Открытое письмо Полу Грэму
Пришла пора перестать быть оптимистом.
Хотя мне и никогда не выпадала честь работать под наставничеством великого Пола Грэма, я уверен, что он один из лучших людей в мире по части заранее заготовленных речей. Наставничество с этим помогает.
И я уверен, что одна из подобных речей — это лучший способ рассказать детям в непростом положении о том, что им необходимо осознать, насколько их положение непростое. Грэм, кажется, не любитель сквернословить, поэтому эта речь, скорее всего, не будет содержать слов на букву F. Но кто знает? У Бена Хоровица, другого бога стартапов, была прекрасная аббревиатура: “WFIO.” “W” — “we’re” и “IO” — “it’s over.”
Наверняка есть речь, в которой W становится Y. Данный текст — не эта речь, а речь перед ней, в которой говорится — перефразируя Рилке — вам нужно изменить свой стартап. И когда проблема вашего стартапа заключается в ваших идеях — вам нужно изменить свои идеи.
Я пишу это из-за нового эссе Пола Грэма, которое, как и множество провалившихся стартапов, почти идеально. Почти идеально — все еще недостаточно хорошо. Грэм пишет короткие, похожие на проповеди, эссе; я люблю вываливать на читателя всю имеющую отношение к теме информацию. Позвольте же мне использовать стиль Грэма и попросту сказать ему, где он ошибается, и почему он ошибается.
Если у вас есть какие-нибудь идеи, жизнь в мире, где некоторые идеи под запретом, будет для вас похожа на игру в футбол на площадке, в одном углу которой расположено минное поле. Вы не играете в ту же самую игру, что и раньше, но якобы просто на поле другой формы. Вы играете в куда более мягкую игру, даже когда вы на безопасной части поля.
Если у вас есть какие-нибудь идеи, жизнь в нашем мире будет для вас похожа на игру в футбол на минном поле — точка. Единственная часть поля, не покрытая минами, — это ваша штрафная площадка. Не подходите близко к ее краям. Тридцать лет назад вы могли спокойно провести мяч до середины поля, не подвергаясь опасности, и даже рискнуть пнуть его в сторону ворот противника. В вашей команде было еще аж шесть человек — один из них даже был форвардом.
Сейчас остались только вы, вратарь, и один защитник, которому оторвало половину левой ноги. Противоположная команда, на игроков которой мины не реагируют, уже давно выпустила на поле всю свою скамейку запасных. На данный момент случайные фанаты спускаются со зрительских мест и пробивают вам пенальти. Судья, снявший футболку рефери и заменивший ее на форму противоположной команды, только что назначил еще одно — якобы вы угрожающе посмотрели на кого-то или что-то в этом духе. Вы поймали мяч, и поэтому счет всего лишь 0:47. В долгосрочной перспективе вы полны надежды…
Ошибка Грэма заключается в том, что у него совершенно нет чувства истории. У него хорошее критическое чувство настоящего. Его прошлое — это кусок картона, который он скачал из Нью-Йоркера:
На протяжении как минимум последней пары веков, когда агрессивно конформно-мыслящие по какой-либо причине были в ярости, для независимо-мыслящих безопаснее всего было находиться именно в университетах.
Впрочем, в этот раз такого не произойдет: к сожалению, последняя волна нетолерантности началась в университетах. Она началась в середине 1980-х, и к 2000 году казалось, что она спала, но недавно она вновь подняла голову с прибытием социальных медиа.
В середине 1980-х! Иными словами, она началась тогда, когда Грэм впервые получил возможность увидеть ее собственными глазами. Примечательное совпадение.
И хотя можно вывезти мальчика из Гарварда, но нельзя вывезти Гарвард из мальчика, Грэм обратил “конформные против независимых” в “город против мантии”. Это определенно было так в некоторые исторические периоды, но...
В реальной американской истории периодом наиболее активной установки мин я бы назвал промежуток между 1920 и 1940 годами. Если вы сравните сначала книги, которые можно было опубликовать в 1920-м году, с книгами, которые все еще можно было опубликовать в 1940-м году, а затем таким же образом сравните книги в промежутке между 1940-м и 1980-м годами, то вы обнаружите, что разница между книгами в первом промежутке намного больше.
И между 1940 и 1980 годами мин было поставлено больше, чем между 1980 и 2020. Грэм не может заметить этого, потому что его история мира до 1980 года порождена самим минным полем.
Что же происходило между 1920 и 1940 годами? Университеты захватывали власть. В 1900 году идея о том, что профессор будет говорить правительству, что ему делать, была на грани абсурда. К 1940 году она стала нормой. К 1960 году этот подход стал всеобщим — вся “публичная политика” отныне определялась “наукой.”
И поскольку именно так Кольцо и работает, власть захватывала их — с помощью своей любимой игрушки: денег. Федеральное финансирование университетов перед Второй Мировой было пренебрежимо малым. Перед войной они получали деньги от великих фондов — в основном от фондов Карнеги и Рокфеллера. Институты и профессора, которые нравились менеджерам фондов, бурно процветали. Те, кто им не нравился, исчезли без следа. Как и их идеи. И после войны, Вашингтон стал величайшим из всех фондов.
Большая часть этой “науки” была попросту вздором, создававшимся под выбивание грантов и отбиравшимся, в основном, по способности провоцировать селян. И она не просто их провоцировала. “Научная” публичная политика превратила Бронкс 1960-х в Бронкс 1970-х. Не заходили ли вы недавно на Grand Concourse? Когда-то название этой улицы не звучало как чья-то безумная шутка. Прекрасная работа, Гарвард.
Поэтому когда Грэм пишет:
Хотя я и потратил много времени, думая об этой ситуации, я не могу предсказать, чем она обернется. Смогут ли некоторые университеты обратить вспять текущие тренды и остаться местом сбора для независимо-мыслящих людей?
Нет: потому что наши университеты — это не университеты. Это органы государственной церкви. Поэтому они всегда соглашаются друг с другом в политических и духовных вопросах — множество, которое теперь включает в себя все, кроме математики, точных наук и инженерного дела. И мы начинаем встречать отдельные мины даже в этой штрафной площадке.
И когда — не в позднем, но в раннем ХХ-м веке — они приняли идею о том, что их роль заключается в надзоре за правительством и направлении его в нужное русло (которое до того управлялось демагогами из селян и коррумпированными “баронами-разбойниками”), они навсегда отказались от своего предназначения “быть крепостью независимо-мыслящих”. Быть одновременно важным и независимым невозможно. Это просто бессмыслица.
Однако в долгосрочной перспективе я полон надежды. Независимо-мыслящие хороши, когда дело доходит до самозащиты. Если существующие институты скомпрометированы, они создадут новые.
Перед новыми институтами встает простой выбор. Они могут избавиться от малейших намеков на власть, т.е., они станут институтами только для еретиков. Или же они могут попробовать остаться открытыми и свободными для всех сторон, что будет означать, что они будут таковыми только для правоверных. Только правоверные могут устанавливать мины; только еретики на них подрываются. Таковы правила власти. Ничто в сфере интересов власти не может их игнорировать.
Грэм создал свой новый институт: Hacker News. По, несомненно, разумным и практичным деловым причинам, он пошел по второму пути. Hacker News определенно в сфере интересов власти.
Десять лет назад на HN можно было вести еретические разговоры. С тех пор все еретики уже давно подорвались. Сайт все еще остается относительно толерантным местом; мета-ересь в духе эссе Грэма все еще дозволена. Вы можете восхвалять свободу слова — пока вы делаете это очень вежливо — и, как говорили Clash, “вы не достаточно тупы, чтобы попытаться ей на самом деле воспользоваться.”
Возможно, им понадобится немного воображения. Но воображение, в конце концов, — это их конек.
Им точно понадобится немного воображения. Воображение хоть и необходимо, но не достаточно. И даже не ясно, достаточно ли у нас вообще воображения.
В конечном счете Грэм все еще действует в рамках фальшивого фреймворка свободного и открытого общества. Но на самом деле свободного рынка идей у нас не существовало с момента рождения его родителей — и, вполне вероятно, даже его бабушек и дедушек.
Одна из особенностей успешного стартапа состоит в том, что он всегда работает в реальном мире. Он может попробовать заговорить зубы другим — обычно это необходимо— но он никогда не заговаривает зубы себе. Когда вы достигаете успеха в границах чьих-то фантазий, вы вскоре пробиваете эти границы и начинаете падать.
Воображение — это специальность независимо-мыслящих. Власть — нет. В большинстве своем, независимо-мыслящие люди почти неспособны видеть власть. Их мозги попросту так не работают.
На текущий момент реальность власти слишком очевидна, чтобы ее можно было игнорировать. Но как бы плохи эти люди ни были, когда дело доходит до того, чтобы заметить власть, они намного хуже справляются с использованием, накоплением или получением власти. У них часто есть способность вести людей за собой. Но они почти все до единого лишены куда более важной способности следовать, что превращает даже армию таких людей в армию кошек.
Сделать наши институты мысли ответственными за правительство было страшной, ужасной ошибкой. Умные, независимо-мыслящие люди, которые сделали этот плохой выбор, думали, что власть может течь только вниз — из источника воды в канализацию. Но сточные воды поднялись вверх по трубе и превратили все эти независимые университеты в одну гигантскую государственную церковь. В отличие от католической церкви, у нее даже нет крутых магических ритуалов. Но ей определенно нравится сжигать еретиков. Проверьте лет через пятьдесят — она будет сжигать их в прямом смысле.
Эту ошибку нельзя исправить построением новых институтов. Новые институты будут продолжать играть на том же самом минном поле. Как и не может она быть исправлена воображением или идеями — лишь тем, что Наполеон назвал “союзом Философии и Меча.” Только власть может исцелить власть. И я не вижу ни следа подобного союза в современном мире.
Однако в долгосрочной перспективе я полон надежды.
Я — нет. Единственное, чего нам нужно бояться, — это сама надежда, ибо из всех возможных препятствий на пути к успеху, фальшивая надежда — явно препятствие самое смертоносное.
Фальшивая надежда настраивает вас на низкую планку. Вы видите эту планку и думаете: все не так уж и плохо. Я могу больше тренироваться, прекратить есть углеводы — я могу преодолеть ее. Вы начинаете работать. Вы практикуетесь. Каждый раз вы преодолеваете эту планку. И затем на реальном соревновании, вы видите настоящую планку — выше, чем когда-либо могли себе представить. И вы просто возвращаетесь обратно в раздевалку.