Знакомство с идеями Молдбага
[Перевод]: A GENTLE INTRODUCTION TO MENCIUS MOLDBUG
Содержание:
— Часть 1
— Часть 2
— Часть 3
Часть 1. Америка противостояния красных и синих; Странная тенденция
«Это твой последний шанс. После этого нет пути назад. Ты берешь синюю таблетку - история заканчивается, ты просыпаешься в своей кровати и веришь, в то, во что хочешь верить. Берешь красную таблетку - ты оказываешься в стране чудес и я покажу тебе, как глубоко ведет кроличья нора» Морфеус из "Матрицы"
Сегодня в Интернете многие говорят о принятии "красной таблетки". Этот термин получил широкое распространение, в частности, в правых кругах. Там "принятие красной таблетки" считается ключевым обрядом посвящения и повсеместно используется для обозначения евангелизации правых. Фраза используется слишком часто, но тем не менее вызывает мощный образ, который вдалбливается в нашу психику Голливудом и одной известной сценой из фильма.
Красная таблетка... это идеологическая трансформация, которая разрушает один мир, одновременно открывая доступ к другому.
И хотя в интернете есть много людей, утверждающих, что они являются проповедниками "красной таблетки" - обычно это представители правого мировоззрения - по моему собственному опыту, термин "принятие красной таблетки" наиболее тесно ассоциируется с малоизвестным блогером по имени Кертис Ярвин, который ведет блог под псевдонимом "Mencius Moldbug".
Хотя блог Менциуса Молдбага "Unqualified Reservations" довольно малоизвестен, он остается влиятельным на контрпрогрессивных правых и по сей день, его влияние распространяется от популярных ютуберов до современных академических философов-контрибьюторов.
Но, несмотря на его влияние, очень мало людей читают Молдбага. Вероятно, это связано с тем, что его посты остаются громоздкими, растягиваясь до размеров книги и сохраняя при этом разговорный тон. Язык и отступления могут оказаться сложными для людей, предпочитающих излагать идеи в более удобоваримом формате.
Поскольку я часто ссылаюсь на Молдбага как на источник влияния на мои собственные идеи, многие люди просили меня сделать краткий обзор его идей. И хотя, конечно, невозможно дать полный обзор работы Молдбага за годы ведения блога, я могу предложить краткое изложение некоторых идей, которые оказались основополагающими в моем собственном развитии.
Америка противостояния красных и синих
Сегодня все знают, что "красная таблетка" ассоциируется с правым движением и интернет-сообществами 4chan и gab. Однако впервые я услышал термин "красная таблетка" в политическом контексте на семинаре по многообразию для первокурсников; это был один из тех печально известных "классов индоктринации", на которые так часто жалуются консерваторы. Я помню первый день занятий, когда мой профессор сказал нам, что этот курс о "привилегиях" позволит нам понять механизмы, лежащие в основе общества. Понять "власть и угнетение" было все равно что принять красную таблетку из Матрицы. Как Киану Ривз смог увидеть единицы и нули за миром виртуальной реальности, в котором он оказался в ловушке, так и инструменты "интерсекциональности" позволят нам увидеть ниточки за нашим собственным миром. Эти прогрессивные идеи станут инструментом для нашего собственного освобождения, идеологического или иного.
Однако, окончив колледж, я заметил нечто странное, глядя на своих сверстников. Если в средней школе многие являлись республиканцами и симпатизировали умеренным правым или даже правым либертарианцам, то после колледжа я не мог назвать ни одного из своих сверстников, кто голосовал бы за республиканцев или, если на то пошло, даже отклонялся от левой партийной линии демократического истеблишмента. Хотя я был родом из "синего штата", и такого рода общее предубеждение следовало ожидать, на мгновение показалось, что колледж стал механизмом для создания большего числа американцев из "синего штата", более преданных демократов. Будучи сам чем-то вроде "либерал-тарианца" (левый либертарианец), я все же сохранил немного консервативных ценностей. Время от времени я читал National Review или блог правых, просто чтобы узнать новую точку зрения.
И вот, глядя на относительное идеологическое единообразие моих сверстников, мне показалось это странным. Были ли правы консервативные СМИ в том, что колледж был гигантским проектом по индоктринации?
Это определенно выглядело как механизм, заставляющий людей голосовать за демократов. Конечно, все было сложнее.
Когда я делился своим наблюдением со сверстниками или поколением взрослых, мне обычно говорили, что я не учитываю "нюансы политических мнений". Кроме того, внутри левых было много разногласий. Колледж произвел на свет несколько коммунистов, социалистов, феминисток, защитников окружающей среды и даже старомодных либералов. Тот факт, что все они голосовали за демократов, был совпадением, продуктом корпоративных СМИ и следствием того, что Республиканская партия была настолько вопиюще плохой, что никто из образованных людей не мог симпатизировать их делу.
С этой точки зрения, общее разделение на левых и правых на самом деле ничего не значило. В конце концов, умеренные стремились быть "двухпартийными", тогда как радикалы, такие как Ноам Хомский или Алекс Джонс, соглашались с тем, что наша партийная система (левое и правое крыло в одном измерении) - продукт военно-промышленного комплекса; два истукана, выдвинутые для представления фальшивых дебатов.
Тем не менее, разделение между левыми и правыми, между "синей" и "красной" Америкой вновь и вновь подтверждалось в реальной жизни. Многие из умеренных, что постоянно говорили о сотрудничестве и двухпартийности, были именно теми людьми, которые громче всех кричали о том, как плоха другая сторона во время выборов. Что еще более показательно, радикалы, которые уверяли меня, что обе партии в равной степени находятся в карманах военно-промышленного комплекса, казалось, принимали различия между левыми и правыми. Они даже верили в партийную лояльность, когда дело доходило до этого.
Ноам Хомский и Алекс Джонс могли бы нарисовать мрачную картину сложившейся ситуации и бессмысленности партийной политики, но Ноам Хомский никогда не стал бы сотрудничать с Алексом Джонсом. И вероятность того, что Ноам Хомский или поклонник Хомского будет тереться локтями с такими демократами, как Барак Обама, гораздо выше, чем вероятность того, что он окажется на расстоянии разговора со среднестатистическим правым антиправительственным радикалом.
И что бы ни говорили другие, я пришел к выводу, что на эмоциональном уровне и на уровне реального активизма разделение между левыми и правыми было очень реальным и, возможно, более важным, чем кто-либо был готов это признать.
Продолжая читать как правые, так и левые издания, я начал искать причины, которые могли бы объяснить сильное эмоциональное разделение между двумя сторонами американской политики. Если бы я посмотрел глубже, то, возможно, смог бы найти истинную причину существования этой разделительной линии в американской политике. И здесь я не мог не начать с разницы в языке, который правые и левые использовали для самоописания.
Правые говорили о "сохранении американской мечты", левые - об "угнетенных" и необходимости "реформировать наши стандарты" и "быть более толерантными". Правые говорили о "патриотизме" и "лояльности", в то время как левые говорили о "социальной справедливости". Правые говорили о левом лицемерии и о том, что СМИ нечестны. Левые говорили о том, что правые жестоки, и что нам нужно преодолеть тиранию прошлого и смотреть вперед.
И во всей этой риторике я видел одно последовательное различие. Левые были устремлены вперед, а правые - назад. И все чаще я находил это различие странным.
СТРАННАЯ ТЕНДЕНЦИЯ
Политические ярлыки могут быть показательными. Порой всего одна вещь для каждой стороны политического спектра претендует на ярлык направленности, как, например, "левые" или "правые". Если воспользоваться физической аналогией, то можно провести легитимные дебаты о том, в какую сторону направить нашу цивилизацию, точно так же, как можно провести легитимные дебаты о том, в какую сторону направить автомобиль. "Налево или направо?"
Однако то же самое нельзя сказать о таких ярлыках, как "вперед во времени" или "назад во времени".
Как можно вести легитимный спор между будущим и прошлым? Я могу поворачивать руль автомобиля в любом направлении, но бессмысленно спорить о том, могу ли я ехать в будущее или прошлое. Очевидно, что я еду в будущее. Не может быть соревнования между вчера и завтра. Завтра всегда побеждает.
И это различие было еще больше подчеркнуто все более распространенной фразой прогрессистов о том, что они "на правильной стороне истории". В этой фразе была стандартная самоуверенность любого политического бромида, но в то же время было совершенно ясно, что в конце 2000-х годов прогрессисты действительно верили в это. Они действительно верили, что в истории существует сила, которая обеспечит их идеям окончательную победу и оправдание.
Будучи одним из немногих людей в моем кругу общения, у которого было достаточно много друзей правого толка, я помню, как привел фразу "правильная сторона истории" консерваторам и обсудил их мнение по этому вопросу. Как я и предполагал, они отвергли ее. "У истории нет направления!" - говорили они, или, наоборот, "Это просто остатки гегельянско-марксистского представления о том, что человеческая природа движется к конечной кульминации". Но всегда консерватор заканчивал свое отвержение "правильной стороны истории" заверением, что "это не что иное, как самоуверенность прогрессистов! Смотрите, история докажет, что они ошибаются!"
Но докажет ли история, что они ошибаются? Было ли в истории направление?
Вопрос был странным. У истории не должно быть направления. У меня не было причин думать, что оно было. Но, оглянувшись назад, в прошлое, я увидел, что история разворачивается по-другому.
Предположим, например, что мы взяли стандартного консервативного политического комментатора, такого как Бен Шапиро, и отправили его в прошлое с шагом в 100 лет. Сперва мы можем отправить Шапиро в 1918 год и познакомить его с правыми того времени. Стали бы консерваторы той эпохи считать его правым? Почти наверняка нет. Его взгляды, несомненно, относились бы к левому крылу политического спектра начала XX века. Более того, если мы возьмем Бена Шапиро и правого образца 1918 года и отправим их на 100 лет назад, то будет наблюдаться аналогичная картина. Правый 1818 года был бы правее правого 1918 года, а правый 1918 года был бы правее Бена Шапиро. И так далее, и так далее эта схема будет повторяться; на протяжении всего периода просвещения, на протяжении всего периода реформации. Фигура, которую мы наблюдаем из прошлого, всегда находится справа, а фигура, взятая из будущего, всегда находится слева.
Этот паттерн сохранится даже до Французской революции. Даже до того, как термины "левые" и "правые" были разработаны в рамках Национального собрания. Мы интуитивно понимаем, что означают "правые" и "левые" в реальном мире; и в каждом отдельном сравнении правые оказываются более примитивными, а левые - более футуристичными.
Эта последовательная левая тенденция - интересная закономерность в истории, которая не осталась незамеченной академиками. Только в нашу эпоху эту тенденцию комментировали самые разные мыслители - от Ричарда Докинза до Барака Обамы. Хорошие объяснения этому явлению найти трудно, однако названий для этой тенденции было много - от "моральной дуги истории" Мартина Лютера Кинга до "Провидения" Джорджа Вашингтона.
Самая выразительная и, на мой взгляд, самая полезная формулировка общей левой тенденции в истории была описана историком и поэтом Робертом Конквестом и его знаменитыми тремя законами политики. Эти "законы" можно кратко сформулировать следующим образом:
Три закона Конквеста
- Всякий консервативен в том, что знает лучше всего.
2. Всякая организация, которая не является эксплицитно правой, рано или поздно станет левой.
3. Поведение любой бюрократической организации лучше всего можно понять, если предположить, что она контролируется тайным заговором своих врагов.
Мне нравится эта формулировка из-за ее конкретики. Не говоря об общих трендах между веками, с помощью законов Конквеста мы можем ясно видеть, что не только история, но и институты в целом имеют левый крен в ходе своего развития.
Формулировка трех законов Конквеста даже имеет странный парадоксальный характер. Если первый закон гласит, что все мы консервативны в том, что знаем лучше всего, то трудно объяснить, почему институты, а затем и сама история, как кажется, всегда уходят влево.
В течение некоторого времени Законы Конквеста были главным предметом моего интереса. Я упоминал их в разговорах как с консерваторами, так и с прогрессистами. И здесь я обнаружил еще одну странную асимметрию.
Консерваторы были готовы принять первый закон Конквеста, но второй закон хоть и принимали иногда с неохотой, тем не менее, не находили ему объяснения. Аналогично, прогрессисты очень любили прямо отрицать первый закон Конквеста, но, тем не менее, я обнаружил, что этот закон верен в отношении тех самых прогрессистов, которые его отрицали (по крайней мере, если заменить "знает лучше всего" на "любит больше всего"). Феминистка, отрицающая первый закон Роберта Конквеста, всегда была занята защитой феминизма от его критиков, сохранением факультета женских исследований (ныне Gender studies) и обеспечением ему институциональной власти. Антикапиталистический профсоюзный организатор всегда хотел сохранить и усилить силу труда.. А националист третьего мира, только что говоривший о гегемонии Соединенных Штатов, не стремился к увеличению гегемонии своего собственного народа.
Снова и снова демонстрировался первый закон Роберта Конквеста, даже в лице прогрессистов, решивших отрицать его. Но прогрессистам было легче со вторым законом Роберта Конквеста, потому что ответ был прост. "Конечно, институты и история всегда двигались влево", - мог бы сказать прогрессист, - "левые правы!". Я помню, как размышлял над этим аргументом и пытался воспринимать его всерьез. Как левые могут быть правы снова, снова и снова на протяжении всей истории?
Конечно, самое правдоподобное объяснение, которое я смог придумать, заключалось в том, что этот эффект является результатом рассуждений постфактум. Мы бросаем взгляд назад на всю историю и причисляем все политические решения к "левым". Таким образом, задним числом, конечно, мы создаем видимость того, что левые всегда правы. Мы называем левых "правильными" только потому, что мы меняли определение того, что было "левым", каждый раз, когда узнавали, что было "правильным". Но при всей своей некоторой примитивности, это объяснение в конечном итоге не имеет большого смысла по той простой причине, что мы уже знали, что такое "левые", до того, как определили, кто победит в политических конфликтах.
Например, в XIX веке никто еще не знал, кто победит в борьбе за Европу - роялисты или республиканцы, но все знали, что роялисты - правые, а республиканцы - левые. Точно так же я, как современный американец, не знаю, кто в конечном итоге окажется победителем в споре об абортах, кто победит - сторонники pro-choice или pro-life. Но я знаю, что pro-life - это правое крыло, а pro-choice - левое. Категория существует до предсказания.
Другой способ объяснить левую тенденцию в истории заключается в том, чтобы определить левые идеи как эквивалент применения разума и доказательств к человеческим начинаниям. Возможно, мы упорно движемся влево так же, как мы упорно совершенствуем технологии, так же, как мы упорно разрабатываем все более совершенные научные модели. Мы движемся влево, потому что совершенствуем наши знания, потому что "левые" - это еще одно слово для доказательной методологии, применяемой в политике. Согласно этому объяснению, когда мы говорим слово "левый", мы имеем в виду лишь политические идеи, разработанные на основе честного применения эмпиризма и рациональности. Но это объяснение снова не работает.
Помимо эмоционального диссонанса (мы должны признать, что даже самые радикальные вопросы левого крыла, от детского трансгендеризма, до полностью открытых границ, до немедленного внедрения государственного социализма, являются эмпирически выведенными), не все сходится с прямой ассоциацией левого крыла с рациональным эмпиризмом.
Левые идеи содержат свою собственную методологию, которую мы можем четко распознать, прежде чем она будет реализована или проверена. Любой неспециалист может идентифицировать левую идею, независимо от того, знает он или нет, что она была продемонстрирована наукой как эффективная. И если "левизна" - это применение "эмпиризма", то такая идентификация очень необычна, она никогда бы не произошла в научной или даже инженерной дисциплине.
Любой потребитель может сказать вам, что он хочет iPhone получше. Но было бы очень странно, если бы случайный непрофессионал мог сказать вам, как сделать iPhone лучше научным способом. Если бы он мог просто сказать что-то вроде "добавьте больше цинка", и эта рекомендация сразу же привела бы к улучшению iPhone, пока никто не протестировал или не подтвердил эту рекомендацию. Точно так же мы знаем, что некоторые идеи и методы являются левыми еще до того, как они были проверены. Будет ли политика открытых границ работать на Западе? Я не знаю. Но я точно знаю, что это левая идея.
Можно даже считать идеи левыми до того, как они станут частью мейнстримного политического дискурса. Я уверен, что в какой-то момент в будущем люди перейдут от трансгендерности к трансвидовости и захотят провести обширную биологическую работу, чтобы жить как животные. Этот транс-видизм нигде не представлен в нашем политическом спектре в текущем времени (хотя вы можете увидеть его предвестие в интернете), тем не менее, я почти уверен, что движение за освобождение транс-видов будет движением слева, независимо от того, будет ли его полезность подтверждена экспериментами и честными исследованиями.
И вот, когда оба этих простых объяснения убраны с дороги, мы остаемся с загадкой. Если левые действительно "на выигрышной стороне истории", если ход человеческих событий имеет "хорошо известный левый уклон", то в чем его причина? Как мы можем объяснить этот перекос в методологическом смысле?