Мэрилин Мэнсон становится гротескным — интервью для NY Rock, 2003 год
Возмутительные наряды Мэрилина Мэнсона и его откровенное поведение легко дают повод клеветникам заклеймить его ничем более, кроме как "шок-рокером". Но, к их огромному разочарованию, Мэнсон возвращается — и сейчас он силен, как никогда, со своим новым альбомом «The Golden Age of Grotesque».
Несмотря на все твои достижения, некоторые до сих пор считают, что если они поставят на тебе штамп "шок-рок", это все объяснит...
— Я всегда имел желание быть провокационным и заставлять людей задуматься над этим. Просто быть шокирующим - в этом для меня нет никакого вызова. В этом должно быть что-то большее, нежели просто провокация. В этом должно быть искусство. Для многих людей слово "искусство" всегда звучит болезненно, как некая обязаловка в школе. Но это не так. Это воображение. Это креативность. Это образность. Это спектакль. Моё искусство всегда было способом выражения индивидуальности, моей личности, меня в целом.
Если кто-то шокирован этим, я не могу ничего поделать. Да и ничего и НЕ ХОЧУ делать с этим. Вместо того, чтобы позволять себе быть шокированными, они должны просто сесть и спросить себя, почему они шокированы, и, может быть, развить новую точку зрения, найти новый способ взгляда на мир. Быть может, их восприятие искусства изменится с изменением того, как они смотрят на искусство. Меня тошнит от людей, которые считают, что искусство должно быть прекрасным, радующим глаз. Искусство может быть и прекрасным, но вместе с тем, в то же самое время и жутким, гротескным, пугающим. Это не делает его менее ценным.
В любом случае, кто определяет, что есть искусство? Гитлер пробовал определить, что есть искусство и объявил кое-что из него вне закона, объявив его дегенеративным и декадентским. Гитлер навязывал свою волю и запрещал то искусство, которое он считал аморальным. Не уверен, что люди, которые позаимствовали эти выражения в курсе о том, что они тоже сопричастны к этому.
Но ты же открыто подыгрываешь им, назвав альбом «The Golden Age of Grotesque»?
—Мое искусство довольно часто называлось гротескным в прошлом. Так что я подумал, что название, повествующее о золотом веке гротеска будет более чем подходящим. Если ты посмотришь значение слова «гротеск» в словаре, это значит «заметно отличающийся от естественного, ожидаемого или типичного». Для меня, это просто еще один синоним слову «индивидуализм».
Какое твое личное определение искусства?
— Просто творить что-то – это еще не значит создавать искусство. Когда ты что-то делаешь, это еще не искусство. Оно не закончено, пока не появляется кто-то другой, который это воспринимает. Не важно, ненавидят они это или любят, но искусством твое творение становится лишь тогда, когда кто-то слышит это, видит это, ну или познает каким-то иным образом.
Ты себя видишь как артиста индустрии развлечений или как художника?
— Индустрия развлечений может быть искусством, когда она используется правильным образом. К сожалению, мы выросли с идеей, что развлечение – это какая-то худшая форма искусства, менее ценная, менее искренняя, менее достойная нашего внимания. Я совсем не согласен с этим. Я думаю, что любое искусство, которое способно затронуть что-то в людях, когда кто-то другой чувствует что-то, во время восприятия этого искусства, уже оправдано и имеет право на существование, и неважно, какой ярлык оно получает, или к какому жанру оно принадлежит. Это – то искусство, которое я хочу приносить людям, но я не думаю, что это нечто героическое. Я просто хочу, чтобы они поняли, что я нуждаюсь в их реакции. Пока не появится кто-то, кто воспринимает искусство, оно не завершено. Это – еще одна причина, по которой я публикую мое творение. В прошлом, искусство и развлечение часто рассматривались как некие разные явления. Не согласен с этим. Искусство может нести развлечение, и развлечение может быть искусством. Но между артистом индустрии развлечений и художником есть разница – артист заканчивает свое выступление с окончанием шоу, а художники живут ради искусства.
Возвращаясь к теме запрещенного искусства, в прошлом ты имел проблемы с этим – тебя не единожды пробовали запретить, утверждая, что ты представляешь опасность обществу и все такое…
— Люди, которые полагают, что я представляю угрозу или опасность тому, как они воспитывают своих детей, или опасность их религии, или их морали, должны глубже задуматься над своими моральными чувствами и тем, как их воспитали. Если эти чувства настолько хрупки, что один-единственный человек может быть угрозой для них, тогда так ли сильно они верят в то, чему их научили? Если их учения так же велики, как они утверждают, тогда я не должен был быть способным огорчить их. Я удивлен тем, что большинство людей, которые полагают, что я – угроза морали, не против профессиональной борьбы. В конце концов, где еще ты увидишь такое прославление насилия, разодетых в странные одежды героев, мужчин в обтягивающих штанах, модных нарядах, которые открыто принимают участие в порочных, анти-социальных действиях?
Многие из твоих клеветников кажутся очень религиозными, даже религиозными фундаменталистами. Думаешь, они заводят религию слишком далеко?
— Люди, которые хотят распять меня за так называемые «взгляды, пропагандирующие насилие» должны просто сесть и почитать Библию. Они должны исследовать благодетели прекрасных «христианских» историй болезней, убийств, прелюбодеяния, наложения на себя рук и детского жертвоприношения. По сравнению с историями Ветхого Завета, удивлен, что они не находят мои песни слишком пресными и скучными на их вкус.
Сейчас ты работаешь совместно с Готтфридом Хельнвайном, одним из самых влиятельных художников нашего времени. Как ты пришел к этому решению?
— Я встретил Сирила Хельнвайна (сына Готтфрида Хельнвайна) на премьере фильма «Обитель зла». Тим Скольд и я были приглашены. В честь арт- движения Венского акционизма – в которое люди типа Готтфрида Хельнвайна и Гюнтера Бруса были вовлечены - я раскрасил лицо полностью в черный цвет, а Тима разукрасил в белый цвет и одел его в одежду, в которой однажды выходил Брюс, и был арестован за это. Молодой парень подошел ко мне и сказал: «Мой отец хотел бы встретиться с тобой» и протянул мне книгу. На первой странице книги была фотография Брюса, который выглядел точно так же, как и Тим в этом наряде! Вот тогда я и знал, что я должен срочно позвонить Хельнвайну и мы мгновенно поладили и сразу же начали работать вместе.
Каковы были реакции на плоды вашего совместного труда? Некоторые фотографии выглядят довольно тревожащими…
— Было весело; мы выпустили несколько фотографий без комментариев, что это такое, или что мы собираемся с ними делать – будут ли они обложкой «The Golden Age of Grotesque» или нет. Даже наша записывающая компания не знала, для чего они были нужны. Они предположили, что это были работы для обложки и весьма возмутились: «Блять, и что мы будем делать с такой обложкой?» Так что я сказал им не переживать по этому поводу; это не обложка, и показал им фотографию с ушами Микки Мауса. Это напугало их еще больше. Но вот так вот я веду себя с людьми, которые считают, что они представляют собой власть.
Ты не кажешься человеком, который позволяет быть униженным начальством или директорами записывающих компаний…
— Когда они доставали меня по поводу нового материала, я записал свой получасовой разговор с моей кошкой, и сказал им, что это будет новый сингл. Они действительно переполошились и хотели взять меня под контроль, как в тюрьме. Держу пари, они изучали способы разорвать контракт по причине психических расстройств исполнителя.
Твой состав группы, кажется, меняется с каждым альбомом. Последним членом группы, который вылетел, был твой друг Твигги…
— Твигги сам сказал мне, что он более был не рад находиться в группе. Он чувствовал себя изможденным в творческом смысле и его энтузиазм ушел. Так что, если посмотреть на это с этой точки зрения, было довольно ясно, что мы должны были музыкально пойти разными дорогами. Твигги был не только бас-гитаристом, он был также и другом, и конечно я мог бы попытаться убедить его остаться в группе, но я не думаю, что это принесло бы ему или группе пользу. Очень важно любить то, что ты делаешь. То, как я веду себя, как поступаю, то, что я делаю, я делаю потому что в этом всем – мое сердце. Я делаю это, потому что мне это нравится, я наслаждаюсь этим и чувствую нужду быть таковым, каков я есть. Если я когда-либо достигну той точки, когда я должен буду делать нечто, только потому что люди ожидают это от Мэрилина Мэнсона, тогда это будет всё. Тогда я выйду из игры. Твигги чувствовал так же. Я принимаю это и желаю ему всего наилучшего в любых его начинаниях, желаю ему найти счастье в них. Мы до сих пор друзья, но музыкально мы вынуждены были пойти разными путями. Мы всегда считали, что с каждым альбомом мы могли поставить группу еще на один шаг вперед, и я до сих пор в это верю, но иногда это требует довольно-таки много усилий и это сложно. Но между нами вовсе нет никаких обид.
Он даже оставил кличку Твигги. Это стало довольно-таки большим сюрпризом…
— Я и вправду никогда не думал, что это может произойти, но, быть может, он пытается найти себе новую идентичность и хочет идти своим собственным музыкальным путем. Как бы там ни было, но имя Твигги Рамирез до сих пор очень связано с Мэрилином Мэнсоном – и это может быть причиной. Никогда не было никаких сомнений, что он превосходный музыкант сам по себе, но, возможно, он хочет убедиться, что таким образом публике будет легче обнаружить и признать этот факт.
Ты объединил усилия с Тимом Скольдом в качестве продюсера, а потом он стал твоим бас-гитаристом…
— Когда Тим Скольд присоединился к нам как продюсер, он привнес столько же энергии и энтузиазма, сколько привнес я. Лично я считаю, что он один из самых лучших продюсеров, с которыми я имел удовольствие работать. В прошлом, кажется, мы имели склонность вкладывать в альбом слишком много. Практически перегруживали его. На «The Golden Age of Grotesque» мы очень усердно работали над деталями, так что каждая песня выражает именно то, что мы хотели, чтобы она выражала. Иной раз легче сфокусироваться на чем-то, когда нет ничего лишнего. Как и в живописи, когда в ней слишком много деталей, тебе гораздо легче отвлечься на множество разнообразных изображений, вместо того чтобы сконцентрироваться и сфокусироваться на том, что действительно несет в себе смысл и послание.
Звучит так, как будто ты очень наслаждаешься процессом.
— Сейчас мы находимся в очень творческой фазе. Есть столько всего в музыке и искусстве, чего публика не слышала и не видела, и одной из моих целей является обратиться к тем вещам, которыми я пренебрегал в прошлом. Я экспериментировал с вокалом и пробовал новые способы петь, исследовал новые средства и способности моего голоса, которые я имею, многие вокальные партии на альбоме были записаны с первого раза, нечто, что я никогда не делал. Например, заглавный трек был написан и записан в один и тот же день.
Так что, ты становишься приверженцем более спонтанного подхода?
— Иной раз, когда вещи излишне продуманы, они просто не имеют в себе той самой энергии. Так что некая степень сырости может быть намного более интеллектуальной или вдохновлять на дискуссию куда больше, чем нечто, что только лишь разъясняет заумные идеи. Некоторые из самых великих произведений искусства, на самом деле, достаточно просты.
Ты часто подчеркиваешь тот факт, что ты являешься продуктом США, но в то же время ты пытаешься иметь космополитичные взгляды. Как это тебе удается?
— У людей всегда будет воображение и фантазия. Ты найдешь это в любой культуре и в любом языке. Я хочу, чтобы люди были творческими, чтобы они не цензурировали самих себя. Самоцензура – это худшая цензура. Если кто-то другой налагает на тебя цензуру, это не так тяжело, как если ты сам налагаешь на себя запреты, потому что в этом случае ты все равно имеешь свои мысли и никто не может их контролировать. Но если ты цензурируешь себя, потому что ты хочешь быть «нормальным» и пытаешься стать таким, чтобы подходить коллективу, тогда ты даже не осмеливаешься и помыслить определенные вещи.
Ненавижу эту идею, что дети якобы должны расти со страхом, который даже не позволит им мыслить свободно. Никто не должен бояться думать что бы то ни было. Никто не должен бояться сказать что бы то ни было. Конечно, есть законы, мораль и правила, потому что мы все живем в обществе, но я думаю, что искусство должно расширять границы, немного подвигать их. В конце концов это – то, что создает цивилизацию. И неважно, какая форма искусства используется для этого – музыка ли это, или литература, архитектура или любая другая форма искусства.
А твоя работа – расширять границы?
— Я не настолько высокомерен, чтобы верить, что мир не мог бы существовать без меня, но для меня все это важно, и, кто знает – быть может я и вдохновляю кого-нибудь. А вдохновение вовсе необязательно должно приходить от чего-то, что тебе нравится. И кто-то, кого я вдохновил, создаст нечто великое, просто потому что ему понравилось что-то, что я сотворил, или потому, что он возненавидел это.