления, так и я.” - сказал Тотури, пристально глядя на Шоджу. “Я написал указ о том, чтобы посадить вас на трон по приказу Императора. Но это были ваши слова, а не воля Императора ... ваша воля, исполненная посредством манипуляций Сыном Неба, совершенных вами и вашей женой, Императорским Советником. И именно поэтому вы хотели, чтобы Араморо, ваш сводный брат, убил меня... чтобы не было никакого риска, что я попытаюсь отменить ваш чудовищный поступок.”

Тотури вытащил свой вакидзаси из ножен и бесцеремонно швырнул его на пол.

“Мой господин, Император,” - продолжал Тотури, - “мертв. Вы убили его. И теперь, из-за этого, у меня нет господа.”

Он повернулся спиной к Шоджу. При этом его взгляд скользнул по Каките Йоши, чье лицо было скрыто за поднятым веером. Тотури не нужно было представлять себе ухмылку, которая наверняка скрывалась за ней.

Во всем есть победители и проигравшие, сказал тогда Йоши.

Кто из них Я?

Этот вопрос звучал в голове Тотури, когда они с Агашей Сумико уходили, повернувшись спиной к Трону и двору. Тихое эхо их шагов по камню сменилось сначала шепотом, а затем нарастающим столпотворением.

Императорский Двор Рокугана погрузился в хаос.

Тотури проигнорировал шум, изумленные взгляды, настойчивые вопросы и крик Икома Удзиаки. Он просто пошел дальше, мимо шумных рядов придворных, к человеку, ожидавшему их у больших дверей зала суда. Сеппун Ишикава кивнул Тотури и Сумико, когда они приблизились, затем жестом приказал сопровождавшему их Почетной Страже открыть двери.

Через них прошли два человека, каждый из которых был лишен семьи или титула. Ни один из них не оглянулся.