Очеркъ о гор. Вышнiй-Волочекъ и Вышневолоцком уѣзде, 1887 годъ Колышко Іосифъ Іосифовичъ

Город Вышний Волочёк принадлежит к городам очень известным в России, благодаря своему географическому положению в центре Вышневолоцкой водяной системы, самой древней из трёх систем. Древность города мне точно не известна; но если считать существование его и с основания системы, то его надо отнести ко времени Петра I.

Благодаря своему счастливому положении на этой системе с одной стороны и с другой — на большом Петербургском шоссе: Вышний Волочёк, в оное время, лет 20 назад, был пунктом очень оживленным, бойко торговавшим и бойко веселившимся. Тысячи барок, сплавлявшихся по городу, тысячи кибиток, повозок и всякого рода экипажей, нёсшихся по шоссе в Петербург и Москву, делали из города почти сплошной базар. Рабочие, ямщики, проезжие, прохожие останавливались здесь, запасались продуктами, а нередко и товарами. Тузы-инженеры, управлявшие здешним округом на прежних основаниях, хотя с современными инстинктами хищения, поили, кормили и веселили в своих богатых хоромах, за счёт матушки-казны, всех и всякого, кто был им нужен и кто просто подвёртывался под руку. Деньги тогда были дешевы в Волочке, дым стоял коромыслом от шума, движения и разгула.

Но вот, твердая рука Николая Павловича черкнула по карте России, карандаш соединил Москву с Петербургом, задел Волочёк и точно стёр его из списка живых. С проведением Николаевской железной дороги, на которой стоит Вышний Волочёк, он перестал быть богатым и оживленным городом. Разом были отняты у него две силы, два источника жизни. И шоссе, и водяная система.

Товары и путешественники стали пролетать мимо Волочка, «как мимолётное видение», с остановкой на станции в 5-10 минут. Много городов на Руси подверглись той же участи с нисшествием к нам «паровой» цивилизации; но Волочёк потерял много больше других; его мать-кормилица — Вышневолоцкая система, была смертельно ранена. Лет 20 еще назад по Вышневолоцкому каналу сплавляли до 5 000 барок в год, ныне их сплавляют 50, 100, 150 самое большее. И с каждым годом всё меньше и меньше становится это число, значить, рана скоро грозит перейти в смерть.

Однако и теперь ещё весь смысл, значение и прелесть Волочка составляет его водяная система. Она делает из него маленькую Венецию, городок незаурядный, который нельзя проехать как другие, не заметив и не вспомнив его потом.

Вышневолоцкая система—грандиозное сооружение, достойное увековечить память его соорудителей. Нужно самому видеть хоть некоторые главные части её, чтобы охранять и оценить этот гигантский труд, эту непостижимую силу воли людей, эту смелость мысли.

Вышневолоцкая система соединяет реки: Тверцу, Цну и Мсту, и состоит из двух бассейнов: северного и южного. Воды канала Вышневолоцкого изливаются в южный бассейн, северный же бассейн составляет масса воды, называемая водохранилищем. Таким образом, суда, идущие по Волге, подымаются вверх по Тверце, доходят до истоков её близ Цны, ныне высохших, по Тверецкому каналу, которым входят в ряд озёр и речек, соединённых вместе под общим названием Мстинского озера. Из этого озера, составляя как бы продолжение его, истекает р. Мста, по которой и идут суда, направляясь в Петербург.

Самые замечательные сооружения Вышневолоцкой системы это: заводское водохранилище и Вышневолоцкий канал. Заводское водохранилище иначе называется Сердюкова заводь, по имени его главного строителя. Оно находится в четырёх верстах от города и представляет собою массу воды, искусственно соединенную из множества мелких озёр и заливчиков, окружностью в 18 вёрст. Все эти озёра и заливы, до соединения их искусственным образом, представляли собой в этом месте разветвления р. Цны. Так что водохранилище, собственно говоря, есть расширение в данном месте Цны, послужившей резервуаром для снабжения водой всей системы.

Чтобы попасть из города на водохранилище, нужно ехать всё время по берегу Цны, подымаясь вверх по ней. Тут она довольно широка, берега её плоски и покрыты мелким кустарником. По правому берегу её, у самой воды, тянется длинный ряд плоских, новых барок, поставленных на деревянных козлах. Издали они представляют так очень оригинальное зрелище. Это барки, приготовленные для сплава леса; они принадлежат все лесопромышленнику г. Брандту. Его лесопильный завод стоить тут же, верстах в 2 ½, от города, на левом берегу Цны. Едучи на водохранилище, нужно проехать через заводь, так как владения его идут по самому берегу и представляют собою обширное пространство, как бы полуостров, ограниченный с одной стороны водою Цны, а с другой—водами водохранилища.

Г. Брандт, богатейший лесопромышленник здешнего уезда, имеет заводы и в других местах России; его считают архи-миллионером из первых, если не первым, лесоторговцем. Как я слыхал, это тот же Брандт состоит агентом в России всех иностранных страховых обществ, давших ему миллионы.

Его завод здесь не из самых больших, но работает, однако, до 5 000 брёвен в сутки. Здесь же, по его земле проходит узкий канал, соединяющий водохранилище с Цною и служащий для сплава из водохранилища в Цну леса. Этот канал, или скорее узкий залив, идёт сначала параллельно Цне и, так сказать, заменяет её, там где запрудь, или бейшлот, заграждает течение реки.

Проехав по красивой роще, которая разбита г. Брандтом на берегу Цны, нужно своротить на мост, перекинутый через реку. Этот мост почти новый и о назначении его скажу несколько ниже. Проехав мост, въезжаете в роскошную аллею, идущую по берегу Цны вплоть до самого водохранилища и до 1-го заводского бейшлота. Эта аллея так хороша, что её даже странно здесь видеть. По чистоте и красоте деревьев, она могла бы конкурировать с аллеями Царскосельского парка. В стороне от неё идут ещё несколько аллей, словом, тут целый парк, разбитой по всем правилам столичного искусства.

Меня это, признаюсь, даже поразило. Существование этого парка в таком глухом месте показалось мне нисколько странным. Однако, узнав, что парк принадлежит и содержится инженерным округом, я нисколько успокоился. Чем дальше я подвигался, тем более мне представлялось, что я еду по островам в Петербурге. И вода, и деревья, и гладкое шоссе, все так поразительно напоминало их. Это место особенно похоже на Елагин остров, при въезде на него, по направлению к стрелке. Проехав минут десять, мой возница вдруг остановился. Я взглянул вперёд и чуть не ахнул. Я быль на пуэнте (мосте). Я не шучу. В первое мгновение я даже опомниться не мог, до того это неожиданное сходство шло как бы продолжением моих мыслей. Громадное озеро воды, во многих местах разорванное, волновалось у моих ног. На нём пестрели островки, от него шли в разные стороны речки, заливчики, чуть различаемые вдали. Это было почти море, по крайней мере, оно представлялось таким отсюда. Вид отсюда был не менее величественный, как с пуэнта Елагина острова, с той только разницей, что здесь почти всё видимое было искусственно.

Искусственное море, искусственная природа! Это стоить того, чтобы посмотреть. Что-то странное ощущаешь при виде этого грандиозного создания человеческих рук. Как будто испуг, даже недоверие. Представляются тысячи человеческих существ, копошащихся на дне этого великана, ничтожных в сравнении с ним и в то же время создающих его. Представляются машины громадных размеров, оглушительный шум, визг их колёс, движение кругом, такое же непрерывное волнение живой массы, как волнение воды. И, представляя себе это, страшно становится за людей, отваживающихся создать стихию. Непостижимо, как в этих злобных волнах могли они работать, как эти волны не погнались за ними, не поглотили их...

Из такого рода философских размышлений в области фантазии вывел меня мой кучер, должно быть, не разделявший моих взглядов.

— Что-ж, барин, аль не сойдёте вниз, на мост? - нетерпеливо спросил он меня

— А? Куда?, спросил я, ещё не придя окончательно в здравое состояние.

— А на мост! Нейшлоту посмотреть...

— Какую нейшлоту?..

— А что воду спирает! Известно, какую...

— Чего известно? Ты говорить-то выучись по человечески, рассердился я вдруг. Бейшлот, а не нейшлота...

Я сошёл с дрожек и по широкой дорожке спустился к мосту. Этот мост представляет собою тоже не лёгкое сооружение. Он отделяет водохранилище от реки и имеет назначение выдерживать на себе весь напор воды из водохранилища. Сообразно с этим, все стойки его, в виде арок, сделаны из крупного камня и выложенного красивыми плитами. Между ними, со стороны водохранилища, помещается ряд щитов, в виде длинных деревянных досок, обитых железом, которые на цепях спускаются и подымаются. Опускаются они своею тяжестью и, достигая дна реки, совсем запирают её течение. Подымаются посредством блоков, с большими цепями. Блоки эти и другие приспособления помещаются тут же на мосту.

Перед этим мостом, на широком протяжении поставлены громадные деревянные козлы и положены балки, долженствующие тоже сдерживать напор воды. С обеих сторон моста, впереди его, идут деревянные галереи, для наблюдения за натиском воды на щиты.

Другая сторона моста, обращённая к реке, имеет железную решетку, в которой сделаны проходы к лестницам, спускающимся вниз к каждому из пролётов. Этих пролётов, кажется, 5; под ними деревянный наклон, и отделяются они друг от друга громадными каменными устоями, с площадками внизу, по которым свободно можно гулять. Когда все щиты подняты, вода со страшной силой устремляется через все пролёты, и, падая с наклонного дна их производит оглушительный шум водопада.

Осмотрев всё это, я направился через мост, на другую сторону. Тут берег Цны гораздо ниже; на нём тоже разбит довольно большой и роскошный парк. Первая аллея служит как-бы продолжением моста и идёт параллельно черте воды в водохранилище. Между густым рядом деревьев и этой чертой воды есть ещё довольно широкое пространство, усыпанное крупным щебнем и затем, уже в воде, высокий дощатый забор. При скоплении воды в водохранилище, когда долго не пускают её через заводской бейшлот, черта воды поднимается по щебню до самых деревьев аллеи. Собственно для этого и рассыпан здесь щебень. От первой аллеи, упирающейся в загиб водохранилища, идёт вправо другая, параллельно реке и параллельно той аллее, которой ехал на другой стороне.

Эта аллея, еще красивее, чище той, потому что здесь, нет езды. От неё в бок идут ещё нисколько аллей, также щегольски содержимых; словом, здесь прекрасно. Только странно как-то видеть всё это великолепие. Ни одной души я не встретил здесь в лучшее время дня, в закате солнца. Тяжело как-то смотреть даже на этот порядок, чистоту, на очевидную заботу во всём, принесённую в жертву пустыне. «Что это стоит, подумал я, и для кого?..» Инженерам, бывающим здесь по обязанностям место это, я полагаю, достаточно уже надоело. Жители Волочка тоже мало им интересуются, на общем, для всех русских, основаниях: «Это наше, значит—неинтересно. Всегда успеем ещё побывать!» А приезжих здесь немного. Туристы, как я, здесь в редкость. Однако, летом, говорят, сюда ездят иногда прогуляться более зажиточные обитатели Волочка, владетели своих экипажей. Для этих-то 2-х— 3-х десятков счастливых смертных и существует роскошный парк инженерного округа, разбитый на средства казны и стоящий ей ежегодно больших сумм. Не для водохранилища-же его разбивали? Воды по-видимому от него не прибывает... Говорят, близко то время, когда из всей массы воды в водохранилище останется только то, что было за сотни лет назад, до сооружения его. Говорят, что вода так усыхает, или так непроизводительно расходуется, что в скором времени должны обнажиться русла Цны. Вина тут, значит, или природы, или инженеров, а кого собственно, этого никто здесь в точности не знает.

Министр путей сообщения, недавно здесь бывший и подробно осматривавший водохранилище, решил приступить в непродолжительном времени к капитальным работам здесь, особенно по переустройству бейшлота, существующего в настоящем виде с Петра I. Уже давно признали его значительно ослабленным продолжительностью существования и неспособностью более сдерживать на себе всю массу воды водохранилища. В помощь ему построили нисколько ниже другой бейшлот, тот деревянный мост, по которому ныне производится езда, по которому и я проехал. Когда 1-й бейшлот отпирают, тогда 2-й на некоторое время закрывают, чтобы ослабить течение воды. Когда они оба закрыты, новый бейшлот является весьма существенным подспорьем старому, запирая всю воду между общими бейшлотами и опять-таки этим ослабляя давление воды на старый бейшлот.

Вот в главных чертах устройство этой важнейшей части Вышневолоцкой системы, стоившей самого большого труда и громадных денег. Трудно описать её достаточно ярко и подробно. Нужно быть тут самому, нужно изучать это место специально. Я же провёл здесь час-два, и потому делюсь с читателями моими первыми впечатлениями и сведениями, собранными у местных жителей. Считаю уместным поместить здесь и содержание тех документов, относящихся до Вышневолоцкой системы, которые мне удалось здесь достать.

По указу Императора Петра Великого от 26 июля 1719 года Вышневолоцкая система отдана была в содержание Сердюкову с разными привилегиями, как-то: с правом пользования лесами, содержания откупов и другими льготами.

По указу сената от 11 июня 1765 года, Сердюков отстранён от содержания Вышневолоцкой системы и управлению ею принято в казну.

По указу 1 декабря 1774 г., повелено каналы принять в казенное ведомство и за все привилегия выдать Сердюкову 176,000 руб.

Заводской бейшлот был перестроен из деревянного в каменный в 1785 году. В 1828 г. горизонт возвышен до 7 арш. 4 верш.

Деревянный заводской бейшлот окончен постройкою в 1846 году. Другая часть системы, более простая по устройству и потому более доступная вниманию,—это Вышневолоцкий канал.

Вышневолоцкий канал начинается и проходит большею своею частью в черте города.

Ширина его такова, чтобы могли пройти две барки в-ряд. Он весь с боков выложен камнем и уровень воды в нём, когда спускают барки, чуть-чуть ниже поверхности земли. На нём, для пропуска судов, существуют два шлюза: один—у середины канала, другой—у впадения его в бассейн.

Р. Цна делает в черте города крутой поворот назад. Вот от этого-то поворота и начинается Вышневолоцкий канал, а чтобы вода из водохранилища не уносилась Цною, на этом повороте её устроен 3-й бейшлот, запирающий её течение и направляющей всю воду, в случае необходимости, по каналу. Когда барки входят в него, запирают этот бейшлот и первый шлюз канала. Вода таким образом в этом пространстве подымается аршина на 3—4, и барки, по-парно, ведутся по каналу к первому шлюзу. Там они останавливаются и ждут, пока, через поднятые шлюзы, вода по всему каналу не сравняется.

Тогда их ведут вплоть до 2-го шлюза где они опять останавливаются, опять идут, а когда вода в канале сравняется с водой в озере, они входят в него, подвигаются верст 15-ть на вёслах, до истоков Мсты, и, войдя в неё, проходят самый главный шлюз—мстинский. Мстинский шлюз находится в 22-х верстах от города и напоминает своим устройством заводской бейшлот у водохранилища. Это собственно мост через Мсту, под средним пролётом которого проходят барки. Боковые пролёты запираются такими-же щитами, как и в бейшлоте, средний же—заставляется воротами, которые поворачиваются машиной. Машина эта помещается вне моста и представляет собою большое колесо с ручками, за которые вертят его рабочие. Блоки для поднятия щитов помещаются на самом мосту. Посреди моста стоит маленькая часовня, в которой служат молебен при пропуске барок.

Мстинский шлюз, прочностью сооружения своего, не уступает заводскому бейшлоту. Устои его также фундаментальны, также широки и длинны. Словом, петровская постройка сразу бросается и тут в глаза. Значительное количество земли, по обеим сторонам Мсты, у этого шлюза, принадлежит инженерному округу. Здесь тоже, на обеих сторонах реки, разбиты чистенькие парки, но они гораздо меньше и гораздо обыкновеннее парка у водохранилища. Однако аллеи, ведущие с обеих сторон на мост, производит и здесь самое приятное впечатление. Даже здесь это впечатление ещё цельнее как-бы, вследствие живописности этого места и полной, так сказать, гармонии искусства с природой. Близости города здесь и не чувствуется. Местность так исключительно красива, что академия художеств выстроила здесь летний приют для своих воспитанников, обязав их снимать окрестные виды. Я буду иметь возможность вернуться еще к этому живописному краю, говоря о приюте художников. А потому, по поводу Мстинского шлюза, ограничусь только рекомендуя его как весьма удобное и красивое место под дачи.

Правый берег Мсты у шлюза, значительно возвышенный и обращенный стараниями инженеров округа в чудесную рощицу, являет собой уголок, который редко можно найти не только в русской, но и в заграничной природе. Не пользуемся им только мы, русские, и только потому, что мы русские.

В этом месте есть всё: исключительно здоровый воздух (излечивающий чахоточных), сосновый лес, гора, масса воды, открытый во вей стороны вид, много тени, комфортабельное для деревни место прогулки по инженерному парку, в изобилии все продукты деревенского хозяйства, есть даже и помещение с грехом пополам. Нет только одного: желающих воспользоваться всем этим. За исключением двух-трёх неисправимых «природников», в роде г. Кокорева и других окрестных помещиков, «всё генералов», как говорил мне смотритель Мстинского шлюза, никто почти сюда не приезжает. Только «генералы» и оценили этот уголок чисто-русской природы, уголок, которому нет равных «ни в Прусской, ни во Французской Империи» — как то же сообщил мне тот-же словоохотливый смотритель. Кстати, у него можно здесь и дачу нанять. Она строится им теперь на «прорехи и порчи» Мстинского шлюза, которые он 12 лет выполнял и починял по поручению инженерного начальства. За то и лицо же у этого симпатичного смотрителя. Так и лоснится, так и сияет здоровьем, счастьем кровью и молоком. Стоить взглянуть на него, чтобы поверить в выздоравливание чахоточных у Мстинского шлюза, а ещё более— в доходность его...

Но, не шутя, советую тем из русских людей, которым летом некуда деться, вспомнить о Вышнем Волочке, о Вышневолоцкой системе и о Мстинском шлюзе. И то, и другое, и третье стоить хоть посмотреть летом. И если эта масса воды и масса зелени не произведёт на большинство никакого впечатления... если.. что если? Я выдумываю себе наказание... Да если не произведёт, так тем хуже для них. Чем же я тут виноват?!

Мне очень хотелось в моё короткое пребывание в Волочке исчислить, сколько правительство, или, другими словами, сколько инженеры здешнего округа тратят денег на поддержание всех сооружений вышневолоцкой системы, да кстати и на себя. К несчастью, все мои попытки не имели успеха. Инженеры об этих вещах говорить не любят. Со времени всяких «урезок» и «упразднений», они находятся в особенно мрачном настроении. А этих «урезок» и «упразднений» по вышневолоцкой системе было и будет ещё вероятно малая толика. Ибо 50—100 барок, сплавляющихся нынче по системе, не могут, я думаю, зачинить «прорех» одного даже Мстинского шлюза, совместно с постройкой близ него дачи смотрителя.

Много, много казённых денег уносят с собой воды Вышневолоцкой системы.

Население в г. Волочёк считается обоего пола до 16 000 человек, из которых: дворян потомственных—431 человек, личных—276 человек. В этом отношении г. Волочёк можно причислить к городам более дворянским, чем соседние с ним: Торжок, Ржев и Осташков. По вероисповеданиям, он тоже представляет некоторое исключение в смысле сплочённости в нём православного элемента. Из всего населения единоверцев в Волочке только 19 человек, а раскольников разных сект—192 человек. За то евреев здесь, как и во Ржеве, довольно много. Их насчитывают до 289 человек, что составляет около 2% всего населения. Г. Волочёк по внешности уступает гг. Торжку и Ржеву, по величине-же представляет большую раскинутость. Местоположение его ровное, общий характер смешанный, трудно уловимый. Вследствие обилия в нём воды, вследствие сосредоточения в центре города целой сети водяных сообщений, расположение его не имеет никакой правильности, симметричности. Нужно не день и не два побродить по городу, между каналами и парками, чтобы наконец сообразиться и ориентироваться в нём. Прямых, широких улиц здесь почти нет.

Только одно Петербургское шоссе, проходя в центре города, представляет собой единственную уловимую артерию его.

Остальные улицы как-то странно начинаются и странно кончаются: они коротки и часто кривы. Словом, Волочёк имеет с первого взгляда на себя что-то оригинальное, и впечатление от этого оригинального трудно передаваемо. Красив он, или нет? — спросят меня. И да, и нет, по моему.

Город разделяется как в административном отношении, так и по характеру своему на 3 части. Одна часть, самая обширная, неправильная и грязная, называемая почему-то Жуков угол. Другая, поменьше и почище, называется Островом. Она окружена водами Вышневолоцкого канала и Цны и представляет собой центр тяжести в административном отношении. Третья, самая благоустроенная и самая красивая, представляет собой центр тяжести Волочка, преимущественно в торговом отношении. В этой последней находится большая городская площадь с двумя грязными гостиными дворами, лучшие магазины и всякого рода склады, лабазы и лавчонки.

Жуков угол — это как-бы предместье города. Оно тянется длинной и беспорядочной линией по обоим берегам р. Цны, по островкам и мысам, которые раскинуты довольно неживописно по широкому руслу, как-бы разлившейся в этом месте, реки. Ряд домов, идущий по самому берегу и ближе к городу,— каменный и довольно ровный. Чем дальше, тем постройки становятся беднее и скоро переходят в жалкие лачужки. Эти лачужки наполняют собой островки, весь левый берег Цны, весь полуостров, образующийся здесь изгибом реки. Цвет их, серый и грязный,—составляет характеристическую черту этой части города—её улиц, её жителей таких-же серых и грязных.

Остров начинается в центре города, от торговой площади, проехав мост, перекинутый через Вышневолоцкий канал.

Это чистая, уютная и светлая часть города. Улицы в ней немощёные, короткие, но прямые и опрятные; дома в большинстве случаев деревянные, с палисадниками, садиками и службами, по характеру, более приближающемуся к деревне. Здесь почти все городские присутственные места и учреждения: Дума, полицейское управление, управление инженерного округа, пожарная команда, городское училище, школа кондукторов и клуб.

Здесь живёт и большинство административных лиц; здесь-же лучшее место гуляния — береговая роща, разбитая по узкому, но длинному пространству между шоссе и каналом. Эта роща справедливо может называться украшением города, дающим жителям его редкое удовольствие, особенно летом. Здесь есть беседка, в которой играет некоторое время откуда-то прибывающий оркестр.

Торговая часть города — самая правильная по устройству. От торговой площади в разный стороны идёт сеть улиц, оканчивающихся за городом.

На этой же площади, правильнее на краю её, стоить ряд домов, лучших в городе. Против них изгибается дугой маленький канал, неизвестно для чего прорытый здесь от Вышневолоцкого канала. Длинна его всего несколько десятков сажень. Между этими каналами, образуется, таким образом, островок, покрытый зеленью и деревьями.

Далее идёт большой канал, с его роскошной набережной, находящейся ниже уровня улицы; маленький, передвижной мост через канал и первый шлюз.

Я приехал в Волочёк утром дождливого и холодного дня. Первые впечатления петербуржца, очевидно, не могли быть приятны; всё казалось мне и грязным и жалким. Дребезжащие, ели-живые дрожки подвезли меня к одному из былых, опрятных домов на площади, из числа тех, которые я назвал лучшими. Деревянные ворота его были заперты, калитки не было и кругом почти пустыня.

— Куда же ты? крикнул я со злостью. В гостиницу, говорят тебе!

— Она и есть, ваше в-дие... улыбнулся извозчик.

— Как она? Здесь и входу нет и вывески...

— У нас энто завсегда. Обычай такой...

Извозчик постучал в ворота, я же с некоторым отчаянием ждал, что будет дальше. Наконец, появилась пожилая женщина и ласково пригласила меня:— «Пожалуйте».. По досчатому, чистому помосту пошёл я в узкий дворик и налево в крыльцо. Старушка тяжело поднималась по деревянной скрипучей лестнице, я за ней, и отчаяние, всё сильнее давило меня.

— Куда-это меня втиснут? проносилось у меня в мыслях.

Мы поднялись на площадку и вошли в одну из дверей направо, обитых грязной клеенкой с какой-то скобкой вместо ручки.

— Вот, пожалуйте-с!.. Какую хотите! Ту, али энту?—на распев говорила старушка, растопыренными руками указывая на две двери: одну прямо из передней, другую налево.

Комната, в которую я вошёл, несколько меня успокоила. Она была безусловно опрятна, хотя меблирована не роскошно.

— А спать где же?...

— А вот, на диванчик!!

— Да как же тут? Ведь он узкий, да и покатай такой.

— Зачем?.. Ничего, спят! Можно спать!

— Да я там не знаю — можно или нет. Мне не удобно, понимаете!.. рассердился я.

— Понимаем, как не понимать!

— Так поставьте мне кровать!

— Зачем кровать? удивилась старушка.

Я тоже удивился.

— Да спать, чёрт возьми!

— Спать и тут можете,—убедительно выговорила она,—зачем кровать?

— Говорю я вам по-русски, что я не хочу спать на диване! Принесите кровать! Поняли, или нет?..

— Поняла, отчего не понять!—обидчиво отвернулась к двери старушка.—Чай, по-русски говорю. Только кровать это нельзя поставить.

— Нет у вас кровати, что-ли? выходил я из себя.

— Как не быть? В соседнем нумере есть.

— Перенесите, я заплачу больше!

— Никак энтаго нельзя. У нас не лазарет, уж извините... совсем обиделась моя старушка.

Я с удивлением уставился на неё и вдруг расхохотался. Этот лазарет старушки и сложенная, обиженная физиономия прогнали всю мою злость.

— Так покажите, мне, милая, номер с кроватью, уже ласково попросил я.

Номер с кроватью оказался в две комнаты, причем гостиная выходила на улицу, спальня во двор. Обстановка бедная, полинялая, но далеко лучше той, которую я себе представлял. Словом, я начинал успокаиваться. Из окон моей гостиной, несколько влево, видна была площадь, в эту пору пустынная и грязная, и две-три грязные улицы, идущие от неё; а вправо — маленький канал, в котором, как раз напротив моих окон, на черной досчатой подстилке, возились измаявшиеся рабочие, черпая со дна всякую грязь и бросая её по берегу на островке. Деревья маленького парка, разбитого и на островке, и по всей стороны канавы, уныло качавшие своими мокрыми и почти голыми ветвями, составляли фон всей картины передо мной, сжатой и не симпатичной. Глаз упирался или в жёлтые ряды гостиного двора на площади, или в серую массу голых деревьев. То и другое наводило одно уныние.

Когда я узнал в тот же день, что моя гостиница лучшая в городе и стоить на лучшем месте, я быль неприятно изумлён.

— Где же город? спрашиваю я. Тут канава какая-то, деревья, да грязная площадь!

— А вот, лучше нет у нас, с улыбкой отвечали мне. Чем богаты, тем и рады.

Два дня спустя, я проснулся и с удивлением огляделся по комнате. Непривычный свет поразил меня. Я поднял шторы и от радости сам себе даже улыбнулся. Яркое, совсем летнее солнце, снопами света ударило мне в глаза. Даже за окном жарко было от его лучей. Небо чистое, синее, нужное, точно вымытое. Так же чисто в перед моими окнами. Мостовая на площади, гостиный двор, островок, канала, деревья—все это точно первый раз сегодня передо мной, я не узнаю их. Они тоже точно вымыты сегодня, по праздничному.

Я тороплюсь одеться и выйти гулять. Я точно не видал ещё города. Пройдя поперёк улицу перед моими окнами, спускаюсь за изгородку, окружающую ложбинку, где протекает канал, прохожу импровизированный парк и достигаю набережной Вышневолоцкого канала. Эта набережная с честью могла бы быть в любой столице. Это сооружение, стоящее миллионов. Канал идёт прямой и ровной, как нитка, линией; края его и внутрь и наружу выложены плитой и по обоим сторонам его, на всём протяжении, сделаны широкие дорожки, великолепно убитые и также хорошо содержимые. Это, так сказать, миллионный подарок жителям Волочка от строителей системы. Такого места гулянья ни один провинциальный город, я думаю, не имеет. Весь город почти можно обойти этой набережной канала, широкой, чистой и отделенной от улицы.

Но опять-таки жители Волочка русские, а русские не умеют ценить своего. Набережная Вышневолоцкого канала, когда ни пойди по ней, сверкает отсутствием гуляющих и только вечером, сомнительного свойства мещаночки, да шустрые приказчики, редкими шеренгами, прохаживаются я наполняют влажной воздух своими громкими голосами да щёлканьем семечек. Чаще их встречаются евреи и евреечки, благовоспитанно говорящее на русском языке.

Обойдя канал, я по мосту прошёл в березовую рощу на левой стороне его, погулял ещё здесь с наименьшим удовольствием, и назад отправился по шоссе. Вид этого шоссе особенно красив в такую хорошую пору. Ни грязи, ни пыли, ни тесноты здесь нет. Постройки кругом него редки и из самых опрятных. Самая большая и красивая из них—это управление инженерного округа и там же школа кондукторов, задней стороной своей выходящая к парку и каналу.

Войдя на мост канала, открылся передо мной вид Цны, в которой играло яркое солнце, и вид всего «Жукова угла». При этом освещении, даже серая масса домиков получила свою прелесть, а ряд каменных домов по набережной Цны, что вблизи казались и грязны и неживописны, отсюда показались мне очень даже красивыми.

Словом, не преувеличивая, я только в это утро понял всю прелесть Волочка в летнее время, с его рекой, каналами, озерами, с его рощами и парками. Тут ни от пыли, ни от жары страдать немыслимо. А это, я полагаю, главное для лета...

Церквей в г. Волочке 6-ть, из них лучшая Казанский собор. Близ города, верстах в двух, одиноко стоит, среди гладких полей и пустырей, Казанский женский монастырь.

Этот монастырь основан всего лет 12 назад теперешней его настоятельницей, и имеет, в своём роде, свою любопытную историю. Расскажу её вкратце, как передавали мне её старожилы Волочка и сама игуменья, мать Досифея. Редакции двух этих рассказов несколько различны, как различна проза от поэзии; но, раз задавшись целью записывать на моём пути всё, обращающее на себя внимание, не могу удержаться и на этот раз от излишней, может быть, откровенности, хотя бы пришлось сообщать вещи и мне и моим читателям по духу далеко несимпатичные.

Поэзия гласит следующее: В один прекрасный день, в 1872 г., пришла в Волочёк монахиня, крестьянка, маленькая и тощенькая, и направилась к часовне чудотворной иконы Казанской Божией Матери, которая тогда стояла там же, где и теперь, т. е. недалеко за городом. Предание этой иконы и часовни теряется в глубокой древности. По рассказам матери Досифеи, икона первоначально появилась на «полочке» и, после проявления своей чудотворной силы, была перенесена в устроенную для неё часовню. Возле этой часовенки был огород и маленькая хижина, а кругом — пустыри и поля.

Монахиня пришла в часовню, помолилась и легла спать в хижине. Под утро видит она сон, в котором является ей Божия Матерь и говорит, что на этом месте воздвигнется скоро богатая обитель. Просыпается монахиня и слышит возле себя громкий колокольный звон. Подбегает к окну, но кроме одинокой часовенки, кроме пустырей и полей, ничего кругом не видит.

Этот сон и этот колокольный звон монахиня принимает за божественное указание, поселяется в хижине, собирает вокруг себя десяток сестёр и основывает таким образом общину. Эта община своей строгой жизнью, своими молитвами, обращает на себя внимание некоторых набожных местных людей, из которых самым горячим её сподвижником является местный помещик князь Путятин. Он берётся выхлопотать у синода разрешение открыть монастырь, и сам отправляется в Петербург. Но разрешение не последовало так скоро. Синод запросил, будет ли иметь предполагаемый к основанию монастырь достаточно обеспечения, есть ли у него какой нибудь постоянный вклад. Требуемого вклада не оказалось и разрешение затянулось на несколько лет. Только, хлопотами князя Путятина, имевшего в Петербурге большие связи, последовало, наконец, долгожданное разрешение основать женский монастырь Казанской Божией Матери во имя чудотворной иконы, которую предполагалось сделать монастырской святынею.

А между тем, покамест шло это длинное дело, община сестёр, основавшаяся в убогой хижине, терпела и голод и холод. Средствами к пропитанию их были приношения богомольцев, приходивших поклониться чудотворной иконе. Но эти средства были скудны, непостоянны, и потому общине приходилось жить впроголодь. Начальница её, при всём своём мужестве, своей вере и набожности, начинала падать духом. Следующий случай чуть не покончил существование общины. В один день казначейша общины говорила начальнице, что у них в кладовой не осталось уже ни зерна, ни крупинки, что сегодняшний обед — последняя их трапеза. Начальница, однако, не упала совсем духом и решилась попытаться последнего средства.

Когда садились все за трапезу, она обратилась к сёстрам и сообщила им положение их дел.

— Кто твёрд духом, говорила она, кто верует в Божию Матерь, тот останется со мной... Не знаю!.. Может быть прядётся нам не есть день, два, может и три, только я верую, что Божия Матерь не даст нам умереть, что молитвами её мы спасёмся... Кто же боится испытания, пусть возвратится в мир, к своим родителям и родным!

Половина из 30 сестёр заявили желание возвратиться домой; другая половина решилась терпеть испытания вместе со своей начальницей. В ночь, когда все спали, мать Досифея встала и прошла в часовню. Там молилась она в слезах до утра, молилась последними силами, плакала последними слезами. Утром вошла в часовню богато одетая купчиха и, помолившись, всунула в руку коленопреклонённой монахине крупную бумажку. Эта бумажка спасла общину.

Когда последовало разрешение открыть монастырь, мать Досифея стала ездить по городам и собирать подаяния на постройку его, главное — на основание собора. Много изъездила мест маленькая, тщедушная монахиня, много людей видала, горячо просила их. Много лишений терпела она, но усталости не знала. Богатое московское и ярославское купечество, в конец уже изжертвовавшееся, очень и очень туго раскошеливалось.

— Раньше бы пришла чуточку, много бы дали! обыкновенно отвечали они. Давеча ещё на NN монастырь пожертвовал 90 тысяч— не могу тепериче. На, вон, сотню, потом приди, ещё дам!

Так, зёрнышко по зёрнышку собирала мать Досифея на свой монастырь, собирала по рублику, по сотенкам, по тысячам, раз даже 10 тыс. подарила ей московская купчиха и, наконец, могла приступить к основанию собора. Собор начали строить, извели на него все собранные 20 тыс. и., остановились. Опять ни гроша не стало в общине. На этот раз опять помог князь Путятин. Своими советами, указаниями, он дал возможность добыть еще некоторую сумму—в 2 тыс. руб., которая назначена была жертвователем в обеспечение монастыря. Этими деньгами сёстры кое-как перебились, но собор всё стоял. Затем, стараниями того же Путятина нашёлся богатый человек, который дал денег и на окончание собора, стоящего ныне по меньшей мере 200 тысяч рублей. С легкой руки этого благодетеля нашлись и другие, и постройки в монастыре стали вырастать как грибы.

Есть в Петербурге один фрукто-торговец Сивохин, купивший себе даже генеральство по зернышкам, во множестве приютов, которых он состоит попечителем. Вот к этому-то Сивохину и послали мать Досифею. Пришла она, поклонилась, стала просить, а он то же, что и московские купцы:— «дал уже много, не могу»! Сотенку, однако, дал. — «Как Бог на душу положит, подожду, может и ещё дам»... проводил он её. Потом как-то он вдруг приезжает в обитель и внезапно начинает строить гостиницу в ней. Говорят, что он сон какой-то видел. Выстроил гостиницу в 45 тысяч и стал с тех пор помогать монастырю. Того купить, другого, припасов, только денег давать он не любит. Всё через подрядчика, да приказчиков. В этом году, кажется, начал он строить гигантскую колокольню близ монастырского собора. Она должна быть в 50—60 сажен высоты. На одно основание её издержано уже 25 тысяч, столько же по смете полагается и на окончание. «Только меньше 100 тыс. этой колокольне не стоить», говорят те, кто знает подрядчика Сивохина.

Вот, приблизительно, что слыхал я от самой игуменьи и основательницы Казанского монастыря, в день Казанской Божией Матери, когда я удостоился быть за её трапезой. — «Сегодня по утру это было — так кончала она рассказ своим дребезжащим и тоненьким голоском.—Встала это я, т.е. проснулась, только и слышу колокольный звон. Колокольный звон такой же точно, как тогда, в первый раз, когда ничего ещё здесь не было. Так прослезилась я... Обильно плакала и усердно молилась и благодарила Богородицу. «Матерь Пресвятая! Твоими молитвами мы живём, Твоими благодеяниями всё это создалось из ничего, из пустыни... Матерь Богородица! Прими наше благодарение»... молилась мать Досифея, сидя рядом со мной за чашкой чаю.

— И какая-то радость была нам всем, когда первая голубица к нам залетала! продолжала она умильно.

— Голубица?., удивлялся я.

— Первая залетала. До тех пор всё больше галки да вороны летали. А тут вдруг голубица, точно вестник мира, счастья...

— А что, матушка, осторожно прервал я её. Сколько стоит вам содержание монастыря?

— Не знаю... не знаю... Вот князь Путятин считал... Говорит, больше 30 тысяч в год.

— А постоянные вклады есть какие-нибудь.

— Нет, сударь! Почти нет!.. Вот только 2 тыс. от ярославского купца... Только две тысячи...

— Как же, матушка? Вы изволите жить на проценты их?

— Не знаю, сударь!. Не знаю!.. Молитвами Богородицы не терпим теперь... Не скудеет милость Богородицы...

— Однако же!., осторожно заметил я.

— Приносят, сударь! Кто хлебца, кто того, другого.. приносит! Так что и запасец теперь имеем свой... Потом хозяйство имеем.. Земли немного есть. Не оставляет Богородица.

— А... на счёт обеспечения, вы не заботились, матушка?

— Заботилась, сударь мой, очень даже заботилась. Вот и Сивохину говорила не раз. Дал бы денег вместо этих построек! Каланчу эту теперь строит. Видели, чай?.. Так я его и просила: дайте вы эти деньги на содержание, значит, монастыря. Не нужно нам колокольню. На что она, говорю я, когда мы средств никаких, значить, собственных не имеем?.. Нет, говорит, что я начал и кончу. А вас, Бог поможет, не оставлю. С голоду помереть не дам. Так и не даёт ничего...

Теперь нисколько слов о прошлом и настоящем этого монастыря по другим рассказам, глас народа, так сказать, глас местных старожил, словом, глас большинства.

Лет 12 тому назад, говорят они, в вышневолоцкую городскую думу явилась какая-то личность (прибавляют, что это был князь Путятин) и предложила городу продать ему участки земли за №№ такими-то. Между прочими №№ был и №, где стояла часовня с чудотворной иконой Казанской Божией Матери. Продав всё это за ничтожную плату, под общей рубрикой «негодных земель», город только тогда переполошился, когда кто-то подсказал ему, что он продал и чудотворную икону. Стали начинать процес, до сената дошло, и так как по закону святыни не продаются, городу возвратили часовенку с чудотворной иконой. С этим решением сената, подоспевшим к тому времени, когда синод разрешил открытие монастыря, чуть не рухнул весь проект рачителей будущей обители, основанный только на существовавшей в ней чудотворной иконы. Эта святыня должна была привлекать жертвователей, кормить, поить всю общину. Одного кружечного сбору в часовенке Божией Матери бывало в год до 10 тысяч, значит обеспечение было-бы и верное и, на первое время, немалое. Без чудотворной иконы, кто даст на монастырь, кто пойдёт к нему на поклонение?

Вот и задумалась мать Досифея. Однако не надолго. Уверила она себя, что чудотворный образ у неё в обители, но крайней мере, что очень скоро и во что бы то ни стало он там будет. Для этого у неё было верное средство. С тем и пошла странствовать по Mиру. «Подайте-мол на построение храма в честь Казанской Божией Матери, для водворения в нём Её чудотворной иконы».

Те, кто слыхали про силу чудотворной иконы близ Волочка, охотно давали на построение храма; кто не слыхал—справлялись, присылали в обитель своих доверенных и, убедившись в существовании часовенки с иконой, а возле неё скромной хижины для сестёр, тоже не замедляли присылать кто мало, кто много. На эти лепты основался храм, а как он кончился, на чьи средства, кто дал эти сотни тысяч—об этом история говорит как-то глухо. Мать Досифея говорит, что монастырский собор построила Матерь Божия, а люди-же говорят, что быль некий купец Воронин, которому собор обошёлся до 200 тыс. руб. Но, как бы там ни было, красивый собор стал посреди обители, на месте тундры и болота, и мать Досифея вполне в праве им гордиться. В праве была и ждать себе награды за неусыпные труды.

С освящением храма, года 2 тому назад, мать Досифея считала свои пламенные мечты уже осуществлёнными. Чудотворная икона Божией Матери теперь должна быть перенесена в собор, должна была составлять собственность монастыря. Значить, она не кривила душой, когда собирала на построение храма в честь её. Мать Досифея хорошо знала закон, по которому всякая часовня с чудотворной иконой принадлежит ближайшей к ней церкви. Несколько десятков сажень, разделявших собор от часовни, давали ей теперь законное право на перенесение иконы в собор. Она сообразно этому подала прошение своему начальству. Началось дело, и вдруг случилось то, чего никак не ожидала ни мать Досифея, ни её сподвижники.

Казанский собор в городе, которому до сих пор принадлежала икона, должен был обнищать, с потерею своей главной святыни. Его настоятель, староста и многие городские граждане, посещавшие его, как ни были ошеломлены неожиданной выходкой матери Досифеи, посоветовавшись, да потолковав, пришли таки к гениальной мысли, чтобы спасти своё сокровище. Пока тянулось еще дело, они наскоро стали перестраивать часовню. Расширили ее, поставили придел, царские двери, наняли причт и в несколько недель устроили, на месте часовенки, крошечную церковь. Очевидно, она оказалась ближе к иконе, чем монастырский собор, потому что икона висела в самой церкви. Дело монастыря было проиграно, в 12-ти летние мечты матери Досифеи разбились, кажется, навсегда.

Вот почему мать Досифея хлопочет так об обеспечении богатым вкладом её монастыря, потеряв надежду на доходы чудотворной иконы. Её хлопоты нельзя не признать вполне своевременными. Выстроить всё необходимое для большого монастыря, созвать и поселить там до 600 чел. сестёр, содержание которых при самой постной пище обходится не менее 30 тыс. в год, и черпать эти насущные средства из случайных подаяний—по меньшей мере это опрометчиво. Горячо мать Досифея старалась о сооружении монастыря, но ещё горячее должна бы стараться теперь об обеспечении существования в нём сотен юных созданий, оторванных от семей, от работы, часто от достатка...

Казанский монастырь виден тотчас, по выезде из города. Он раскинут большим четвероугольником в плоской котловине и открыт со всех сторон. За ним местность заметно подымается и в отдалении, на склоне, красиво виднеется ограда и красные ворота городского кладбища.

Это кладбище отдано городом в распоряжение монастыря. Монастырь не имеет ограды. Эту ограду заменяют все постройки монастыря, тесно поставленные по всем четырём сторонами и соединенные ещё забором. Собор по внешности представляет очень красивое сооружение. Он, почти квадратный, весь белый, с большим куполом по середине и с множеством маленьких куполов, кругом его расположенных с большим вкусом. Эта оригинальная постановка куполов, стоившая больших денег, бросается однако в глаза своей непрактичностью. Нужны немаленькие средства, чтобы поддерживать в приличном виде такое множество куполов.

Собор—это единственное сооружение в монастыре, стоящее внимания, хотя только извне. Внутренность его тесна и как-то странно сжата; над большей половиной храма висят хоры, производящие не совсем приятное впечатление. Иконостас и вся живопись—новая, блестящая, но заурядные, без следа художественности.

Все остальные постройки монастыря очень невзрачны и малы, за исключением гостиницы и будущей колокольни. Гостиница— дар Сивохина,—это трехэтажное каменное здание, казарменного вида, из неокрашенного кирпича. Она виднеется издалека, составляя своим фронтом часть наружной, обращенной к городу, стороны. Другие флигеля, преимущественно деревянные, заняты под кельями сестёр. В монастыре есть еще несколько часовен, раскинутых там и сям, и теплая деревянная церковь. Рядом с воротами монастыря, ведущими к большому собору, несколько сажень подальше, стоит круглая часовня (теперь церковь) с чудотворной иконой Божией Матери. Она отделена от монастыря забором и стоить более на виду.

Я попал в монастырь как раз в праздник местной Казанской Божией Матери. Народу еще накануне навалило туда пропасть, и с утра, по двум дорогам из города, тянулись вереницы богомольцев. День был совсем летним, ярким и тёплый. Я медленно ехал между толпами пешеходов, наслаждаясь и этим утром и этим зрелищем. Вид монастыря и за ним кладбища, громкий звон колоколов сзади из города, и глухой, всё усиливающийся звон из монастыря, располагал к самому торжественному и радостному настроению. В собор пробраться было очень трудно, пришлось пробродить конец обедни по монастырю.

После обедни, часам к 12-ти, самые почетное гости собрались в трапезной матери-игуменьи. Тут преобладал элемент длиннополых купцов с супружницами и сродственниками их. Всё больше жертвователи. Были и некоторые представители местной администрации. Всё это чинно сидело кругом длинного стола, ублажаясь чаем с вареньем, а большинство вприкуску. Для сего и сахар был разбит мелкими кусочками и рассыпан по нескольким вазочкам. Между гостями обращали на себя внимание более других трое, высокий, полный и седой купчина с очень широким и добродушным лицом, также высоким, также полный, но уже рыжеватый, плешивый полукупец, полумужик, с несколькими медалями на шее, и, насупротив их, маленький, седенький и юркий человечек, прототип приказчика. Они все трое зараз приглашали меня сесть, предлагали «чайку, али закусить». Все трое направились к побочному столику с закусками, и когда я любезно отказался от «всякого вина», с сожалением качая головами, как-то особенно небрежно пропустили в себя по парочке «очищенной». Судя по этой небрежности и ещё кой почему это были не первые рюмки.

Через ¼ часа дверь отворилась и в комнату, благословляя всех, взошла мать Досифея. Её миниатюрность, худоба и бледность—вот что останавливает на ней внимание. Я оказался её соседом с правой стороны и, как принято, пользовался несколько большим вниманием с её стороны. Это и дало мне возможность узнать историю монастыря из уст его основательницы.

После часу почти такой беседы, я получил дозволение осмотреть мастерские и рукодельные монастыря. Из первых заслуживаете внимания иконописная, из вторых—вязальня ковров. Собственно говоря, это единственные серьёзные занятая сестёр, и то весьма небольшого количества их. Иконы и ковры делаются ими весьма недурно. Но занимается этим человек 50-т, самое большое. Продажи почти нет. Иконы ставятся в свои церкви, в кельи; ковры дарятся более крупным жертвователям. Школы в монастыре нет хотя есть десятки безграмотных девочек—детей.

В так называемой «гостинице» помещается внизу большая трапезная. Когда я вошёл туда, все были уже за столом, и шла довольно шумная трапеза. Длинная комната была уставлена с обеих сторон длинными столами, за которыми сидели сотни сестёр— справа монахини, слева белицы; с третьей стороны, у стены противоположной входу, помещался стол по меньше, за которыми восседала сама игуменья и все гости. В воздухе стоял «постный» пар. Квас, капуста, осетрина, снятки—всё это щекотало не совсем аппетитно обоняние.

Я подошёл к столу игуменьи, забыв, что она там сидит. Только её тоненький голосок обратил моё внимание. Против неё сидели все три туза. Они приглашали меня занять место рядом, просили так умильно и добродушно, что я еле-смог извиняться неимением времени. Как я узнал потом, большой и седой из них был местный купец, жертвователь монастыря, большой и рыжий—волостной старшина Дорской волости, бывший на коронации, старейший из старшин и усердный богомолец, а маленький и юркий—вампир монастыря, подрядчик по постройкам Сивохина и полный почти хозяин в монастыре.

Я пришёл на верх здания. Там были «парадные» комнаты самого Сивохина и номера для приезжающих. Номера и тесны, и бедны, апартаменты Сивохина зато и просторны и богаты. В большой зале висит портрет виновника всего этого великолепия. Точно министр! Вся грудь прикрыта крестами.

«Что она стоит, эта грудь?», подумал я. «Сколько сотен тысяч ухлопано на эти покровы»? При выходе из апартаментов Сивохина, я был не мало поражён следующей сценой. Ко мне из передней бросилась на встречу девочка лет 4—5, одетая с ног до головы в глубокое монашеское одеяние. Головку её прикрывал клобук, в руке висели чёрные чётки. Она бросилась мне в ноги, внезапно вскочила, и стала целовать руки, потом опять повалилась в ноги, и эту процедуру проделала несколько раз с изумительной быстротой. Я не мог пошевелиться от изумления и вопросительно взглядывал на мать-казначейшу— моего проводника, которая одобрительно и с улыбкой в свою очередь поглядывала на девочку. — Что... кто это?.. выговорил я наконец.

— Кто ты? Скажи барину! наклонилась к девочке мать-казначейша.

— Я... я Maлия глесница!

— Кто... Что? не расслышал я.

— Мария грешница она у нас, повторила за неё с улыбкой мать-казначейша. Спой, вот, барину что нибудь, да получше!—опять наклонилась она к девочке.

Ребенок стал в позу, поднял правую ручку, сложил пальчики «по архирейски» и, дирижируя сам себе, с уморительной серьёзностью запел: «Исполати Господи»... Тоненький голосок ребёнка надрывался и дребезжал, но, однако, блистательно победил все трудности: очень фальшивых нот не было. Я спросил казначейшу: кто, откуда и чья эта странная девочка? Она отвечала мне, что девочка отдана к ним сиротой, что она очень понравилась игуменье, которая держит её неотлучно при себе, одела её в, это платье, учит писать и показывает почётным гостям.

Признаюсь... не ожидал!

— А вот, митрополиту Платону не показали Марию грешницу, говорили мне в городе в ответ на моё удивление над этим событием. Тот им прочёл такую речь, что не до Марии было тогда.

— О чём же?

— Мать Досифея, видите ли, хвалилась перед ним, что вот мол, милостями Царицы Небесной, какое великолепие удалось воздвигнуть на месте пустыни и в такой короткий срок! Он всё слушал да молчал. Умолкла, наконец, игуменья. «И только-то?» спросил её тогда Платон. «Что же ещё высокопреосвященнийший?», смутилась игуменья.— «Вы собрали богатство и довольно?.. В кирпич уложили сотни тысяч и успокоились»?.. резко заговорил Платон. «А думали ли вы создать хоть какое-нибудь богатство в сердцах ваших подчинённых, которых призвали сюда и дадите, ответ за них? Зарыли ли хоть тысячную долю в души их того что зарыли в мёртвый камень, на неподобающее монашескому сану великолепие? Есть ли у вас школа, молитва усердная, бдение?..» и пошёл на эту тему. Так не до Марии было тогда.

Да и понятно!..

С проведением через Вышний Волочёк железной дороги, упала, как я уже сказал, его промышленность и торговля, но за то за счёт их развилась фабричная деятельность как в городе, так и в уезде.

Оседлое население гор. Волочка какого либо рода ремёслами специально не занимается, и обширной торговли чем либо не ведёт. Во время бывшего судоходства по системе, население в большом количестве отправлялось на судах, ныне же оно работает преимущественно на фабриках и занимается рубкой и сплавом леса.

Торговля лесом—эта единственная, отчасти уцелевшая отрасль местной торговли. Благодаря обилию лесов в уезде, обилию рек и озёр, торговля лесом в оное время достигла здесь обширных размеров. Лесоторговцев в Вышнем Волочке было много и они весьма скоро сколачивали крупные деньги. Ныне их дела стали значительно хуже. Из всего, числа торговцев лесом осталось их в Волочке не более 8 самых крупных. И те кряхтят да жалуются на безденежье, на застой в делах.

Причин такому упадку лесоторговли много. Главная из них: истребление лесов, слишком высокая рабочая плата и обмельчание рек. Истребление лесов идёт в громадных размерах. Это ни для кого уже не тайна, но и трудно помириться равнодушно с такой истиной. Главное богатство страны, главная основа её благосостояния, убивается самым беспощадным образом. Громадные лесные пространства представляют теперь унылые пустыни, на которых ничто не растёт, ничто и не сеется. А смежные поля сохнут от недостатка влаги, ветер разгуливает по ним, занося в города и деревни всякого рода болезни. Крестьяне почти открыто рубят и увозят остатки чужого леса, не в силах платить за него небывало-высоких существующих ныне цен. Такова картина лесного хозяйства в уездах, которые мне удалось посетить. Понятно, что и торговля лесом должна падать, за отсутствием главного—материалов её.

Плата рабочему в последнее время до того возвысилась, что даже несоразмерно высокие цены на лес в продаже не могут её с прежним барышём окупить. Лет 10 ещё тому назад, рабочему по рубке и сплаву леса платили 50 к. в день, и кубическая сажень дров стоила 3 р.—3 р. 50 к. Теперь им платят 1 р. 25 к. и 1 р. 50 к., а та же сажень дров стоит 6 р.—6 р. 60 к. Пропорция в поднятии цены тут выходит, как видно, не в пользу лесоторговцев. Причин этому поднятия цен на рабочие руки тоже много. Они кроются в общем экономическом положении страны, характеристика которого—вздорожание всех продуктов и возрастающая потребность на рабочие силы, идущая параллельно с убылью местного населения. Одна земля что требует работников! Одни крестьянские наделы, если бы они обрабатывались с должным старанием, сообразно качеству грунта и потребностям крестьянской семьи, поглотили бы на большую половину года все местные силы. А помещичьи владения? А фабрики, заводы? A отхожие промыслы? А воинская повинность? Сколько тысяч людей требуют они из каждого уезда, требуют настоятельно, безусловно. Хлеб у помещика не может стоять не убранным, земля не вспаханной. Фабрики и заводы спешат работать не только днём, но и ночью. В Питер, в Москву, в «дальние страны» тянет нынче всякого подростка-крестьянина, едва ему минет 16—17 лет. Кто что умеет, а кто и не умеет, всяк норовит вон из дому «пожить на воле, испробовать счастья, да капиталец составить». Русское «авось» в этом случае гремит от избы к избе, от села к селу. Уходят сотни народа из каждой волости, убивают последние гроши семей на «снаряжение», обещают поддержку и помощь, а гляди— через год и сами денег из дому просят, а через 2, 3, 5, 10 лет возвращаются в родные сени или по этапу, или по воле, с печатью столичного разгула, разврата на всём существе, больные, расслабленные, ни к чему не годные, но за то осенённые всеми мудростями столичного просвещения.

Понятно, что дорог стал теперь всякий работник—и трезвый и пьяный—был ли бы лишь он. Но его мало. Так мало, что помещики стали нынче такой-же собственностью крестьянина, как прежде они были его. От фантазии, каприза и главное от водки зависит теперь часто благосостояние помещика. Кто даст больше, кто поставит лишнее ведро—к тому и идут работать. Быть помещиком в последнее время становится всё более и более не под силу самым богатым людям, и дворянские земли, в возрастающей с каждым годом прогрессии, переходят в руки купцов и, главное, кулаков из крестьян. Двадцать, сорок лет дают самое большее на западные уезды Тверской губернии — до полного исчезновения из них дворянского элемента.

Такая же система зазывания к себе рабочего существует и в лесном промысле. Только тут ещё крупнее её размеры. От срочности лесных порубов и главное сплава леса, от выгод, связанных с скорейшим доставлением его на место, происходит несообразный ни с чем торг на рабочие руки. Кто больше достанет рабочих,—тот первый приготовит к месту дрова и лес, и продаст его дороже. Значить, можно и должно отбить рабочего у своего соседа, прибавив ему 20—30 коп. в день: потом наверстается. Естественно, что и рабочий, видя эту борьбу за себя, становится и дорог, и дерзок, и плох.

Обмельчание рек и озёр явственно увеличивается с каждым годом. В причины этого явления не вникал, но думаю, что не последнюю тут роль играет то же истребление прибрежных лесов. Если так, то, значит, господа лесоторговцы, вырубая леса, рубят и самих себя. Без сплава будет немыслима и их торговля. Но как бы там ни было, затруднительность в этом сплаве существует уже и теперь, и это едва ли не главная причина упадка лесной торговли, дороговизны леса в продаже и всей неурядицы, господствующей теперь в лесопромышленности. Так по крайней мере говорили мне здешние крупные промышленники.

— Мы совсем изнемогаем от беспорядков в сплаве леса, жаловались мне некоторые. Мы терпим громадные убытки, убиваем, можно сказать, самих себя, поддерживая эти беспорядки на сплавных пунктах, но не можем выпутаться из этой сети.

Прекращение этой неурядицы, по мнению некоторых, вполне достижимо установлением правильно-выработанных законов по сплаву леса, которым обязательно следует подчинить всех лесопромышленников. Вопрос об этих обязательных постановлениях давно уже был поднят в Вышнем Волочке по почину тамошнего городского головы, г. Фёдорова, крупного лесопромышленника. Этот последний, совместно с одним инженером, составил проекты таких постановлений в размере целой брошюры. Она была отдана на рассмотрение всех лесопромышленников уезда, но, по словам г. Фёдорова, всеми одобрена и подписана, за исключением одного. Veto этого одного разрушило весь долговременный труд охранителей порядка и отняло у них надежду и энергию на упорядочение когда нибудь лесного промысла.

По словам других, установление каких нибудь общих правил для лесопромышленников Вышневолоцкого уезда немыслимо, в виду исключительности производства в нём лесного сплава. А исключительность эта заключается в следующем.

Весь лес, продаваемый из Вышнего Волочка, вырубается лесопромышленниками из дальних лесных дач, на расстоянии 40— 70 вёрст от Волочка.

Там он складывается по берегам маленьких речек, изливающихся в северный бассейн Вышневолоцкой системы, так-называемое Заводское водохранилище, преимущественно но берегам Цны. Все эти реки мелководны и мельчают ещё, как я уже сказал, с каждым годом. Сплав по ним возможен только в самое короткое время года, в продолжении 2 — 3 недель, когда они вскрываются и подымаются. Кто не успеет в этот промежуток привести лес и дрова до водохранилища, тот погиб. Его товар застревает на пути, и приходится ему или зимовать и ожидать нового вскрытия рек, или быть свезённым на подводах. И то и другое сопряжено, понятно, с большими убытками и никому не нравится. Очевидно, что всякий старается сложить свой товар ближе к воде и впереди своего товарища; а затем, когда подойдёт время сплава, нанять побольше рабочих и спихнуть скорее других свой товар в воду. Можно себе представить, что за кавардак происходит в этих оживлённых местах, какая вражда и брань вытекают между царями этих месть. А как её устранить? Как заставить реки вскрываться пораньше и быть судоходными подольше. Трудненько заставить гг. лесопромышленников любить ближнего, как самого себя. Тут и законы не помогут. А это лучшее и, кажется, единственное средство для упорядочения лесного сплава.

Вражда между лесопромышленниками не прекращается и с доставлением благополучно их товаров в водохранилище. На этом громадном водном пространстве начинается между ними соперничество иного рода — перегонка друг друга. Дрова и балки, наваленные целыми грудами в воду, по несколько тысяч кубиков в каждой, гонят как попало через озеро. (Плотов здесь не делают). Нужно спешить, чтобы первыми войти в канал, огибающий заводской бейшлот, и занять первое место на лесной бирже. Очевидно и тут вражда и брань между сплавщиками и их хозяевами не прекращаются. Каждая артель рабочих старается тому, кто больше пообещает водки, и за ведро её готова всячески напакостить другому.

Так некрасиво и не прибыльно (судя по словам торговцев) ведутся в Вышневолоцком уезде лесной промысел и лесная торговля. Лес дровяной продаётся исключительно на месте, строевой (преимущественно отделанные совсем доски)—исключительно заграницу, в Англию. Самый богатый лесопромышленник в уезде—г. Брандт. У него и самый большой лесопильный завод. Он сплавляет заграницу до 60 барок досок. Остальные лесоторговцы сплавляют их каждый от 10 — 20. Такая барка ценится ими тысяч около 10, так что общий оборот заграничной торговли лесом в Вышневолоцком уезде достигает до полутора миллиона. Торговля производится через комиссионера в Петербурге, который складывает товар на суда и от себя уже отправляет на английские рынки, выдавая владельцам его только квитанции. Уплата же денег производится только по продаже товара на месте. Такого рода способ продажи весьма и весьма невыгодно отражается на продавцах. Отправляя товар почти наугад, не обеспеченные в цене и покупке его, они часто служат предметом эксплуатации ловких англичан. Английские лесо-покупатели дают за русский лес несоразмерно низкие цены, в уверенности, что раз привезённый товар назад не повезут. И их расчёты всегда верны. Товар полежит, погниёт, да и продадут наконец. Удивляюсь, как наши господа «самородки», а проще—кулаки, сметкой своей ставшие из мужиков баринами, умом нажившие громадные состояния, не додумаются наконец иметь на месте продажи товара своего собственного агента и условливаться через него о ценах ранее отправки груза.

Все исчисленные мною причины упадка лесопромышленности, сводя к одному знаменателю, мне кажется можно бы поставить следствием одного исходного положения, как причины этих причин. Думается мне, что это исходное положение кроется, так сказать, в отрицательности, лесного промысла, в его разрушительном характере. Ведь торгуют хлебом, скотом, всякими товарами, есть тысячи разных промыслов, которые падают, подымаются, заменяются другими сообразно условиям жизни и местным требованиям, давая людям только опыт и знания, совершенствуя их труд и изощряя их в борьбе за существование. Это называется культурой. Эта культура, разрушая часто многое кругом нас, не ведёт, однако, за собой к полному разрушению и прочих струн нашего бытия. Одна лопнет, натягивается другая крепче ещё—и по ней без остановки струится человеческая жизнь.

Торговля хлебом и вся сельско-хозяйственная промышленность, с её усовершенствованиями, есть наглядный пример такой нормальной, естественной культуры. Железный дороги, пар, машины, фабрики — это тоже культура. Но торговля лесом и вся лесная промышленность, как она у нас ведётся,—это по моему культура не естественная, отрицательная. Она, кроме разрушения и истребления, не даёт человечеству ничего. Она отнимает у него лучший дар природы, ценимый в сотни различных сторон, и даёт взамен того мертвый кусок дерева, легко гниющий и исчезающей в пламени. Лес был источником благоденствия человека; сухое, срубленное дерево, под которым ютится семья крестьянина и весь его скарб,— бывает часто источником его бедствий, рождая из себя самую страшную стихию природы—огонь. В этом последнем положении как бы кроется самое жестокое наказание людям, обезобразившим природу. Других наказаний, менее ощутимых в настоящую минуту, но не менее жестоких впоследствии, природа пошлёт людям ещё не мало. Это предсказывают и естествознатели.

Всё это, понятно, одна моя философия, ровно ничего не доказывающая. Это не значит еще совсем, что нужно уничтожить у нас всю лесную промышленность, не топить печей и не делать деревянных домов. Не покушаюсь на такое смелое заявление. Но, однако, нахожу, что практикующийся у нас способ ведения лесного хозяйства ведёт к результатам «горше дыма и огня».

И эти результаты не так далеки...

Вышний Волочёк, благодаря своему положению на железной дороге и между двумя столицами, принадлежит, как я уже сказал, к городам фабричным. В нём находится три бумагопрядильные фабрики, из которых на каждой работает слишком по тысяче человек; близь города же находится три лесопильных завода и один стеклянный. В уезде—четыре стеклянных завода. Ближайший к Волочку стеклянный завод находится от него в 9-ти верстах и принадлежит купцу Болотову.

Производство стекла, всем известно по физике, крайне интересно посмотреть на деле. Большой деревянный сарай, предназначенный для этого, называется гутой. Посреди него вделана круглая печь и кругом неё снуют до 50 человек с длинными трубками в руках, на концах которых, как звезды, мелькают огненные шарики. В темноте сарая, освещаемого только бледным огнём накалённой печи, это зрелище очень оригинально.

Печь гута имеет несколько наружных отверстий по бокам и вмещает в себя 8 горшков, из которых 2-ва называются тигликами. Горшки имеют вид четырех-угольников, тиглики—вид полушария. Все они приготовляются из кассальской глины в гончарном отделении завода. Глина эта выписывается из-за границы, большими кусками, тёмно-серого цвета, с глянцем, по 60 коп. за пуд. Её снаружи оскабливают, потом крошат и замачивают водой. Продержав некоторое время жидкую массу в закрытых ящиках, из неё лепят по формам: горшки, тиглики и кирпичи для складки тутовой печи. Горшок, таким образом приготовленный, весит 18 пудов. Он выдерживает самую высокую температуру и заменяется новым не ранее, как после месяца работы. Для производства печных кирпичей употребляется и простая глина, но она далеко не выдерживает такого срока, как кассальская. В горшки и тиглики гутовой печи засыпается состав из песка, извести и соды, с заменой соды, поташом, при изготовлении сортовой посуды, креалитом—при изготовлены шаров Яблочкова и с прибавлением разных красок в состав, для получения цветного стекла. Засыпав требуемый составь в горшки, дают ему вариться 12 часов, причём нагревание совершается газом, проходящим тонкими трубками между горшками. Когда получается наконец жидкая масса, раскалённая почти до-бела, тогда начинается самая любопытная над ней работа. Рабочий вставляет через отверстие печки, в свой горшок, длинную железную трубку, держит её там несколько секунд, выдёргивает, отбегает с ней в сторону, дует в неё, потом качает, или с быстротой молнии оборачивает вокруг себя, потом, образовавшийся на конце трубки огненный пузырь вставляет в приготовленную форму, ножницами обрезает верхний конец его, и через каких нибудь несколько секунд получается лампочное стекло.

С виду это так скоро и просто, что удивляешься. На самом же деле, нужен громадный навык, ловкость и даже бесстрашие, чтобы владеть как следует этой железной трубочкой, инструментом—одинаково изготовляющим всех возможных видов стеклянные и хрустальные вещи, начиная от лампочного стекла и стакана и кончая громадными расписными вазами. Самая простые вещи выдуваются с одного раза; более сложные, как-то: рюмки, бокалы, вся сортовая посуда, аптекарская, кондитерская и проч. предметы получаются посредством ряда нагревания стеклянной массы, склеивания между собой разных частей и формования их. Так, чтобы из них приготовить рюмку, или бокал, выдувают сначала верхнюю часть их, собственно вместилище. Потом прикладывают снизу кусок раскаленной массы, который моментально прирастает, и формуют его в разного вида стойки; затем опять прикладывают массу и сплющивают её уже в виде кружка, на котором и становится рюмка, или бокал. Вся формовка и облицевание наружного и внутреннего вида посуды производится с помощью простой деревянной палочки. Работник, держа всё время на конце своей трубки оконечность вещи, вертит её на табурете, а палкой прижимает в данном месте. От накалённости массы, дерево часто загорается, но его опускают в воду и продолжают работу. Стеклянная масса, гибкая и в то же время упругая, принимает всевозможные формы и режется как тесто. Можно залюбоваться, с какой лёгкостью и быстротой мастера над ней возятся, как из бесформенного мешка они гнут самые грациозные вещи, как они бесстрашны с этой огненной массой, мгновенное прикосновение которой способно, кажется, прожечь кость.

В мастерской гута работает 22 мастера, 22 помощника их и остальные — малолетние дети. Мастера собственно занимаются отделкой вещей, помощники же их и дети подают им только на трубках стеклянную массу и затем на железных вилках уносят готовые вещи. Вид всех рабочих здесь, а особенно детей, самый жалкий. Они все истомлены и худы, а у детей, кроме того, воспалены глаза от страшного жара гута. Рискуя каждую секунду получить смертельный ожог, они стали положительно равнодушны к опасности. Эти жалкие создания, только что начинающие жить, выучились уже и презирать её, по крайней мере, не бояться страдания. Всякий, кто только взглянет на пылающую со всех сторон печь гута и кругом неё на все ярко освещённые детские лица, грязные, измождённые и апатичные, — тот согласится с этой горькой истиной. Мальчики, набрав стеклянной массы на свои трубки, опрометью бегут к своим мастерам; причём, в этой постоянной суматохе, в этих постоянных столкновениях друг с другом, огненные шарики то и дело мелькают между одеждами, между лицами, вот-вот готовые коснуться их. И хоть бы кто отстранился, попятился, прикрикнул на сосуда. Угрюмо спешат мальчики от гута и к гуту, шипение и неясный гам носится над ними, а когда раздастся крик, то бывает не крик, а вопль нечеловеческого страдания...

Все предметы, оконченные мастерами у гута, относятся мальчиками в так называемую закальную печь. Закальная печь имеет назначение закаливать стёкла, как закаливают сталь, для придания ему надлежащей твёрдости и хрупкости. Без этого закаливания, приготовленные стеклянные вещи, при охлаждении их, разваливались бы. Печь имеет в длину десятка два саженей и в ней, на рельсах, стоят 20 железных ящиков, которые наполняются, по мере передвижения их, через отверстия закальной печи. В переднем отделении печи поддерживается постоянно огонь, чем сохраняется постоянно высокая температура в заднем её отделении, где стоять ящики со стёклами. Передвижение этих ящиков производится посредством цепи и блока, помещающегося в смежном отделении переборном. Там, у отверстая печи, с которого можно видеть весь длинный ряд ящиков, стоить рабочий, который поворачивает блок, когда ему дадут из гута звонок. Несколько других рабочих опоражнивают приходящий ящик со стеклом и сортируют уже совершенно охлаждённые предметы. Такой ящик проходит всю длину закальной печи в продолжении 2 ½, часов. В переборной работало 8 человек.

Из переборной те предметы, которые подлежат внешней отделке, переносятся в рисовальню и в шлифовочное отделение. Там преимущественно работают над лампочными шарами, стёклами, стаканами, графинами и пр. Там их отделывают под мат, рисуют или, скорее, вырезают на них узоры, гранят и шлифуют. Отделка под мат производится простым трением об стекло песчаной гущи. Узоры вырезает мастер на память, посредством вертящегося стального кружка.Этим кружком он нарезывает в разных направлениях чёрточки на стекле, из которых невидимо образуются всевозможные рисунки, часто художественные. Это дело одно из самых трудных на заводе, потому что требует, кроме верного глаза, ещё художественной фантазии (мастер в большинстве случаев сам измышляет рисунки). На заводе Болотова мастер оканчивает в час до 5-ти ламповых шаров. Кроме них, он вырезывает ещё целые картинки, пейзажи с людьми и животными на хрустальных стаканах, кружках и рюмках. Для вырезания и отделки грани на стекле, в шлифовочном отделении существует ряд стаканов с колёсами: железными, каменными и деревянными. Каждое из этих колёс действует на стекло давлением (мастер подставляет под него предмет) и вращательным движением. Для получения первоначальной грани употребляют железные колёса и посыпают стекло песком. От этого получается грань грубая, совсем матовая. Для дальнейшей отделки её, передают предмет на следующую машину, где действует на ту же грань каменное колесо, а само стекло поливается водою, грань получается глубже, ровней и светлей. Затем его передают на последние машины, где, посредством простого деревянного колеса и поливания стекла ножаком (пемза с водой), матовая поверхность грани становится прозрачной и совсем гладкой. Этим же колесом сглаживают и резкие края стаканов, рюмок и пр.

Кроме гранения и шлифования, в этом отделении обрезают ещё концы ламповых стёкол, тоже посредством машин с вращающими колёсами, или, когда их не хватает, посредством машины с алмазом.

Последняя инстанция для вещей более дорогих и изящных— это живописно-золотарное отделение. В нём по молочному стеклу рисуют букеты, пейзажи, группы и портреты. В рисовне г. Болотова работает 6 чел., из которых лучший мастер — немец. Его портреты и рисунки на вазах заслуживают, по своей художественности, исключительного внимания. Особенно хорошо выходят у него портреты. Лучшая из его работ две сцены из «Демона», писанная на громадной вазе, была выставлена на московской выставке. Этот мастер работает у Болотова уже 2 десятка лет и получает большие деньги, поштучно. За отделку, например, сказанной вазы он получил около 200 рублей. Остальные рисовщики, народ русский, далеко отстали от своего товарища-немца, если не по качеству работы, то по заработной плате! Они работают тоже поштучно, до 10 рисунков в день, maximum на 50 руб. в месяц, тогда как немец вырабатывает иногда слишком на 150 руб. в месяц.

Для того, чтобы краски не стиралась со стекла, предметы с готовыми уже рисунками ставят в горячие печи, называемые мофиля, на подстилку из плиток кассальской глины. Там держат их до 10 часов, и только в этот период краски вполне приплавливаются к стеклу. Печи топятся снизу.

Этим и кончается производство всех видов и сортов стеклянной и хрустальной посуды. В упаковочном отделении завертывают в солому и складывают в ящики. Таких ящиков и бочек завод Болотова отправляет до 3 ½ тысяч в год, преимущественно в Москву, Петербург и в Нижний по заказам. Ящик с посудой, смотря по сорту её, продаётся заводом от 20—60 р. Всех сортов посуды завод вырабатывает до 1.300,000 штук, на сумму до 120,000 руб. в год.

Всех рабочих на заводе до 200-т человек; из них только 60 приходящих, остальные живут на заводе. Население преимущество окрестных деревень, частью из Вышнего Волочка. Помещения рабочих далеко не удовлетворяют самым прозаичным требованиям. Они тесны и грязны. Г. Болотов кажется руководствовался в постройке бараков для своих рабочих исключительно хорошими условиями природы. Его бараки стоят на опушке сосновой рощи, и она-то должна, по-видимому, заменять рабочему воздух и чистоту. Расчёт, впрочем, не лишённый основания.

Работа на заводе начинается с 5 ½ час. утра и продолжается с перерывами до 9—10 часов. Таким образом рабочих часов в день бывает до 11-ти и ими обременены как взрослые, так и мальчики, которых на заводе 40 человек. Эти мальчики, преимущественно дети мастеров, возрастом от 10-ти и меньше ещё может быть лет, как я уже сказал, имеют вид далеко не весёлый. Видно и роща-то сосновая не манит их к себе, после раскалённого воздуха у гуты. Видно и харчи хозяйские не подымают их духа, не наполняют их впалых щёк и не дают им мало-мальски счастливой жизни.

Заработная плата между всеми рабочими распределяется приблизительно так: мастера работают сдельно, от ½—3 коп. со штуки, и вырабатывают таким образом до 40 руб. в месяц. Помощники их получают от 15—18 руб. в месяц, а мальчики—по 3 руб. на хозяйских харчах. Мастерам, кроме того, полагаются отдельные каморки.

Весьма отрадное впечатление на заводе г. Болотова производит школа, основанная и содержимая на его средства. Там обучаются и дети рабочих, и дети окрестного населения числом около 50 человек. Помещение, учебные пособия, учительница и степень познаний учащихся — всё это делает честь г. Болотову и сглаживает, так сказать, впечатление от его рабочих бараков. Достаточно зайти в эту школу, после осмотра бараков, чтобы выехать за ворота завода с довольно лёгким сердцем.

Из благотворительных учреждений в гор. Волочке заслуживаем внимания богадельня при фабрике братьев Ермаковых, а в уезде—приют для бедных художников, или, как его называют—«академический приют», при истоке реки Мсты.

Богадельня Ермаковых основана в самом начале 70-х годов, исключительно на средства богатого местного купца Ермакова. Она помещается в прекрасном здании близь его бумаго-прядильной фабрики, здании, по меньшей мере, стоящем тысяч полтораста.

Одна церковь богадельни, по размерам и по благолепию, могла бы служить приходской церковью в любом городе. Общий вид богадельни, помещающейся среди густого и хорошо содержанного парка, представляет издали очень красивое зрелище. В ней призреваются престарелые и больные преимущественно из Вышневолоцкого уезда. Но, по личному усмотрению Ермакова, принимаются люди и из других уездов. Богадельня обеспечена была при открыли её капиталом в 50 тысяч, который Ермаков положил в основание ново-учреждённого им банка. Этот банк, возникший таким образом в одно время с богадельней, в одном помещении с ней, должен был обеспечить её существование. Кажется, просто и благоразумно. Но не так вышло на деле. В течение слишком десяти лет, он служил источником раздоров между городом и Ермаковым. Мирное и разумное предприятие Ермакова, хотевшего воссоединить благотворительное учреждение с коммерческим, чтобы, призревая стариков и старух, помогать в то же время мелким кредитом бедным жителям города, было встречено этим последним как лакомый кусок, возле которого нелишне кой-кому и руки погреть. Столкнулись личные, эгоистические интересы города—с одной стороны и купеческое самолюбие миллионера купца—с другой; разыгрались страсти, развернулась русская натура на распашку—и пошла потеха. Банк буквально стали тащить за обе руки: за одну Ермаков—к себе, за другую город— к себе.

Много было разных перипетий, которых и рассказывать скучно. Всё сводилось к тому, кому управлять банком. Если городу, так банк надо перевести из богадельни, для ближайшего над ним надсмотра. Если Ермакову—так переводить его не надо, и Ермаков, как директор его, остаётся единственным распорядителем всех банковских операций. Но, между этих дрязг, в жизни ермаковского банка были три крупные фазиса. Первый, когда город оттягивал банк у Ермакова и, водворив его у себя, жадно набросился на управление им. Второй, когда выборные заправилы банка, частью пресыщённые, частью разочарованные в чаемых благах от банковских операций, сами стали просить у Ермакова о принятии банка обратно в его полное хозяйство. Когда общипанное, ещё дышащее детище Ермакова опять возвратилось в объятья своего создателя—и там, помощью его целений, вновь начало оживать и расти,—это был второй период жизни банка, когда вновь полились в него вклады, начались операции сдержанные и не рискованные, когда банк вновь сталь приносить хорошо проценты. Этот период возрождения банка лучше всего указывает на добросовестное отношение к нему Ермакова; но вот начинается третей период. Город смотрит, удивляется и улёгшиеся-было страсти его опять бушуют. Опять подымаются интриги, опять начинают оскорблять Ермакова всякими требованиями, придирками, и, наконец, выражают ему полное недоверие, громко сомневаются в его честности. Кончилось тем, что город опять потребовал перевода банка из помещения богадельни и передачи его в своё распоряжение. Разразилась буря, и Ермаков, выведенный, наконец, из себя, швырнул свой банк в лицо города.

Слишком уж много крови испортил он ему. По уставу банка, из процентов его должно быть обязательно отчисляемо 5,000 руб. на содержало богадельни. Но так как содержание её обходится до 10 тысяч, которые в прежнее время все вносились Ермаковым, город потребовал от Ермакова ещё дополнительного капитала, который бы, в случае его смерти, вместе с основным, обеспечил всю сумму расходов по богадельне.

После долгих споров и разных перипетий, Ермаков внёс 75 тысяч, но не на богадельню, а собственно для выполнения многочисленных прорех банка, как-то: опротестованных векселей, и пр. Как ныне идут дела банка—не смею судить.

Так-называемый «Академический приют» помещается у истоков Мсты, близь большого мстинского шлюза, в 22—23 верстах от города Волочка. История основания этого приюта, приблизительно, такова: известный Петербургу капиталист, В. А. Кокорев, выкупил на берегу Мсты имение, которое своим красивым местоположением обратило на себя его исключительное внимание. Он с жаром принялся за отделку усадьбы, за постройку новых служб, и через год-два старого имения нельзя было узнать. Всё стало чисто, с иголочки, грациозно и изящно. Сама местность возле усадьбы приобрела как бы другой характер. В. А. Кокорев, дилетант искусства и знаток красот природы, умеет пользоваться тем, что для других проходит незамеченным. Двумя, тремя штрихам он умеет помочь природе, поселить в ней стройность и гармонию. Там срубить деревцо, там засадить целую рощицу, откроет вид направо, заслонит слева—и вырастает целая панорама. Имение г. Кокорева под его руками стало игрушечкой; и сам он, больной и измученный жизнью, стал отдыхать в нём телом и душой.

Как раз напротив его усадьбы, на другом берегу Мсты, круто высящим над водой, стоит и красивый домик, скрытый в сосновой роще. Домик давно уже необитаем, хотя его размеры и постройки представляют все удобства для жилья. Этот домик и участок земли возле него принадлежит округу инженеров путей сообщения. В.А. Кокорев, имея постоянно у себя перед глазами этот домик и рощицу, которыми никто не пользовался, задумал устроить здесь летнюю резиденцию для художников. Он попросил вкруг продать ему весь участок земли вместе с домиком, но получил от министерства путей сообщения отказ. Тогда, не оставляя своей мысли, он обратился за помощью к его высочеству, президенту академии художеств, великому князю Владимиру Александровичу, влиянием которого министерство путей сообщения уступило академии художеств в безвозмездное пользование дом и землю возле него. Академия стала ремонтировать старый домик, и к прошлому лету готово было уже помещение на десять человек.

Кокорев, обиженный сначала отказом министерства путей сообщения, когда начались эти постройки, не принимал в них деятельного участия. Однако, потом, по мере того, как обращались к нему за указаниями и советами, он стал оживляться и вдруг горячо принялся за дело. Казенных денег, отпущенных академией, было не Бог весть сколько; пришлось-бы экономничать, урезывать, а это было не в натуре В. А. Кокорева. Указывая, как сделать то и другое, он соображал, что при этом как раз следует прибавить третье и четвёртое, и, сообразив, немедленно приводил в исполнение на собственные средства. Таким образом, первоначальный план построек изменился и значительно расширился. Уже построено вновь три флигеля, из которых один—прекрасная мастерская, и строится теперь большой парадный павильон для принятая Высоких Гостей ко дню торжественного открытия приюта, которое имеет быт в будущее лето, в присутствии в. кн. Владимира Александровича* с его августейшей супругой.

*Великий князь Владимир Александрович — третий сын императора Александра II и императрицы Марии Александровны.

Этот павильон строящийся по плану и под личным наблюдением В. А. Кокорева, будет шедевром изящества. Он весь пирамидальный, с высоким куполом, снаружи и внутри будет обшит некрашеными досками, бледно-розового цвета (местное, особенно ценное, долголежалое дерево), и весь отделан тончайшей резьбой в строгом русском вкусе. Помещаясь на самом высоком месте берега, он буквально висит над Мстой, как раз против первых её порогов. Вид отсюда, направо и налево, действительно достоин кисти. А когда отделка павильона окончится и можно будет любоваться этим видом сквозь зеркальные стёкла, в которых предполагается обратить большую часть стен павильона, это будет ещё лучше.

Местность, принадлежащая приюту художников, представляет собой как бы треугольнику вершина которого помещается между истоком Мсты и Мстинским озером, а стороны идут: одна— вдоль р. Мсты, а другая—вдоль узкого залива Мстинского озера. Местность здесь неровная: покатая к вершине треугольника и подымающаяся в основание его. Лучшая точка—это бесспорно самая вершина. Из-за сосновой чащи, здесь открывается бесконечная водяная даль Мстинского озера с его крошечными островками и с берегами прихотливо-извилистыми, точно разорванными. На них пестреют: где леса, где клочки полей, где зелёная ширь лугов. Вода на озере гладкая, чистая, а посмотришь несколько влево и назад, на широкое русло Мсты, кольцом огибающее вас, там она быстро в шумно струится между порогами. Посмотришь направо— опять кругом вас кольцо воды, а за ним расстилается ровная даль и на горизонте чёрная полоса леса. Словом, не надо быть художником чтобы оценить эту тихую, мирную и в то же время мощную картину природы. Здесь, кажется, всё так и создано, чтобы дать наслаждение глазу и отдых—душе...

Если, побывав в Вышнем Волочке, нельзя не остановиться некоторым вниманием на внешних особенностях этого городка, на его оригинальной красоте, то, равным образом соприкоснувшись с жизнью уезда, с чертами земского самоуправления, нельзя обойти молчанием некоторые исключительные особенности его.

Я говорю исключительные, потому что мне не приходилось ещё их встречать в других уездах. Мне не приходилось встречать такого добросовестного отношения к своим обязанностям всех лиц земской администрации, начиная от предводителя дворянства и до секретарей уездных учреждений включительно; такого разумного понимания этих обязанностей и такого единообразия в действиях. Ничего нет в мире идеального, и потому я не намерен идеализировать земство Вышневолоцкого уезда. Но, сравнительно с другими уездами и насколько вообще возможны целесообразные действия земства в сфере его многочисленных и запутанных обязанностей, в сфере этого «Государства в Государстве», вышневолоцкое земство ближе других подходить к намеченному Положением идеалу земства, призванного охранять или, вернее опекать жизнь и интересы сотен тысяч населения уезда.

Вышневолоцкое земство действительно опекает свой уезд по мере сил и возможности. Крестьянское хозяйство и народное образование — это две главных отрасли, весьма успешно ведущиеся в Вышневолоцком уезде. Как характеристику первой из них, могу сказать, что в уезде нет почти пустых хлебных запасных магазинов. Даже неблагоприятный урожай нынешнего года не отразился с этой стороны пагубным образом. Крестьяне Вышневолоцкого уезда сознали наконец свою личную пользу от засыпки запасного хлеба в магазины, и это сознание обеспечивает успех дела при всяких обстоятельствах. Это сознание—есть всё. Оно есть сила, во сто крат сильней всех понудительных полицейских и других мер. Оно есть указатель нравственного уровня населения, оно уже есть богатство края. В тех местах, где магазины пусты, а часто и разрушены, гг. земцы всегда ставят причиной тому отсутствие этого сознания в крестьянах и полную несостоятельность всех понудительных к тому мер. Крестьяне обыкновенно рассуждают так: «Кому я буду давать свой хлеб?.. В магазею?.. Да за-чим?.. Рази мне отдадут?.. Дадут вот Митрию, потому у него бедность! Агафону дадут, ещё кому, а мне не дадут!.. У меня свово хлеба довольно!.. А им за что дадут?.. За безделье, за пьянство!.. Так на это будет идти моё добро?.. Нет, шалишь!.. Не дам!.. А то вон ещё староста разграбит! Намедни вон, в прошлом году, очистили магазею. А кому роздали, по каким энто квитанциям, про энто старосту спрашивать надо»...

Не лишены некоторого основания такие речи мужиков, и тем труднее заставить их рассуждать иначе. Вот почему велика заслуга вышневолоцкого земства, умевшего снискать себе доверие населения и тем взять верх над упрямой логикой русского мужика.

Народное образование весьма ревностно охраняется вышневолоцким земством. Я посетил очень мало сравнительно народных школ (их слишком 50-ти в уезде); но там, где мне случилось быть, я выносил впечатление самое удовлетворительное.

Первое, что школы не пусты. Крестьяне охотно посылают учиться своих детей и посылают их зачастую за несколько вёрст. Значить, они видят пользу, результаты учения в этих школах. Помещения школы просторны и опрятны, наставники и наставницы выгладят очень симпатично, а учащиеся дети не запуганы, отвечают бойко и, в большинстве случаев, толково. Учебные пособия в народных школах—это, так сказать, указатель степени заботливости о них земства. Я видел «библиотеки» сельских школ, в которых это название можно применить только как пародию. Грязные шкафы, наполненные грязными обёртками, которых и в руки тошно взять — это более обыкновенный их вид. В обёртках — изодранные и истлевшие почти жалкие остатки страниц, где и хорошо грамотному трудно что-нибудь разобрать. При неосторожном движении, такого рода «учебное пособие» всё трепещет и вот-вот готово рассыпаться. Случалось мне видеть в одном уезде и в одной школе, что мальчик сидит над своей азбукой и боится её тронуть. А надо перевернуть страницу: это, очевидно, опасное событие для него. Тут употребляется вдвое больше усилия и внимания, чем при чтении самых непонятных иероглифов, испещряющие такого рода азбуки. Бывают школы и с лучшими «библиотеками», где учебные пособия ещё годны к употреблению. Но таких прекрасных учебников, какие встречаются в школах Вышневолоцкого уезда, мне в других уездах видеть ещё не случалось.

Участие земства в народном образовании главным образом выражается ассигновкой требуемых средств на школы. Даёт земство больше — школы очевидно лучше. Это понятно. Но даже при сравнительно одинаковых средствах, отпускаемых на школы, в равных уездах, они значительно разнятся между собой. И эта разница вся происходит от взаимного отношения правительственной власти над школами и земством. Наблюдение за школами, за порядком занятий в ней, за нравственностью наставников и за успехами учеников поручено, как известно, инспекторам народных училищ—чиновникам министерства народного просвещения. Выбор и назначение наставников производится по соглашению с уездной управой, или наоборот—управой, по соглашению с инспектором. Смена же наставников может быть произведена единоличной властью инспектора, чего не может управа. Учительский совет во всём этом является инстанцией как бы апелляционной, долженствующей примирять между собой интересы правительства с интересами земства, на пользу интересов дела. Но учительский совет есть почти та же управа, потому что правительство в нём изображает один инспектор. И вот, следствием этих сложных отношений в народной школе правительства и земства, являются обстоятельства подобного рода.

Например: инспектор народных училищ желает определить на вакансию народного учителя, или учительницу, лично известную ему особу, за качества которой он ручается. Он сообщает о сем председателю управы, и всё остальное зависит от личных отношений инспектора с председателем. Потом: инспектору известна полная непригодность такого, или такой-то, к званию учителя или учительницы. Он сменяет их, не предупреждая управу. Председатель её может обидеться и в таком случае делает «пакость» инспектору примерно в таком роде. При посещении любой школы, ему вдруг не понравилась физиономия учителя, поклон его, манера говорить. Он предлагает инспектору сменить сказанного учителя и, когда инспектор отказывает, управа преспокойным образом прекращает выдачу помянутому учителю содержания. Очевидно, бедный учитель должен убираться по-добру, по-здорову.

Это только единичные, возможные факты. Но, я полагаю, и они достаточно ярки, чтобы охарактеризовать всю непрактичность двувластия над народной школой таких разнородных элементов, как земства и правительства. Что нибудь одно: или земство полный хозяин школ—тогда контроль правительства одна формальность, влекущая за собой только расходы. Или это земство, обязанное законом к известному minimum’у расходов по каждой школе, может распоряжаться только количеством их в уезде и материальной стороной их быта, т.е. сверх обязательного minimum’a, увеличивать содержание учителей, улучшать учебные пособия, оставляя чиновникам правительства всю заботу о самом обучении и о результате его. А ныне всё дело народного образования в уезде держится на основах личных отношений инспектора к председателю управы, или изображающему его. Но, надо же сознаться, что основы эти слишком шатки, если одна партия винта, один маленький шлем, не во-время назначенный, при горячих темпераментах, часто потрясает всё здание добродушных отношений людей между собой. Вышневолоцкий уезд и в этом отношении представляет счастливое исключение. Судьба послала ему такого инспектора народных училищ, с которым даже и за картами сориться грешно. И если вышневолоцкое земство не жалеет на свои школы денег, то г. инспектор не жалеет для них самого себя, проводя в разъездах по школам гораздо больше времени, чем у себя дома. Дело народного образования — его родное дело, с которым он няньчится и которое он любит чисто по-отечески. Долг службы, долг дисциплины и даже простой благодарности что-то мало создавал ещё в России ревностных чиновников, но за то любовь в своему делу даёт ей много и часто прекрасных людей.

Вот чем могу я объяснить только ту странную, по меньшей мере, манеру (странную потому, что не халатную) в отношениях к своим обязанностям и между собой властей земских и правительственных в Вышневолоцком уезде.

— Иван Яковлевич, съездите пожалуйста в такую-то волость, разберите там это дело! И Иван Яковлевич, добродушно кряхтя, собирается в путь, укутывается, обвязывается и отмахивает вёрст 50—60 в отдалённые края уезда.

— Яков Иванович, вы ведь едете на днях ревизовать такую-то волость? Что-бы вам свернуть, да самому проверить этот план? А?- Ведь пожалуй наврали! Мы разрешим, а эта мерзавка наверно откроет там кабак!.. А?.. Как вы полагаете?.. Ведь не далеко вам будет!

Яков Иванович неопределенно мычит.

— То есть... не совсем не далеко! Вёрст 25 пожалуй в сторону... бормочет Яков Иванович.

— Ну, где 25, поменьше... утешают его.

— Нет, не меньше!.. Знаю я это место... Я бы съездил, пожалуй, да у меня уж назначены подряд волости, чтобы к ночлегу попасть в Передёргино.

— Ну, ничего...

— Да, ведь тогда мне ночевать придется в этом Завитухине!..

— А что?

— Да, там и негде-то пожалуй...

— Ну, ничего... переночуйте как нибудь. Кости молодые…

— Эх, молодые!.. Печень вот болит от этой тряски всё... пробует ещё защищаться Яков Иванович, но уже слабо, явно сознавая необходимость ехать.

И вот, не смотря ни на печень, ни на мерзкое Завитухино, где негде ночевать, не смотря на свои молодые кости 60-летней пробы, Яков Иванович и ревизует волость, и проверяет план, и даже не заболевает, исколесивши вёрст 200 по невообразимым дорогам, которые он самым добродушным образом называет: «обрушившейся на нас карой небесной!».

— Эти дороги, дороги, знаете... ах! говорит, скорее вопит он, после экскурсии, хватаясь за печень. Точно само небо развёрзлось и бросило их нам, как страшный бич за наши беззакония...

В этом роде служат своему делу гг. земцы Вышневолоцкого уезда. Словесными преобразованиями, хулением всего старого и постройкой в один вечер на месте его нового, начиная от низших уездных учреждений и кончая самыми высокими государственными,— этим делом в Волочке не занимаются. Вы не услышите там, столь обыкновенных в последнее время, категоричных фраз, в роде: «Это ни куда не годится»... «ничего, кроме вреда от этого присутствия мы не видим»... «это необходимо устроить так, чтобы и т. д.». Всего этого там и не любят, да и не умеют говорить так напыщенно. Как ни заводи разговори, с какой стороны ни подступай, как ярко ни мани «Кохановсвой манной», имеющей скоро просыпаться на нашу «бедную Россию», не раздражить ни чем преобразовательных аппетитов ни у Иван Яковлевичей, ни у Яков Ивановичей.

— Да вы бы как же думали исправить этот недостаток?.. спрашиваю я в десятый раз милейшего и честнейшего Якова Ивановича. Ведь за вами стоит опыт 20-ти лет...

— Вот, опятъ, вы говорите, живо подхватывает Яков Иванович. Верно, опыт есть!.. А что он мне дал? Разве он даль мне возможность изучить все, как есть, стороны земского дела!.. Разве а могу знать, что мне завтра придётся делать в управе?.. Ведь это... ах! Ведь это великое дело! Ведь это нескончаемая, безграничная... как бы вам сказать... даль, что ли. Это необозримое поле для деятельности, радостно подхватывает Яков Ивановичъ весь загораясь вдохновением. Ведь вот, посмотрите это, указал он мне на подстилку для лампы, всю обделанную кругом бахромой из множества разноцветных ниток. Вот вам земское дело!.. Разве вы сосчитаете все ниточки здесь? И каждая ведь иная.. А ведь предмет небольшой!.. Теперь троньте одну, потяните, ведь сколько соседних зашевелится? А?.. А дёрните крепче, так и все задрожат!..

Так и наше дело земское. Разве возможно исчислить все стороны его, недостатки или достоинства, все, могущие родиться завтра, после завтра и т. д. новые вопросы?.. Ведь нельзя же! Согласитесь!.. Ведь вот я, например! Вы говорите «20-ти-летний опыт». А я с этим опытом и сегодня ещё стал в тупик над одним распоряжением. Не знал!.. Право, не знал как и быть!.. Вот только спасибо членам; посоветовались, потолковали, да решили. А там как Бог даст!..

И все так! Всё пока в нашем деле мы делаем наугад. Значит.. подхватил он после остановки, значит, земское дело для нас ещё новое, ещё много пройдёт времени, пока мы его кое-как изучим. Да наше-то поколение и не дождётся того. Пожалуй, третье, четвертое!.. Вот тогда, тогда, когда мы будем знать, какая там ниточка шевельнётся, когда мы тронем эту, ту, вот тогда и толкуйте о преобразованиях. А то теперь что выходить?.. Все что-то изменяют, ломают, кричат, а даже незнают о чём. Говорят: негодится, а ведь, ей-богу, не все присмотривались даже к тому, что негодится.

— Но ведь недостатки же есть, настаивал я. Вот хоть бы из того, что вы уже изучили, что испытали на деле. Не всё же удовлетворяет нуждам страны, населения...

— Ах... зашевелился на месте Яков Иванович. Ну, есть! Так что-ж? Так разве я знаю, чем можно их поправить, что можно нового создать, когда я ещё старого всего не знаю? Я не знаю ещё заданного старого урока, а уж буду заглядывать вперёд. Да и есть ли мне время думать над этим?.. Я же вам говорю, что занимайся я 48 часов в сутки, и их бы не хватило, чтобы сделать всё нужное, всё необходимое даже, что-бы перебрать все эти ниточки. А ведь жизнь не останавливается, как же я могу остановиться для думанья? Пользы, я думаю, от этого не будет ровно никакой. А там другие... ну, пусть их.. добродушно закончил он.

Да! Да!.. пронеслось у меня в мыслях. Не в этом ли вся мудрая суть? Жизнь не останавливается, а мы остановились над ней и задумались, как делают это всем известные животные, останавливаясь над водой. Да! Рассуждай так, как мой Яков Иванович, всякий земец, я думаю, Кохановской комиссии положительно нечего бы было делать...

Неси каждый предводитель дворянства своё знамя так высоко и с таким достоинством, как несёт его предводитель Вышневолоцкого уезда, — думаю также, что не пришлось бы теперь подыскивать «чего нибудь» нового, «в роде» предводителей дворянства и «какого нибудь» нового сословия «в роде» истаявшего старо-русского дворянского.

Не учреждения, не обстановка, не обстоятельства, не внешние формы становят жизнь со всеми её оттенками, а только люди, люди и люди...

Вот убеждение, которое я вынес, покидая гостеприимный и милый Вышний Волочёк.

1 of 30

1 of 19