Как американская мечта Ле Корбюзье стала кошмаром
Представьте, что вы пошли поужинать со своими друзьями. Вы заказываете большую пиццу. После пятнадцати минут томительного ожидания на тарелке вам приносят голое тесто. В миске рядом находится сыр моцарелла; в другой миске перец; в другой нарезанные помидоры; а в ещё одной грибы. Вы будете в полном праве разочароваться. Разве они не понимают, что такое пицца? Вся начинка должна быть смешана на тесте, ведь именно это и делает пиццу такой хорошей: сочетание ингредиентов.
Урбанистический теоретик Леон Крие однажды сравнил город с пиццей. Как пицца должна иметь все ингредиенты на каждом кусочке, так и хороший город должен иметь все базовые элементы в каждом своём районе. Там должно находиться удобное и интересное сочетание жилья, офисов, торговых точек, административных зданий, парков и площадей. Вместо этого концепция функционального зонирования решила, что эти элементы по какой-то причине несовместимы между собой, а значит они должны быть физически отделены друг от друга. Отсюда разделение на жилые районы в одном месте, торговый центр в другом, офисные здания в третьем и так далее. Городская ратуша, оказавшаяся на случайной стороне транспортной артерии. Парк где-то на окраине, на оставшемся пустом клочке земли. Как странно.
Идея о разделении городов на различные зоны является порождением модернистского движения начала XX века. Модернизм, говоря в целом, был попыткой покончить со старым и, начав с нуля, реконструировать общество используя строго рациональные идеи. Модернистские архитекторы, как правило, не особо жаловали традиционные города. Они казались ими слишком беспорядочными, слишком иррациональными, “картиной хаоса”, как известно сказал один из них. Они не подходили для современного мира машин и промышленного производства, науки и эффективности. Лучше всего чётко аналитически разделить функции города, найти лучшие для них места в городе при помощи соответствующих наук и соединить их при помощи высокоскоростного транспорта, который стал доступен благодаря автомобилизации. Говоря в общем, города построены для того, чтобы предоставлять доступ к чему-либо — доступ к работе, школе, дому, центрам культуры, товарам и услугам. Традиционный город предоставляет доступ на основе близости; современный город должен был предоставлять доступ на основе мобильности. “Транспортные средства - основа современной активности” согласно модернистскому манифесту 1922 года. Города же, которые не примут эту парадигму, привнесённую доступными автомобилями, “перестанут развиваться и исчезнут”.
Летом 1933 года группа известных модернистских архитекторов встретилась на корабле, плывущем от Марселя до Афин. На борту они обсудили ряд принципов городского планирования, который позднее ляжет в основу Афинской хартии, новым видением городов будущего. Они определили всего четыре функции города: жильё, работа, досуг и траффик. Каждая из них имела свою зону, определяемую после внимательного изучения климата и топографии. “Территория будет изучена и будет разделена на различные зоны “, таким образом “принося порядок на территорию города” (секция 81). Место для развлечений и широких хайвеев будет создаваться при помощи вертикального строительства, таким образом создавая застройку из «Башен в парке». Планирование так называемого “функционального города” будет поручено властями специалистам и технарям. Ничто не будет предоставлено “вульгарным частным интересам” (секция 95). Частные интересы должны быть полностью подчинены коллективным. Чтобы всё это сработало нам, конечно же, необходимо “просвещённое население, которое поймёт, захочет и потребует того, что предусмотрели специалисты” (секция 91).
Данный сентимент довольно типичен для модернистских парадигм с их реконструированием общества сверху вниз при помощи логики, основанной на машинальной эффективности. Она основана на элитарной культуре и она имеет мало общего с демократией участия.
В более поздней работе, The Radiant City (1935), ведущий автор Афинской хартии, швейцарский архитектор Ле Корбюзье представил свой идеал города: “Города станут частью деревни. Я буду жить в 30 милях от моего офиса с одной стороны, где-то под сосной, мой секретарь тоже будет жить в 30 милях от него, но с другой стороны, под другой сосной. Мы оба будем владеть машинами. Мы будем изнашивать шины, дорожное покрытие и шестерёнки, потреблять масло и бензин. Всё из этого потребует приличного объёма работы … достаточной для всех.” Мечта Корбюзье о полной занятости, основанной на сильно разбросанной и хронически зависимой от автомобилей застройкой в значительной мере стала реальностью в Северной Америке — и кошмаром для поздних поколений, попавших в зависимость от автомобиля и застрявших в пробках. Люди в возрасте 24-54 лет теперь проводят в среднем более часа в своих машинах каждый день. Если бы Земля могла мечтать, то мечта Корбюзье стала бы её кошмаром. Машины составляют примерно ⅓ выбросов углекислого газа, примерно 2,4кг на каждый литр бензина.
Мы можем увидеть огромное влияние функционального зонирования на послевоенную застройку в Америке. Практически все территории поделены на функциональные зоны, а машина является единственным способом перемещения между ними. В среднем, 87% всех поездок в Америке совершается на машине. Идея «Башен в парке» оказала сильное влияние на формирование даунтаунов, центров американских годов, прошедших через программы городского обновления в 1960ых — ещё одно модернистское изобретение. Через четыре года после окончания второй мировой войны, президент Гарри Трумэн подписал Housing Act. В этом законе конгресс выделял федеральные деньги на поддержку городов в “зачистке трущоб и упадочных районов” (секция 2), а города же получали право принудительно изымать землю, чтобы выполнить свои задачи. Местные власти должны были идентифицировать “плохие районы”, в случае необходимости принудительно выкупить их, а потом снести, чтобы потом продать или отдать в аренду землю под частную или государственную застройку.
Одной из главных целей акта 1949 года стало создание доступного жилья. В 1954 акт дополнили, чтобы сделать федеральные средства доступными для перестраивания гражданских центров. Акт был значительно усилен решением Верховного Суда Berman v. Parker, которое позволяло правительству забирать частную землю не только под “общественное пользование”, но и для куда более широко определяемых “общественных целей”. В обоих случаях новая, поддерживаемая на федеральном уровне застройка, следовала идеям “Функционального Города” и видению Корбюзье “башен в парке”.
“Это моё решительное мнение” — пишет Корбюзье в 1925, “что центры наших великих городов должны быть снесены и отстроены заново”. В итоге, где бы по городу не прошлось “городское обновление”, уничтожалась целостная ткань города — существующие здания сносились, чтобы обеспечить площадку для новых, многие улицы были уничтожены ради создания суперблоков зданий, а “обновлённые районы” обычно ограничивались одной функцией — либо жилищной, либо офисной. Начали возводиться башни — среди парков для жилья и среди гигантских бетонных площадей для городских центров.
Гранд Рапидс, штат Мичиган, был одним из первых городов, в котором произошла полная перестройка центра города с использованием Title III денег из Housing act. В 1959 Гранд Рапидс пригласил Джона Паула Джонса, консультанта по городской планировке из нью-йоркской фирмы Эбаско. Он с большим энтузиазмом принялся за работу — у него было множество идей для полной реконструкции городских центров при помощи федеральных денег, покрывавших ⅔ стоимости строительства. В июле того года он предложил строительство более миллиона квадратных футов государственных офисов и 13,500 парковочных мест. Использование зданий под жилищные или коммерческие нужды больше не рассматривалось — они были отделены. В августе 1960 горожане Гранд Рапидс согласились с будущими планами — они одобрили на местном референдуме поднятие налогов на собственность на $1.75 миллионов для оплаты доли города в предстоящем редевелопменте. В сентябре того же года Джонс был назначен главой планирования Гранд Рапидс, и вскоре бульдозеры принялись за свою работу, снося все здания в радиусе 40 акров. Городская ратуша в стиле в романском стиле Ричардсона и здания округа Кент были снесены до основания. На их месте появлялись гигантские суперблоки, на которых строили новые прилизанные башни, создавая стерильное городское пространство, которое едва ли бы кто-то захотел посетить, если они конечно не работали в банке, не были призваны в суд присяжных или не захотели оспорить квитанцию по коммунальным услугам. Обещанная ревитализация городского центра не случилась — после 6 часов вечера район превращается в город-призрак.
Идея «Башен в парке» использовалась при создании финансируемого федеральным правительством проектов социального жилья, ставших известными под названием «The Projects». Между 1949 и 1973, на самом пике городского обновления, более 2,000 городских сообществ пошло под снос, и более 4,000,000 человек оказались переселены из своих домов. Большинство из пострадавших сообществ были сообществами афроамериканцев, из-за чего писатель Джеймс Болдуин говорил, что «городское обновление» на самом деле оказалось «негритянским выселением». Многие небеспричинно беспокоились, что новое общественное жильё было попыткой изолировать, концентрировать и сдержать афроамериканское городское население, не давая ему распространяться в районы с белым населением. По большей части эти проекты создали только мертвое городское пространство и социальные катастрофы. 15 июля 1972 года в 3:32 после полудня кто-то нажал на кнопку, и башни социального жилья Pruitt-Igoe, возвышавшиеся над Сант Луисом, были разрушены. Построенные в начале пятидесятых годов в соответствии с идеями Функционального Города, в конце концов они были признаны абсолютно дисфункциональными. Некоторые расценивают этот эпизод как точку отсчёта официальной смерти модернизма в архитектуре. Немногим позже Конгресс принял акт о жилищном строительстве и коммунальном развитии 1974 года, который концентрировался на реконструкции уже существующих районов, а не на их уничтожении. С этого момента башни социального жилья начали сносить, наиболее известные примеры — Cabrini-Green и Robert Taylor Homes в Чикаго. Из всех возможных вариантов на смену этим башням пришёл традиционный урбанизм — многофункциональные здания средней этажности на уже существующих улицах с сочетанием жилья по рыночной стоимости и жилья доступного.
Возможно нам стоит учесть уроки модернистских экспериментов середины двадцатого века. Традиционный урбанизм представляет собой совокупность знаний о создании архитектурной среды для людей, накопленной на протяжении более 6,000 лет. Он развивался медленно, путём проб и ошибок, постепенно накапливая инновации и приспосабливаясь к потребностям человека и физическим постоянным, а также к техническому прогрессу и различиям в местных климате, обычаях и материалах. В свою очередь модернизм был революционной программой, созданной парой человек. Наша реальность устроена удивительно сложно, её невероятно трудно запереть в рамках своей теории. Теории невероятно абстрактны и зачастую односторонни. Реализация этих теорий в большом масштабе регулярно ведёт к самым разнообразным непредвиденным последствиям.
Находившаяся в самом центре федеральной политики по созданию жилья в тридцатые и сороковые годы Кэтрин Бауэр осознала это лишь в ретроспективе. В 1955 году она писала, что модернистская архитектура и планировщики «слишком часто допускают, что должно существовать одно рациональное логическое решение… что приводит к рассмотрению огромных жилищных проектов через призму технократических скульптур, абстрактных форм, которые имеют весьма косвенное отношения к удовлетворению, услаждению и вызову восхищения у жильцов своим проживания». Позже в 1971 году Девид Рокфеллер, CEO Chase Manhattan Bank, справедливо критиковал слишком абстрактный подход, при котором планировщики фокусировались лишь на каком-то одном элементе городской среды в отрыве от всех остальных. Он считал, что федеральная программа обновления жилищного фонда «концентрируется практически исключительно на домах, игнорируя другие активности сообщества. Финансовые средства тратились не на создание сбалансированных сообществ; они просто строили дома». Проблемные районы отправлялись под снос, но то, что появлялось на их месте, было только лишь одним элементом, необходимым для создания здорового сообщества.
Традиции точно не безгрешны. В некоторых вопросах (будь то древние практики рабства и расовой сегрегации) они справедливо подвергаются критике. Но традиции уж точно заслуживают уважения, особенно когда речь идёт о сферах ремесла и практической деятельности. Зачем сразу начинать с мысли о том, что традиции необходимо полностью свергнуть? Почему мы думаем, что наши идеи не сделают всё только хуже? Недавно в своей книге In Defense of Food Майкл Поллан доказывал, что наш научный/промышленный подход к еде в итоге лишь навредил нашим диетам и нашему здоровью. Он утверждал, что нам стоит обратить наш взор на проверенную временем традиционную кухню, отмечая высокую корреляцию между её употреблением и здоровьем населения и вернуться к «реальной еде» — необработанной, при создании которой не использовались все добавки, изобретённые людьми с химическим образованием. Почему не попробовать такой же подход в отношении архитектурной среды? Почему бы не начать с чего-нибудь в духе признательного разбора, в котором мы определим, понаблюдаем и поучимся у того подхода, который на самом деле работает, разберёмся, почему он работает и затем критически и творчески позаимствуем лучшее от него в наше время.
https://www.theamericanconservative.com/urbs/how-le-corbusiers-american-dream-became-a-nightmare/