Угроза европейской красоте
Модернисты пытаются обратить вспять тренды в сохранении культурного наследия, задействуя небольшие изменения в ключевых стандартах по сохранению объектов культурного наследия ЕС. Сегодня мне пришло письмо из Норвегии от Одуна Энга, члена INTBAU (International Network for Traditional Building, Architecture & Urbanism), в котором содержалось предупреждение о планах модернистов «по введению рекомендаций, согласно которым для новых зданий в спонсируемых ЕС местах культурного наследия необходимо использовать модернизм („современный дизайн“)».
Учтите: там сказано «необходимо», и необходимо в «местах культурного наследия»; это означает обязательную постройку уродливых новых зданий и пристроек в самых красивых районах прекраснейших городов Европы. То, что модернисты верят в необходимость таких поправок, означает, что они понимают, как стандарты по сохранению изменились в последние годы (конечно, они бы не стали описывать это в тех же терминах, что и я).
В одной из вызывающих беспокойство рекомендаций для ЕС за авторством ICOMOS (International Council on Monuments and Sites) содержится следующий текст:
В ситуации, в которой необходимо достроить новые части/элементы, проект должен использовать современный дизайн, придавая зданию новое значение и/или новую функцию, и в то же время сохраняя уважение к уже существующим.
Эта фраза попадает в категорию «шокируют, но не удивляют». Ранее модернизм стремился истребить все исторические строения, которые, как предполагалось, препятствовали задуманной основателями модернизма трансформации общества. Эти надежды рухнули достаточно быстро. Сегодня модернизм лучше всего можно описать как паразит — он интересен только тогда, когда он находится рядом с традиционными зданиями. Кварталы модернистской архитектуры скучны. Однако в модернистах и по сей день живёт атавистическое желание блокировать красоту везде, где только получится.
Процитированная выше рекомендация относится к редким примерам использования фразы «современный дизайн» в предложениях ICOMOS по обновлению политики ЕС по отношению к таким проектам. Прямые упоминания «традиционных» стилей встречаются почти настолько же редко. Этот документ и предыдущие хартии, устанавливающие национальные и глобальные политики по сохранению, как будто бы специально написаны языком, отвлекающим внимание от того, что в процессах сохранения участвуют две чётко отличающихся друг от друга и заметных широкой публике группы: традиционалисты и модернисты.
Такой подход помогает сторонникам модернизма манипулировать правилами с помощью использования в хартиях туманных формулировок. Более прозрачные выражения могли бы сделать описанную политику понятной непрофессионалам, т.е. широкой публике. Я подозреваю, что даже внутри ICOMOS существует продолжительный конфликт между сторонниками традиционного и модернистского дизайна.
Модернистам, которые участвуют в этих идущих многие десятилетия дебатах, должно быть, неприятно признавать, что почти во всех хартиях (кроме, наверное, Венецианской от 1964 года) сейчас есть требование к очень чётким формулировкам, чтобы общественность была глубоко вовлечена в планирование проектов — как сохранения, так и нового строительства, — которое сейчас всё ещё остаётся в основном вотчиной «экспертов», по уши влюблённых в модернистские стили, обещающие им карт-бланш на эксперименты с городскими пространствами. Широкая публика же обычно склонна избегать изменений во внешнем виде мест, в которых она живёт и работает, и скорее предпочитает оставлять традиционные формы, к которым она привыкла.
Однако изменения происходят постепенно. Требования к прозрачности могут заставить многих модернистов понервничать, но повсеместное господство модернистской архитектуры в проектировании зданий или городов и планировании пространств никуда не ушло, и, наверное, даже расширяется, несмотря на подвижки к лучшему в таких областях, как глобальная политика по сохранению. В конце концов, мэр, быть может, самого красивого города — Парижа — распахнул двери перед модернистскими небоскрёбами, а дискуссия на тему «восстановить Нотр-Дам де Пари в изначальном виде или переделать его под модернизм» ещё не закрыта.
Перед подобными проектами явно появится ещё больше проблем из-за следующей рекомендации ICOMO:
Реконструкция может быть профинансирована лишь в исключительных обстоятельствах, и никогда — если она обоснована только целями туризма.
Только целями туризма? Что за чушь. Ни одно знаменитое здание никогда не восстанавливали только в целях туризма. На пике модернистского движения, в 1960-х, в Венецианской хартии был сделан отдельный упор на модернистские модификации традиционных зданий и районов. С тех пор хартии и договоры убрали этот приоритет, и сейчас знаменитые исторические здания перестраивают в изначальном стиле с похвальной частотой; то же самое и с историческими районами. Туризм никогда не является единственной причиной; любовь влияет всегда.
Монументальная дрезденская Фрауэнкирхе и окружающий её торговый район — это один примеров. Законченная недавно своеобразная перестройка Городского дворца в Берлине, в рамках которой три стороны отреставрировали в оригинальном барочном стиле, а одну переделали в абсолютно модернистском — другой пример. Мы можем сказать, что в последнем примере счёт Традиция 3:1 Модернизм. Отлично! Но модернисты замечают это и пытаются развернуть тренды в свою пользу.
Если в Америке предложение отреставрировать Пенсильванский вокзал в его оригинальном стиле «бозар» будет принято, то это будут выигранные гейм, сет и даже матч для традиционной архитектуры, по крайней мере, в Америке — и не только в политике по сохранению, но и в том, как избираются исполнители для заказов на крупные государственные и частные здания. Модернистские архитекторы получают по крайней мере 95% таких заказов (это прикидка), однако всё может измениться, если люди рано или поздно откажутся от центральной идеи модернистов о том, что красота в городской среде в современном мире больше невозможна или неуместна. Как же!
ЕС должен отклонять попытки застопорить курс действий, дающий предпочтение красоте перед уродством, как бы медленно этот курс ни воплощался в жизнь.