Что пошло не так в Родезии

Одним из наиболее болезненных моментов в истории Африканской деколонизации является небольшой бунт, устроенный в Гаване группой подростков из Конго, которых отправили на Кубу изучать медицину за счёт режима Кастро. Руководствуясь скорее политическими связями чем их успеваемостью, власти в Браззавиле отобрали пригодных к путешествию студентов. В результате, из сотен будущих врачей и медсестёр которые приплыли в 1966 к берегам Кубы, лишь немногие обладали базовыми познаниями в естественных науках; некоторые с трудом могли читать и писать. Несмотря на это, они ожидали, что станут врачами в кратчайшие сроки, ведь во всём Конго/Браззавиле было менее десяти докторов, причем большинство из них являлись иностранцами. Что бы там ни сказали Кубинцы студентам из Конго, объясняя, почему их изучение медицины скорее всего не начнется с ходу, сказанное ими не было хорошо воспринято.

Но что могли сказать Кубинцы? Как объяснить подозрительному Конголезцу, который считает что он готов к посещению медицинского ВУЗа, что он не готов к высшему образованию? Он считает что ты его не уважаешь или пытаешься обмануть, и ему плевать, что как коммунист и антиимпериалист ты его союзник. Ты можешь попытаться поймать его простыми вопросами, например, “Скажи, какую функцию выполняет кровь?” или “Прочитай вслух этот отрывок из учебника”, но он запросто может не осознать уместность этих вопросов. Конголезские студенты скорее всего никогда не видели врача за чем-то более сложным, чем вакцинация или ампутация, и весьма очевидно, что такие занятия не требуют много времени или чтения. Для них всё выглядело так, будто кубинцы постоянно вставляли им палки в колеса в своих корыстных целях.

Я собираюсь провести аналогию между этими кубинцами и Зимбабве, государством, ранее известным как Родезия, где целых 15 лет Премьер-министр Ян Смит боролся, чтобы не допустить избрания такого человека как Роберт Мугабе. Смиту тоже пришлось объяснять настороженным африканцам, почему они не были готовы для чего-то, что, по их мнению, было не более чем должным. Но чтобы аналогия действительно стала уместной, ставки в Кубе должны были быть гораздо выше. Забудем про сертификацию медицинских полномочий, перед кубинцами должен был стоять такой вопрос: доверили ли бы вы этому доктору удалить ваш аппендицит?

Теперь, когда Мугабе потерял свою власть, есть соблазн раздуть празднование. Как и в случае со Сталиным, на разрушение культа личности ушло несколько десятилетий. Некоторые ополчились на него после геноцида матабеле в начале 1980х, другие - после посягательств на территории в конце девяностых. Вне всяких сомнений, его гомофобия была ключевой причиной для некоторых. Однако в этом случае есть объяснимый соблазн отодвинуть прочь эти причины и различия, эти улетучившиеся или ужасно выполненные ожидания, и поднять наши бокалы за единый тост: Слава Богу, этот ублюдок наконец-то мёртв.

Сколь соблазнительным бы это ни было, есть что-то несправедливое в допущении исхождения скорбящих восхвалений от людей, или категорий людей, которые привели его к власти. Отчасти, это уклонение от ответственности. Отчасти, там преобладает скорбь над гневом, хотя гнев был бы гораздо более уместным. Но эти некрологи сложнее всего переварить именно потому, что история Родезии полна моментов, в которых катастрофа под названием Мугабе могла быть предотвращена. Их настолько много, что нытье про ту катастрофу и не причисление себя к соучастникам кажется осознательным увиливанием.

Размышляя в конце 1970х о шансах Мугабе победить на выборах, консервативный историк Роберт Блейк безмятежно отметил: “Право на халатное руководство является таким же политическим правом, как и любое другое, и оно практикуется чаще, чем другие.” После 35 лет этнических чисток, политических убийств, шантажа с помощью насилия, экономического суицида и депопуляции из-за голода, эмиграции и спида, этот фатализм не слишком хорошо выветрился. Тем, кто присоединился бы к моральному осуждению Мугабе сейчас, когда его уже не стало, следовало бы найти ответ получше на вопрос о том, как дела могли пойти настолько плохо, чем простое поддакивание Лорду Блейку с его “демократия хочет того, что она хочет; жаль, но с этим ничего не поделать”. Даже в абсолютных монархиях имелось тактичное правление и прагматичные санкции. Современные демократы должны быть способны продемонстрировать как минимум такую же гибкость воображения как и у людей, которые верили что власть их правителей исходит из рук Господа Бога - пусть и не своевременно, но хотя бы в ретроспективе.

Самый напрашивающийся, манящий как оазис в пустыне, ответ на вопрос “Что нужно было сделать иначе?” - обвинить колониальный режим. Вот если бы Родезией лучше управляли, её угнетенное коренное население не было бы такой легкой добычей для марксистских повстанцев. Увы, этот оазис всего лишь мираж - не потому, что условия жизни африканцев во времена Яна Смита или до него были такими замечательными, а потому, что никакие объемы мира, благополучия и хорошего правительства никогда не являлись профилактикой от агрессивного национализма, учитывая, что другие обстоятельства сделали из него очень удобную для восхваления идеологию. Если бы национализм зависел от угнетения, восстание Мау-Мау скорее случилось бы в советской Венгрии, а не в той, что была под Габсбургами. Национализму, словно заразной инфекции, чужда дискриминация.

Именно по этой причине попытка родезийцев защищать свой режим опираясь на факты была пустой тратой сил - а ведь они не испытывали недостатка фактов. В 1960 посещаемость средних школ в Родезии среди чернокожих африканцев была самой высокой на континенте. Расходы на образование африканцев утроились за семь лет перед объявлением односторонней независимости Родезии в 1965. Четверть студентов в интегрированном национальном университете были чёрными. Помимо своего неполиткорректного соседа, Родезия была единственной страной на материке южнее Сахары, в которой промышленность составляла более десяти процентов ВВП - и одна из причин кроется в увеличении заработной платы для чёрных родезийцев в 1950х на 40% за всего пять лет. Быстрорастущая экономика означала, что всё меньше и меньше африканцев желали заниматься плохо оплачиваемой работой на дому, которая долгое время создавала социальную напряженность в обществе (также, необходимо отметить, что страна представляла из себя неплохой магнит для реакционных белых политических иммигрантов, стремящихся окунуться в прелести и роскошь колониальной жизни за копейки). Процветание также дало жизнь фешенебельным африканским кварталам, таким как Маримба Парк и Пеландаба, которые, как отмечали прохожие, “смотрелись весьма симпатично по сравнению с лучшими местечками Англии”.

Те, для кого материальное благосостояние - ничто по сравнению с достоинством и справедливостью, обнаруживали, что у Родезии есть ответы на вопросы и по этой теме. Избирательное право всегда отличалось цветовой слепотой: на первых выборах в 1923 пятьдесят африканцев зарегистрировали свои голоса; в 1953 их число выросло до пятисот; а в 1962 году их уже было шестьдесят пять тысяч, включая 5500 из “А-списка” (более элитарный из двух родезийских систем голосования, базировавшихся на частной собственности, заработке и образовании). Расовая дискриминация в вопросах о зарплате была устранена в 1959. Примерно в это же время почтоматы и общественные бассейны были интегрированы, и к началу 1960х белые либералы в Солсбери втихую выражали недовольство, что кинотеатры и рестораны избавляются от расовой дискриминации быстрее, чем они успевают запланировать свои забастовки.

Когда англичане впервые прибыли в Машоналенд в 1880х, цивилизация которую они встретили не имела ни валюты, ни письменного языка, ни ирригации, ни вьючных животных, ни плуга с колесом. Сравнивая эти условия с тем, что было достигнуто на момент независимости, любой удивится не тому, сколько современных вещей завезли с собой и внедрили родезийцы - ведь любой мог сделать то же самое - а тому, с каким успехом они руководили некоторыми знаменательными переходами. Из натурального сельского хозяйства они сделали рыночную экономику, где африканцы были готовы работать за заработную плату, минуя ту фазу рабского труда, которую большинство других цивилизаций, включая европейские, переживали веками. Они осуществили индустриальную революцию без перенаселенных трущоб и пивнушек, которые были неотъемлемой частью процесса на родине колонистов. Они заменили капризы жестокого деспотизма матабеле, для которых убийство целых семей являлось инструментом политики, на верховенство права. И всё это - за 80 лет, в пределах жизни одного человека.

Могло ли это выйти ещё лучше? Несомненно, но западные либералы постоянно переоценивают, как легко было бы улучшить стандарт колониального правления. ООН обнаружила это, своевольно уволив бельгийских учителей которые остались в Конго после независимости - учителя, которых нашли на замену бельгийцам, испытывали проблемы с выполнением своих задач при нехватке кадров, тем самым не оправдывая надежды мировой организации. Как, например, в случае с бедным учителем из Гаити, который с гордостью сказал своим гостям в Касай что он чистокровный луба, после чего они, как истинные представители племени Лулуа, погнали своего кровного врага до самого порога миссии ООН. Африканцы из Родезии сторонились белых докторов годами и потом, буквально за одну ночь, начали облеплять их. Очевидно, нужно было строить больше поликлиник, но когда? Когда они стояли бы столько лет пустыми, построенные за Бог знает какие деньги? Филипп Мэйсон, старый колонист, подметил схожую иронию в межвоенные годы, когда были слышны требования о строительстве большего количества школ в Восточной Африке. Это было странным, он пишет, наблюдать “....нигерийцев с севера, упрекающих британцев в задержке строительства школ - их деды были категорически против их появления.”

Когда Теренс Рейнджер, ставший впоследствии крёстным отцом всех историков-специалистов по [региону] Южной Африке, впервые прибыл в Родезию на свою новую работу в университете Солсбери, он почти сразу же попытаться присоединиться к местным африканским националистам. “Найти африканскую организацию, готовящуюся к битве, было проблематично”, он отметил в своих мемуарах. “В середине 1957го не было никаких повстанческих или радикальных африканских организаций.” В Солсбери была группа, называющая себя “Лигой Городской Молодежи”, которая в августе 1956 устроила бойкот автобусов в знак протеста после подъема цен на проезд. Они были настроены достаточно боеспособно, чтобы наказать группу женщин, отказавшихся принять участие, путём нападения и изнасиловавания. Менее жестоко, но не всегда менее радикально, африканская пресса предпринимала разные политические и моральные Крестовые Походы с тех пор, как Нэйтив Миррор была основана в 1931. Всё началось с кампании против торговцев Булавайо, которые продавали предметы роскоши чернокожим. “Сколько ты потратил в прошлом году на мусор?” ругались редакторы в 1934м. “На бесполезные побрякушки? На гармошки? На граммофоны? На дешевые сапоги которые оказались узкими? На шляпы которые не налезали?” Эта тирада про граммофоны позднее не вспоминалась националистами.

Вне всякого сомнения, никто не думал о кровавой революции. Несколькими годами ранее, Томпсон Самканге заверил ежегодную конвенцию Национального Конгресса Банту, что “Никакой разумный африканец не пожелал бы, чтобы африканцы забрали власть в этой колонии у европейцев, даже после сотни или тысячи лет.” (Или тысячи лет - роковой выбор слов. Ян Смит позже использует такую же фразу, и замарает себя ею навсегда, как доказательством его упертости.) Но не прошло и десяти лет с момента прибытия Рейнджера, как в Южной Родезии началась война; еще десяток лет спустя правление белых почти подошло к концу. Из за чего же произошли перемены?

Существовало несколько причин, и Рейнджер с друзьями был не последней из них. Сейчас модно говорить, мол националисты были радикализованы затянувшимся сопротивлением белых и если бы режим меньшинства сложил оружие пораньше, власть ушла бы в руки умеренным, а не в руки жестоким. Питер Гудвин сказал именно это в своем более-менее симпатичном к Яну Смиту некрологе из Guardian. Однако когда мы изучаем слова и поступки белых либералов в то время, становится ясным, что у них дико чесались руки возводить баррикады из слова “долой”.

“Все надежды конституционной, градуалистической карьеры для [Африканского Национального] Конгресса Южной Родезии окончены. Конгрессу стоит строить политику на долгосрочные и революционные темы” - так писал Джон Рид, университетский коллега Рейнджера, в январе 1958го. Он был в стране менее года. Позднее он бежал из Родезии, после того как власти обнаружили, что он занимался контрабандой гранат из Лусаки, чтобы, как это деликатно отмечает Рейнджер, “протесты против объявления Декларации об односторонней независимости Родезии (ДОНР) были эффективны”. Либералы из Сообщества Африканского Козерога также торопились с заявлениями, что конституционные методы исчерпаны в 1960м и - без сомнения, с великим нежеланием - выразили свою поддержку харизматичным и прибегающим к насилию радикалам. Когда революционеры вроде Джошуа Нкомо бежали в Лондон, их встречали государственные деятели; когда вожди племён с гораздо большим авторитетом в своем регионе делали то же самое, британское правительство едва обращало на них взгляд. События не выбирали террористов - этим занимались белые люди с рычагами власти.

Среди внешних факторов, способствующих росту агрессивного национализма, в первую очередь идёт смерть Сталина, Божий дар во многих смыслах, но точно не в отношении стран Третьего Мира. Политика Сталина была чёткой - никаких денег, оружия или инструкторов для антиколониальных восстаний, но Хрущев произвел ловкий разворот на 180 в этом направлении иностранной политики. Звоночек прозвенел в 1955, с началом продаж Чехословацкого вооружения в Египет. В течении 1960х многочисленные АК-47, РПГ-2 и восточногерманское обмундирование просочились к повстанцам по всей Африке. Возможно, это и есть отличие от интербеллума, в котором идеи Вилсона о самоопределении посеяли антиколониальные надежды в Африке и Азии. Эти надежды воплотились в жизнь только после Второй Мировой: у старшего поколения было меньше оружия.

Во-вторых, последовала волна Африканских стран которые обрели независимость после 1957 года. Однако, не стоит преувеличивать важность так называемого “Ветра Перемен”. Новоиспеченные африканские государства предоставляли деньги для повстанческих кампаний, да, это так. Угрожая обрубить финансирование, президент Ганы Кваме Нкрума вынудил Нкомо бойкотировать основные выборы 1962 года, даже после того как Нкомо публично одобрил новую конституцию как документ, являющийся справедливой уступкой африканским политическим стремлениям. Однако было бы анахроничным приписывать вороху новых наций создание антиколониального движения, которое могло бы выдержать любое сопротивление. Слишком легко представить обратное, когда ужасная репутация молодых независимых наций откатывает причину антиимпериализма на поколение назад. Внутренний взрыв в экономике Ганы, культ личности Нкрумы, “деревенизация” в Танзании, гражданская война в Нигерии, Иди Амин, не говоря уже об Алжире и Конго - если британцы хотели, они могли бы заявить, что после таких уроков они не могут предоставить независимость любой другой колонии в схожей ситуации.

Учебники по истории возможно позаимствовали бы только эту строку, если бы не третья причина: американская поддержка антиимпериалистического крестового похода. Суэцкий канал был достаточно громким сигналом, но в 1957 кое-какой сенатор из Массачусетса произнес речь в поддержку Алжирских повстанцев, после которой даже Эдлай Стивенсон попросил чуть-чуть поменьше идеализма. После инаугурации Кеннеди каждая повстанческая группировка южнее Сахары осознала, что это их шанс. Советское оружие возможно и помогло продлить войну в Родезии, чтобы дипломаты смогли завершить работу; правительственные синекуры в пограничных странах - например Герберт Читепо, Танзанийский генеральный прокурор - возможно и помогали лидерам националистов держать тело и душу воедино, но после Суэцкого кризиса решения, определявшие участь Родезии, принимались в Вашингтоне.

Что нужно было сделать иначе? Многие зацикливались на Преподобном Абеле Музореве, умеренном националисте, который занимал должность премьер-министра Родезии-Зимбабве в 1979, и кто, по общему соглашению, был вопиюще предан когда Джимми Картер отказался признать его правительство или снять санкции, хотя его выборы были полностью демократичными. Но правительство Музоревы было слабым, и слабое правительство стало бы лёгкой добычей для Мугабе или его аналогов - это всего лишь вопрос времени. Лорд Карингтон, министр иностранных дел Великобритании, был убежден что единственный способ остановить кровопролитие - это передать власть Мугабе. Странно, но именно поэтому он считал что Мугабе должен быть избран - и тот факт, что в данных обстоятельствах он возможно был прав, стал гвоздем на крышке гроба Музоревы.

Чтобы любое умеренное решение сработало, Америка должна была отказаться от своей приверженности к немедленному учреждению системы “Один человек - один голос” как единственной легитимной формы демократии. Представлять, что Америка пойдет на такие уступки не так уж и абсурдно, как представлять Мугабе, который не применяет обученные северными корейцами карательные отряды. В 1956, когда у профессионального дипломата Джорджа Аллена французский коллега спросил насчет возможных взглядов Америки на франкоалжирцев, он предполагал, что история пограничных конфликтов его страны “вызовет симпатию к белому населению, проживающему несколько поколений вне Европы, которое организовывает себя с целью защиты своих очагов и семей, находясь под постоянными атаками туземцев”. Сравнение с пограничными конфликтами, безусловно, имело больше смысла для напудренных париков, чем компромисс между ZANU (зимбабвийского африканского национального союза) и ZAPU (союза африканского народа Зимбабве).

Любая идея о том, что либеральная реформа Родезии могла бы спасти её, является мертворожденной, ибо антиимпериалисты твёрдо стояли на своём и - я не знаю, как сказать это помягче - были весьма не прочь использовать ложь. Я имею в виду не только профессиональных лжецов из бюро пропаганды СССР, умников, которые без особых эмоций называли Родезийскую систему “апартеидом”, повстанцев, которые сказали деревенским жителям Шоны, что ZANU успешно взорвали ГЭС Кариба, и иностранных журналистов, которые разбросали сладости вокруг мусорного бака и подписали фото “Голодающие дети ищут еду в Солсбери”. Ральф Банч имел докторскую степень Гарварда, Нобелевскую премию мира, являлся соавтором Международной Декларации Прав Человека; но когда дело коснулось империализма, он врал.

“Колониальные власти - например, англичанин Лорд Лугард - сомневаются, что африканская раса, будь она в Африке или в Америке, способна выработать способность самоуправления.” Когда я впервые читал это в листовке Банча “Глобальный взгляд на расу”, у меня закралось подозрение, что я читал труд Лорда Лугарда, содержащий следующие слова: “Метод их прогресса к самоуправлению идёт по такому же пути, как и у Европейцев”. Да, это было так. Даже с учётом того, что CTRL-F в те времена отсутствовал, ремарка Банча - прямая клевета. Ну и если Гарвардские выпускники с докторской степенью выкидывали такие трюки, то такая обыденная ложь, как заявление ООН об обоснованности санкций (в силу того, что Родезия совершила акт агрессии путём сохранения своего статус-кво), не была способна вызвать много негодования.

Поэтому сложно сказать, какие действия могли бы предотвратить власть Мугабе. Самое обнадеживающее стечение обстоятельств было связано с Британской комиссией Пирса, которая могла бы запросить демократические эквиваленты тех базовых медицинских вопросов, с которых мы начали. Американцы предполагают, что ответы на вопросы вроде “Могу я продать свой голос за деньги?” весьма очевидны, но колониальные державы никогда не преуспели в убеждении коренных африканцев, что получение услуг от бюрократов в обмен на подарки - это разновидность коррупции. Является ли дело о подкупе избирателей более очевидным? Почему запугивания электората достаточно, чтобы лишить выборы законной силы - не это ли то самое продолжение демократии другими средствами? Замбийский президент Кеннет Каунда пытался навести шум, заявляя что Артур Крич-Джонс, Лейбористский министр иностранных дел по колониям, хотел предоставить африканцам их свободу, но Черчилль упрятал Крич-Джонса за решётку. Страна, в которой подавляющее большинство электората готово верить, что демократичные лидеры могут так обходиться с оппозицией, не готова к демократии.

Затем, они могли изъять страницу из протокола погранично-таможенной службы США о задержании беженца и предоставить Яну Смиту “интервью с достоверным страхом” - например, о чем конкретно ты опасаешься, что может случиться с тобой, и на каких основаниях? Здесь мы имеем тест, который Родезийские лидеры могли бы пройти и который, скажем, Джордж Уоллес бы не смог. Опасения Смита были основаны не на вековых историях об Реконструкции Юга. Если он верил что белое меньшинство будет изгнано новым режимом несмотря на все заверения, то это потому, что в Алжире случилось именно это. Если он волновался что экономика страны в скором времени будет в упадке, за которым последует голод, то это потому, что пост-колониальная Африка (с нефтяной Нигерией в виде исключения) пережила падение ВВП в 1970х. К временам Декларации об односторонней независимости Родезии перед миром уже были примеры Ганы (Афро-фашизма), Танзании (полицейского государства), и Конго (гражданской войны). Вместо того чтобы спросить, почему Симт думал что Зимбабве пойдут по схожему пути, нам стоит спросить, почему кто-то считал, что эта страна станет исключением.

Курс, которому Смит отдавал предпочтение, заключался в продолжении страной своей эволюции. Родезийская конституция была сформирована, чтобы политическая власть белых и чёрных сходилась по мере того как всё больше и больше Африканцев получали квалифицирующую зарплату и образование, и, в конце концов, желанная схема один-человек-один-голос была бы достигнута. Великобритания столетиями шла к этому, достигнув совершенства только в 1920х годах. Если бы эволюция не была такой неспешной, Великобританию могла захлестнуть волна революции и диктатуры, как в случае с Францией, и сейчас они бы жили с конституцией номер 17, вместо той же, которой они пользуются с 1688 года. Постепенная эволюция к полноценной демократии - лучшее, о чем можно было надеяться в таких сложных обстоятельствах, и, возможно, лучшее, о чем можно вообще было мечтать, точка. Чтобы найти альтернативу, пришлось бы отмотать временную ленту в самое начало и вообразить мир, в котором англичане никогда не высаживались в Южной Африке - и это не оставляет альтернатив; действительно, если бы англичане туда не совались, это бы сделали другие европейские державы. С того момента как англичане и король Лобенгула встретились, колониальные отношения были неизбежны. Любая связь между двумя цивилизациями с несопоставимой разницей в научно-техническом прогрессе будет колониальной, почти по определению. С этого момента лучший вариант для отношений - делать их как можно более доброкачественными; именно на это и добивался разрешения Смит.

Увы, никакие из его стратегий не смогли бы изменить ход вещей даже на самую малость, потому что власть имущие люди плевали на Родезию во время кризиса, преследуя свои корыстные цели. Метрополия всегда будет распродавать колонии, это правило сохранилось ещё со времён Рима. В пятом веке горожане Клермона упрашивали Рим предоставить им защиту от варваров или хотя бы разрешить им самим обустроить последний рубеж обороны, но столица была непреклонна и отдала приказ сложить оружие как часть сделки с Вестготами, чтобы защитить более важные города Арль и Марсель.

В случае с Эдвардом Хитом, более важным городом был Брюссель. Строгость в отношении Родезии была ценой поддержки Либералов продвижению Евросоюза в 1973; таким образом, результат комиссии Пирса был предопределен. Позднее, Премьер-министром двигала нужда завалить эксперимент с односторонней независимостью, чтобы Белфаст не словил вдохновение от происходящего. А американские политики, начиная с Линдона Джонсона, использовали очернение Родезии как дешевую приманку для черных голосов на выборах. Южно-Африканская политика определялась в зависимости от того, какие приоритеты были у Премьер-министра Йоханнеса Форстера: ублажение Киссинджера или отражение нападок очередной третьей партии правого толку. Есть две вещи, которые никакой политик не отдаст перед тем, как это будет вынужденно: важную тему для дебатов и козырь для торгов. Родезия была и тем, и тем.

Что же случилось с Арлем и Марселем? Спустя сотню лет Вестготы добрались и до них.

Ян Смит был всего лишь “деревенским парнем из Селукве” (высокомерная фраза его предшественника Гарфилда Тодда), и поэтому он не был пропитан римской историей как те англичане, которые сидели с ним за столом переговоров. Но он вряд ли не мог не прослеживать параллели, которые были каркасом британской и французской имперской риторики. “Как и вы, наши предки храбро сражались с вторгшимся неприятелем, и тем не менее побежденные галлы ассимилировались с римскими победителями, и со временем из этого вышла французская национальность”, Наполеон Третий говорил толпе арабов в Алжире в 1865. Лорд Лугард, человек, который по всей видимости не верил в Африканский прогресс и стремление к самоуправлению, писал: “...римский империализм заложил фундамент современной цивилизации и поставил этих диких варваров с островов на путь прогресса, в современной Африке мы возвращаем этот долг”. “Миссия цивилизации” не являлась доктриной, это был прецедент. (И такой, что африканцы усвоили его на ура: “Когда англичане были под властью римлян, сегрегируй их римляне, они бы не стали тем, кем они являются сейчас”. Это был аргумент представителя народа Хлуби на слушаниях касаемо земельной политики Трансвааля в 1918.)

Авторы сравнения говорить умели, да мало знали, ибо Зимбабве сегодня напоминает Британию после ухода римлян. С падением той империи исчезла монетная система и вернулся бартер. Гончарный круг впал в спячку на 300 лет. Британские крыши эволюционировали из плиточных в соломенные — ненадежные, огнеопасные, кишащие насекомыми — а вытоптанная земля вернулась в дома в качестве пола. Количество скота уменьшилось благодаря примитивным методам земледелия. Теперь, когда Мугабе больше нет, мы можем оказаться счастливчиками и получить зимбабвийского Короля Артура в качестве преемника. Однако отрезвляюще размышлять, особенно учитывая положение Китая на мировой сцене, что правителем, которого Британия должна была ждать прежде чем прогресс снова мог двинуться вперед, был Вильгельм Завоеватель.

https://www.nationalreview.com/2017/12/robert-mugabe-zimbabwe-descent-crisis/

Автор перевода: @forsaken_hermit