Литература в Советской стране. Статья 3: «Предвоенная литература», ч. 2

Гайдар и дети
Гайдар и дети

В предвоенный период лучшие свои повести и рассказы пишет Аркадий Гайдар: «Четвёртый блиндаж», «Военная тайна», «Голубая чашка», «Судьба барабанщика», «Чук и Гек», «Тимур и его команда» и некоторые другие. О них имеет смысл поговорить подробнее – несмотря на статус «детского писателя», Гайдар сумел очень точно передать в своих произведениях дух эпохи.

Эти гайдаровские произведения наполнены предчувствием будущей большой войны, понемногу разгоравшейся в мире уже в тридцатые годы. Вопреки распространённому ныне мифу о войне как о страшном и неожиданном для советского народа ударе (этот миф успешно существуют параллельно с вышеупомянутыми мифами об агрессивности СССР), грядущее прямое столкновение с империалистическими странами отнюдь не было для советских людей тайной за семью печатями – о нём знали даже дети. Ведь к войне морально готовили и детей (а не безуспешно обороняли от всевозможной травмирующей информации, как сегодня), зная, что им и придётся воевать, когда они подрастут.

Рассказ «Четвёртый блиндаж» (1931) – именно об этом. Компания детей шести-восьми лет (двое мальчиков и девочка), проживающих в подмосковном дачном посёлке, заинтересовалась странной деревенькой на горизонте, которая находится посреди полигона и которую на учениях постоянно обстреливают артиллеристы. Выбрав тот день недели, когда артиллеристы на учения обычно не приезжали, ребята отправились в деревню, обнаружили, что дома и прочие сооружения – всего лишь макеты, затем забрались в найденный ими блиндаж… и тут выяснилось, что день недели они перепутали – наверху начался очередной обстрел. Дождавшись затишья, дети выбрались наружу и побежали домой, но вновь попали под огонь, впрочем, быстро прекратившийся, так как детей заметил артиллерийский наблюдатель. Рассказ кончается хорошо — никто не пострадал, а командир батареи не стал ругать ребят, а пожалел их и потом посмеялся над их наивностью.

Герои рассказа – типичные дети межвоенной эпохи: с ними всегда рядом и прошедшая война (отец девочки был красным казаком и погиб в Гражданскую), и сегодняшнее беспокойное время (Красная Армия всегда где-то рядом и что-то делает), и война будущая – полтора десятка лет спустя именно эти выросшие дети отправятся оборонять социалистическую Родину от фашистского нашествия. И требуемый жизненный опыт они приобретают уже сегодня, поддерживая друг друга в сложной ситуации, сохраняя присутствие духа под артиллерийским огнём. Сделавший их старше опасный опыт отражён в конце «Четвёртого блиндажа» – дети рассказывают о случившемся своему товарищу, но тот относится к их рассказу легкомысленно, чем вызывает такую реакцию:

«Глупый, глупый Исайка! Он думает, что в блиндаже сидеть так же просто, как играть в чижа.
Он не слышал ещё ни разу орудийного залпа. Он не видел ни дыма, ни огня взрывающегося снаряда. Ему не приходилось закрывать тяжёлую дверь блиндажа, как Кольке и Нюрке, и не приходилось бежать с тяжёлым осколком в руках по изрытому воронками полю, как Ваське.
И, переглянувшись, Васька, Колька и Нюрка рассмеялись над добрым толстым Исайкой весело и снисходительно, как взрослые люди смеются над ребёнком».
Литература в Советской стране. Статья 3: «Предвоенная литература», ч. 2, image #2

В рассказе «Голубая чашка» (1936) изображена семья, оказавшаяся на грани распада: отец с шестилетней дочерью чуть не уходят из-за того, что мать флиртует со своим приятелем-лётчиком, загружает их на даче вместо отдыха хозяйственными делами, а ещё несправедливо обвиняет их в том, что они разбили голубую чашку (кто её разбил на самом деле, остаётся неизвестным); однако в итоге всё заканчивается семейным примирением. Стиль рассказа очень своеобразен: он ведётся от лица отца, но так, что все события излагаются во многом через призму восприятия маленькой дочери. Это и подчёркивает духовное единство дочери и отца, и в то же время адаптирует рассказ для детской аудитории. Кое-кто из критиков счёл неуместным поднимать темы родительских конфликтов, ревности и развода в детских произведениях; но ведь в жизни всё это встречается нередко, и реалистическая детская литература вряд ли имеет право избегать подобных сюжетов. Стоит добавить, что и в этом рассказе фигурируют красноармейские учения, революционный мотив (отец и мать познакомились на Гражданской войне) и международная обстановка (одна из второстепенных героинь рассказа – девочка Берта, немецкая еврейка, родители которой бежали из фашистской уже к тому времени Германии).

В повести «Судьба барабанщика» (1938) главный герой – подросток, который по наивности оказался вовлечён в козни врагов народа. Его мать умерла, отец женился на другой женщине, потом совершил растрату и попал в тюрьму, а к юному герою явился якобы брат мачехи, оказавшийся впоследствии шпионом и убийцей. Главный герой поневоле впутался в его преступные дела, лишь чудом остался жив, а в конце всё-таки воссоединился с отцом, они вместе решили начать новую честную жизнь – ведь социалистическое общество прощает оступившихся, раз они намерены исправиться.

«Сказка о Военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твёрдом слове» (1933) – даже не столько сказка, сколько героическое предание для советских детей. Издревле героический эпос и мифы были полны эпизодов мужества и самопожертвования, которые должны были служить примером для слушателей. Былинный герой Мальчиш-Кибальчиш, который встал на защиту советской Родины, попал в плен и умер под пытками, но не выдал военной тайны – это адаптация героической темы для детей тридцатых годов, тех самых, которым во времена ВОВ предстояло стать реальными героями. Советский Союз не выстоял бы в том числе и без такой героической литературы для младшеклассников – важного аспекта воспитания нового советского человека. Гайдаровская сказка, изучавшаяся когда-то в начальной школе, прочно впечаталась в советский культурный код: так, в русском языке прижилось придуманное писателем слово «буржуин» (разновидность слова «буржуй», основного варианта презрительного обозначения представителей класса буржуазии; Гайдар творчески улучшил это слово, неуловимым образом сумев обогатить его дополнительным негативным оттенком); стало нарицательным имя главного антигероя – Мальчиш-Плохиш; «бочка варенья и корзина печенья», за которые Плохиш помог врагам-буржуинам, взорвав боеприпасы народного ополчения, устоялись как общепонятный символ предательства. Больше того, реальная история очень горько пошутила с Гайдаром и его сказкой – Мальчишом-Плохишом в народе прозвали внука писателя, Егора Гайдара, председателя российского правительства в 1992 году и одного из самых ненавистных деятелей эпохи рыночных реформ в России.

Литература в Советской стране. Статья 3: «Предвоенная литература», ч. 2, image #3

Сказка была чуть позже органично включена в одну из крупнейших повестей Гайдара, получившую название «Военная тайна» (1934-1936). Там основное действие происходит в знаменитом крымском пионерском лагере Артек, а сказку эту рассказывает своим подопечным пионервожатая Натка Шегалова, узнавшая её от шестилетнего мальчика Альки, сына военинженера Сергея Ганина. Повесть пронизывает тема противостояния старого и нового мира – с одной стороны, описывается безмятежный летний отдых советских детей всех национальностей, вроде бы такой же, как, например, в семидесятые годы, а с другой, зло старого мира ещё никуда не делось, оно всегда рядом во множестве обличий. Инженер занимается ремонтом системы водоснабжения лагеря и сталкивается с хищениями на строительстве; история становится всё более уголовной, а заканчивается тем, что один из преступников, пытаясь убить инженера, убивает Альку. Мать Альки и жена инженера, румынская коммунистка Марица Маргулис, ещё раньше, за кадром повести, была казнена в румынской тюрьме. Один из пионеров рассказывает другу, что его семья раньше жила в Западной Белоруссии и вынуждена была бежать от пришедших в 1920 году польских войск, а его сестра – политзаключённая в фашистской Польше. Он же затем дерётся с местным хулиганом и антисемитом. Инженер в конце повести уезжает на Дальний Восток, где фашистская Япония, недавно оккупировавшая Маньчжурию, всё активнее пробует на прочность советское государство.

Несмотря на всё это, повесть оптимистична. Ничто не остановит сплочённый советский народ на пути к победе коммунизма, никакие потери и будущие испытания – и Гайдар сумел выразить всё это лаконичной фразой: «В ту светлую осень крепко пахло грозами, войнами и цементом новостроек». Инженер не остался один, потеряв жену и сына, как неизбежно случилось бы в буржуазном мире: у него есть его дело, его товарищи по службе, возможно, и Натка. Сама Натка, первоначально не хотевшая связываться с пионерской работой, теперь понимает, что способна справляться с ней и любить её. А будущее тоже здесь, рядом – Натка идёт по Москве, видит снос старой часовни, новые великолепные здания уже начавшейся сталинской реконструкции столицы, советских людей, своими руками созидающих будущее, и детей, которым тоже предстоит в нём жить.

«И она знала, что все на своих местах, и она на своём месте тоже. От этого сразу же ей стало спокойно и радостно».

Предчувствие войны есть и в повести «Чук и Гек» (1939), но там оно возникает лишь в форме кошмарного сна одного из персонажей. А сам сюжет вполне детский: двое маленьких братьев, заигравшись, неосторожно выбросили доставленную их матери телеграмму, телеграмма осталась непрочитанной и, более того, испугавшиеся наказания дети вообще не сказали о ней матери. В результате вышло недоразумение: они с матерью отправились из Москвы в уральскую тайгу, в гости к отцу-геологу, но прибыли на место, когда экспедиция там отсутствовала. Как следствие, мать-горожанка с двумя маленькими детьми вынуждена была провести зимой целую неделю на пустующей таёжной базе почти без посторонней помощи. К счастью, всё окончилось благополучно. В этой истории можно отметить как начавшееся освоение советской властью природных богатств страны (геологическая разведка уже в тридцатые годы развернулась очень широко), так и тему взаимовыручки советских людей (появившийся на базе сторож немедленно отправился в одиночку на лыжах за сотню километров к временному месту работы экспедиции и попросил её вернуться на базу пораньше).

Литература в Советской стране. Статья 3: «Предвоенная литература», ч. 2, image #4

Наконец, в 1940 году вышла книга «Тимур и его команда» – возможно, самая известная у Гайдара и наиболее повлиявшая на советское общество: она положила начало тимуровскому движению, просуществовавшему более или менее до конца Советского Союза. Основа сюжета повести – компания подростков подмосковного дачного посёлка под предводительством мальчика по имени Тимур создаёт секретную организацию, которая тайно оказывает бытовую помощь нуждающимся в ней жителям посёлка (например, пожилым женщинам и семьям находящихся в армии военнослужащих), а ещё противостоит группировке местных хулиганов. В книге это пока ещё наполовину игра, но пройдёт совсем немного времени, и такая помощь школьников станет залогом выживания для немалого числа людей во время ВОВ. Характерно, что тимуровцев до поры до времени самих принимают за хулиганов – добрые дела совершаются ими негласно, и взрослые привычно трактуют всякую подростковую активность как озорство и безобразие.

Постоянный гайдаровский мотив близости войны в «Тимуре и его команде» достигает апогея. Действие происходит летом 1939 года, уже идут бои советских и монгольских войск с японцами на реке Халхин-Гол, в сентябре Красная Армия вступит в Западную Украину и Западную Белоруссию, далее её ожидают непростая кампания в Финляндии, освобождение Прибалтики и Бессарабии и усиленная подготовка к нападению фашистской Германии и её союзников. Как следствие, кое-кто из жителей посёлка уже мобилизован (и тимуровцы рисуют на воротах их домов красные звёзды в знак того, что организация уделяет этим домам особое внимание), в числе персонажей повести – жена и маленькая дочка «недавно убитого на границе лейтенанта Павлова», младший из участников тимуровской организации хочет «убежать на фронт», а через посёлок проходят на погрузку в эшелоны воинские части. Одна из важных сюжетных линий – героини повести сёстры Ольга и Женя ожидают встречи со своим отцом, командиром отряда бронепоездов: в самом начале книги нам сообщают, что «полковник Александров уже три месяца не был дома; вероятно, он был на фронте», а в конце он на несколько часов заезжает домой в Москву, через всю страну следуя с Дальнего Востока к западным границам.

Тимур в экранизации 1940 года несколько несерьёзный, но остальное превосходно
Тимур в экранизации 1940 года несколько несерьёзный, но остальное превосходно

В течение следующего года Гайдар успел написать два киносценария, продолжающих «Тимура и его команду». Второй сценарий – «Клятва Тимура» – охватывает уже и первые дни начавшейся Великой Отечественной войны. После этого писатель отправился на фронт сам.

В апреле 1941 года Гайдар написал ещё коротенькую детскую философскую притчу «Горячий камень». По сюжету, камень этот лежит в болоте, его можно вкатить на гору и разбить, тогда начнёшь жить сначала. Нашедший камень мальчик Ивашка предлагает сделать это старичку-сторожу, который, как считает мальчик, не видал хорошей жизни, и даже сам перетаскивает камень куда нужно. Но сторож отказывается разбить камень и рассказывает о себе, чтобы стало ясно: старый революционер всю жизнь боролся за счастье своего народа и победил, поэтому другая жизнь ему не требуется. Точно так же отказываются разбить камень и другие находящие его советские люди, включая и самого автора. Гайдар тем самым подталкивает читателя к философскому выводу – кто сумел достойно прожить одну жизнь, тому не нужна другая.

Гайдар на фронте
Гайдар на фронте

Из сегодняшнего дня, когда далеко не каждый может похвастаться такой жизнью, вывод не кажется бесспорным, однако сам Аркадий Гайдар был последователен до конца и оказался достойным самых достойных его героев. Будучи освобождённым от мобилизации в Красную Армию по состоянию здоровья, он всё равно в июле 1941 года отправился на фронт в качестве военного корреспондента, в сентябре оказался в Киевском котле, отказался от эвакуации по воздуху и воевал в составе одной из групп окруженцев, а затем партизанского отряда ещё полтора месяца. Писатель погиб 26 октября, когда отправился за продуктами к местному железнодорожному обходчику, обнаружил возле железнодорожной насыпи немцев, подал сигнал своим, вызвал этим огонь на себя, но позволил спастись своим товарищам.

Крупнейшим явлением довоенной советской сатиры стала дилогия Ильи Ильфа (настоящее имя – Иехиел-Лейб Арьевич Файнзильберг) и Евгения Петрова (настоящее имя – Евгений Петрович Катаев) о жулике и авантюристе Остапе Бендере. Эта дилогия, состоящая из романов «Двенадцать стульев» (1927) и «Золотой телёнок» (1931), пользуется огромной популярностью по сей день – очевидно, по той причине, что описывает реалии нэповской России, в мягкой форме напоминающие реалии России постсоветской, причём через призму восприятия героя, который очень близок индивидуалистическому сознанию постсоветского человека. Более того, герой этот ловок, обаятелен, целеустремлён и в известной мере везуч – блестящий образец для подражания с точки зрения прохиндеев эпохи поздней перестройки и ранних девяностых, пытавшихся стремительно разбогатеть за общественный счёт. Впрочем, большую часть смыслов, заложенных в произведение авторами, читатели девяностых упускали – ведь целей своих Бендер так и не добился, везение в мелочах оборачивалось невезением крупным, обирать Бендер предпочитал в основном своих же коллег по мошенническому ремеслу (его девиз, не всегда, впрочем, соблюдаемый строго – «Я чту уголовный кодекс!») и предпочитал не связываться с рабочими и вообще подлинно советскими коллективами, понимая, что там ему ловить нечего. А самое главное, вопреки весёлой внешней форме дилогия по своему внутреннему содержанию весьма депрессивна – Бендер и его спутники противопоставляют себя уже зародившемуся новому обществу, выключаются из общественной жизни и бродят неприкаянными по социалистическому миру, безуспешно преследуя свои частные цели и не находя себе счастья. У авантюристов в СССР не было будущего, как не было его и у любых других предпринимателей нэповской эпохи.

Первый роман, «Двенадцать стульев», начинается с того, что у бывшего дворянина, а ныне скромного служащего загса, Ипполита Матвеевича Воробьянинова, вдовца, умирает тёща; перед смертью она рассказывает ему, что десять лет назад, во время революции, спрятала фамильные бриллианты в один из двенадцати стульев мебельного гарнитура, прежде чем воробьяниновская семья бежала из своего особняка. Значит, сокровища можно вновь найти, если найти этот самый гарнитур – а вот это задача не самая лёгкая.

Но будучи не очень умным и опытным по жизни, Ипполит Матвеевич раскрывает историю сокровищ случайно встреченному проходимцу Остапу Бендеру, рассчитывая на его помощь – и дальше они действуют вместе (точнее, действует преимущественно Остап, а из Воробьянинова помощник плохой и даже вредный). Путешествие двух авантюристов по Советскому Союзу в погоне за стульями даёт авторам возможность нарисовать целую портретную галерею мелких людишек, обуреваемых стяжательскими побуждениями и страстями и существующих «параллельно большому миру, в котором живут большие люди и большие вещи» – а заодно изобразить повседневную жизнь страны в двадцатые годы.

Остап из первой книги – неунывающий Гомиашвили…
Остап из первой книги – неунывающий Гомиашвили…

Помимо этой парочки, заветный стул с драгоценностями пытается найти проникший в тайну отец Фёдор, православный священник – но он терпит полное фиаско и в итоге сходит с ума в медицинском смысле слова.

А Бендер и Воробьянинов после долгих приключений, безуспешно выпотрошив одиннадцать стульев из двенадцати, всё-таки отыскивают последний, нужный стул – но никому из них не приходится воспользоваться сокровищами. Ипполит Матвеевич, желая получить бриллианты единолично, совершает покушение на своего компаньона, полоснув его бритвой по горлу. (Первоначально сами авторы считали, что Бендер погиб, но потом «воскресили» его для продолжения романа). Затем Воробьянинов отправляется за драгоценностями, но на месте выясняет, что несколько месяцев назад их обнаружили работники московского Ленинградского вокзала, и на вырученные средства для железнодорожников уже построен новый современный клуб. «Сокровище осталось, оно было сохранено и даже увеличилось. Его можно было потрогать руками, но нельзя было унести. Оно перешло на службу другим людям». Воробьянинов остался ни с чем в полном смысле слова – он лишился сокровищ, он лишился маленького, но всё-таки места в советской жизни, без компаньона карьеру авантюриста он продолжать неспособен, идти ему некуда и, очевидно, за ним по следу от совершённого им преступления вот-вот придёт советская милиция. Впрочем, здесь авторы ставят точку, и дальнейшая судьба бывшего хозяина бриллиантов остаётся неизвестна – да и какое она имеет значение…

Название второго романа – «Золотой телёнок» – ироническая отсылка к библейскому «золотому тельцу». Это продолжение приключений Остапа Бендера, так что на первых же страницах он предстаёт перед читателем живым и здоровым. (По ходу романа он упомянет о своём предыдущем приключении и добавит, что «хирурги еле спасли мою молодую жизнь»). Бендер случайно встречает мелкого жулика Шуру Балаганова, который рассказывает ему о подпольном миллионере Корейко. Этот Корейко сколотил себе большое состояние в нэповские годы всевозможными экономическими преступлениями (в том числе самыми гнусными – хищением продовольствия, отправленного в голодающее Поволжье, спекуляцией лекарствами во время эпидемии тифа), а теперь под личиной самого скромного советского служащего ожидает падения социализма и прячет нажитые миллионы. Далее Бендер (с компаньонами и без) вновь гоняется за потенциальной добычей по всей стране; в этом роман похож на предыдущий, но в то же время и отличается от него – страна меняется, сбрасывает с себя последние остатки нэпа, вместе со страной меняются люди и жизненная обстановка. В конце концов Бендер настигает Корейко и шантажом убеждает его поделиться богатством – отдать ему один миллион из десяти.

Но на этом месте вступают в действие экономические и человеческие законы социализма. Казалось бы, Остап впервые за карьеру авантюриста достиг своей заветной цели и раздобыл миллион, но потратить деньги ему некуда: он не может даже купить автомобиль, поскольку государство ещё не продаёт автомобили частным лицам. Тем более невозможно обзавестись «заводами, газетами, пароходами» – всё это может быть только государственным, а мелкий частный бизнес придушен вместе с нэпом. Он хочет поделиться деньгами с бывшими компаньонами, но это оказывается для них бесполезным; он хочет вернуться к девушке, которой вскружил голову, а затем бросил ради погони за Корейко, но та уже вышла замуж и больше на него не клюёт; он пытается вести как можно более роскошную жизнь, не боясь, как Корейко, привлечь внимание к своему богатству, но советская роскошь настолько дёшева, что миллион почти не тратится, приобретаемые же дорогие вещи – громоздки, бесполезны и обременительны. Всё это не удовлетворяет Бендера, и он решает бежать за границу, ожидая, что станет там уважаемым богатым человеком. Он подпольно скупает драгоценностей на весь миллион, но при попытке просочиться через советско-румынскую границу попадает в лапы румынских пограничников, которые мигом отнимают у него все богатства – и самому Остапу, уже без всякого миллиона, удаётся вырваться от них лишь потому, что те слишком увлекаются дележом. Последняя фраза романа, которую произносит выбравшийся обратно на советский берег Днестра главный герой: «Графа Монте-Кристо из меня не вышло. Придётся переквалифицироваться в управдомы».

…и Остап из второй – сардонический Юрский. Советские кинодеятели улавливали эволюцию героя.
…и Остап из второй – сардонический Юрский. Советские кинодеятели улавливали эволюцию героя.

Дилогия о Бендере, возможно, обогатила русский язык таким количеством устоявшихся словосочетаний, фраз и выражений, как никакое другое произведение. Это, например, «великий комбинатор» (так называет себя сам Остап Бендер, а мы можем назвать любого авантюриста), «утром – деньги, вечером – стулья», «зицпредседатель Фунт» (подставное лицо, на которое обрушится кара закона и гнев народа, тогда как настоящие виновники недостойного предприятия останутся в тени; так можно назвать и большинство современных политиков и президентов), «но был ли покойный нравственным человеком?» (часто употребляется теперь при обсуждении смертей многих известных личностей), «сейчас его будут бить, может быть, даже ногами», «Остапа несло» (реакция на словесный поток), «знойная женщина, мечта поэта», «все крупные современные состояния нажиты самым бесчестным путём», «Нью-Васюки» (характеристика очевидно фантастических прожектов, составляемых преимущественно для обмана людей) и многие, многие другие.

К сожалению, творческий дуэт Ильфа и Петрова долго не просуществовал. В 1935-1936 годах писатели вместе совершили автомобильное путешествие по США, по итогам которого написали блестящую книгу «Одноэтажная Америка», которая представляет собой серию очерков об американских реалиях и американском обществе тридцатых годов. Уже в следующем году Илья Ильф умер от туберкулёза, обострившегося как раз из-за американской поездки. Евгений Петров пережил соавтора всего на пять лет и погиб в авиакатастрофе в 1942 году, возвращаясь с фронта после очередной командировки туда в качестве военного корреспондента.

Поэзия в тридцатые годы на фоне монументальных эпопей и других значительных прозаических произведений кажется чем-то второстепенным, хотя в это время в литературу входят многие поэты, которых обычно знают по более позднему их творчеству. Всех их здесь перечислить, пожалуй, невозможно, да и не нужно. Достаточно сказать, что уже тогда в литературе появились две такие крупные и влиятельные впоследствии фигуры, как поэт Александр Твардовский, успевший опубликовать ряд стихотворений и поэм, в том числе поэму «Страна Муравия» (1935), посвящённую теме коллективизации, и литературный деятель широкого профиля Константин Симонов, тоже отметившийся в тридцатые годы несколькими поэмами, в том числе поэмой «Ледовое побоище» (1938) о разгроме рыцарей Ливонского ордена новгородским князем Александром Невским в XIII веке. Последняя тема неспроста возникла в советском искусстве (в том же году был выпущен на экраны ещё и фильм всемирно известного режиссёра Сергея Эйзенштейна «Александр Невский» о том же событии) – партия готовила советский народ к будущей войне с империализмом (и, вероятнее всего, именно немецким) и таким способом тоже.

Зато в те годы очень бурно развивался песенный жанр – было написано множество песен, проникнутых атмосферой тридцатых годов. Эти песни часто популярны и сегодня, хотя имена авторов текстов не всегда помнят хорошо. Для примера можно назвать такого поэта-песенника, как Михаил Исаковский, и такую его песню, как «Прощальная комсомольская» (1937):

Дан приказ: ему – на запад,
Ей
– в другую сторону…
Уходили комсомольцы
На гражданскую войну.

Уходили, расставались,
Покидая тихий край.
«Ты мне что-нибудь, родная,
На прощанье пожелай».

И родная отвечала:
«Я желаю всей душой,
–
Если смерти, то – мгновенной,
Если раны
– небольшой.

А всего сильней желаю
Я тебе, товарищ мой,
Чтоб со скорою победой
Возвратился ты домой».

Он пожал подруге руку,
Глянул в девичье лицо:
«А ещё тебя прошу я
–
Напиши мне письмецо».

«Но куда же напишу я?
Как я твой узнаю путь?»
«Всё равно,
– сказал он тихо. –
Напиши… куда-нибудь!»

Эта песня и в тридцатые годы была обращена одновременно и в прошлое (действие происходит на Гражданской войне), и в будущее (Великая Отечественная война – на пороге). Так же можно смотреть на неё и из сегодняшнего дня – новые бои за революцию неизбежны – вот только письма будущих комсомольцев будут уже электронными.

Литература в Советской стране. Статья 3: «Предвоенная литература», ч. 2, image #9

А год спустя Исаковский написал знаменитую «Катюшу» – песню о любви девушки и пограничника, широко известную не только в бывшем СССР, но и далеко за его пределами. Продолжая тему всеобщего ожидания войны – даже в этой вроде бы самой простой песне отзывается эхо с неспокойных советских границ 1938 года:

Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой.
Выходила на берег Катюша,
На высокий берег на крутой.

Выходила, песню заводила
Про степного сизого орла,
Про того, которого любила,
Про того, чьи письма берегла.

Ой ты, песня, песенка девичья,
Ты лети за ясным солнцем вслед:
И бойцу на дальнем пограничье
От Катюши передай привет.

Пусть он вспомнит девушку простую,
Пусть услышит, как она поёт,
Пусть он землю бережёт родную,
А любовь Катюша сбережёт.

Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой.
Выходила на берег Катюша,
На высокий берег на крутой.

Секрет популярности этой песни, возможно, кроется в апелляции к архетипу, популярному у всех народов ещё с предклассовой стадии развития, когда появились первые границы, рубежи и заставы, требующие охраны. Воин обороняет эти рубежи или бьётся с врагом на его территории, чтобы защитить мирную жизнь своего общества, а там его в это время ждёт верная жена или возлюбленная. Верность женщины – тоже не случайный мотив: доверяя ей, супруг или возлюбленный спокойны за свой домашний тыл, и это повышает их шансы выжить и победить в бою. Обсуждая военную лирику в следующей статье, мы ещё встретимся с этой темой.

Позднее, во время Великой Отечественной войны, наряду с оригиналом появилось немало переделок «Катюши». В одной из них Катюша – возлюбленная партизана, «чернобрового Вани», которая гордо отказывает немцу, обещающему ей: «На тебе, Катюша, я женюся, увезу в Германию с собой». Она предпочитает умереть, но не изменить Родине и любимому. Кроме того, немец, конечно, лжёт: ариец не мог жениться на славянке законным браком, даже если бы и очень захотел, зато мог бы использовать как рабыню.

В 1941 году, прозвище «катюша» получил советский реактивный миномёт – очевидно, именно по героине этой песни. «Катюша»-установка, в свою очередь, тоже стала героиней одной из фронтовых перепевок песни: от её работы «разлетались головы и туши».

Литература в Советской стране. Статья 3: «Предвоенная литература», ч. 2, image #10

Образ Катюши использовался и после войны, претерпевая различные изменения под ситуацию. Так, в 1985 году символом XII фестиваля молодёжи и студентов, проходившего в Москве, стала девочка в сарафане, кокошнике и с голубем в руках, тоже получившая имя Катюша – по героине всё той же песни и в честь 40-летия Победы над фашистской Германией. Не забыта песня и сегодня, несмотря ни на что.

Другой известный поэт тридцатых годов, специализировавшийся больше на песенном жанре (и особенно – на песнях, написанных для советских кинофильмов) – Василий Лебедев-Кумач. Своего рода визитной карточкой советской предвоенной эпохи стали его «Песня о Родине» (более известна как «Широка страна моя родная»), «Москва майская», «Если завтра война», «Марш весёлых ребят», исполненные советского патриотизма и оптимистического взгляда на настоящее и будущее социалистического общества.

Из советских поэтов отдельной строкой стоит упомянуть рано погибшего (естественно, на войне) Павла Когана (1918-1942), который не успел опубликоваться при жизни, однако остался в истории советской литературы как автор нескольких очень известных впоследствии песен и стихотворений. В шестидесятые годы, когда стал развиваться жанр авторской песни, а интеллигенция стала предаваться романтике эскапистского толка, большую популярность приобрела песня на его стихи «Бригантина», где поётся о романтизированных пиратах, противопоставляемых скучным обывателям. Не менее известно его стихотворение «Лирическое отступление» (отрывок из большого романа в стихах, который поэт сочинял перед самой войной), в котором Коган выразил своё общественно-политическое кредо:

Есть в наших днях такая точность,
Что мальчики иных веков,
Наверно, будут плакать ночью
О времени большевиков.

И будут жаловаться милым,
Что не родились в те года,
Когда звенела и дымилась,
На берег рухнувши, вода.

Они нас выдумают снова –
Сажень косая, твёрдый шаг –
И верную найдут основу,
Но не сумеют так дышать,

Как мы дышали, как дружили,
Как жили мы, как впопыхах
Плохие песни мы сложили
О поразительных делах.

Мы были всякими, любыми,
Не очень умными подчас.
Мы наших девушек любили,
Ревнуя, мучась, горячась.

Мы были всякими. Но, мучась,
Мы понимали: в наши дни
Нам выпала такая участь,
Что пусть завидуют они.

Они нас выдумают мудрых,
Мы будем строги и прямы,
Они прикрасят и припудрят,
И всё-таки пробьёмся мы!

Но людям Родины единой,
Едва ли им дано понять,
Какая иногда рутина
Вела нас жить и умирать.

И пусть я покажусь им узким
И их всесветность оскорблю,
Я – патриот. Я воздух русский,
Я землю русскую люблю,

Я верю, что нигде на свете
Второй такой не отыскать,
Чтоб так пахнуло на рассвете,
Чтоб дымный ветер на песках...

И где ещё найдёшь такие
Берёзы, как в моём краю!
Я б сдох как пёс от ностальгии
В любом кокосовом раю.

Но мы еще дойдём до Ганга,
Но мы еще умрём в боях,
Чтоб от Японии до Англии
Сияла Родина моя.

Ганг не отменяется. Помните об этом.
Ганг не отменяется. Помните об этом.

В перестроечные времена последняя строфа использовалась опять-таки в качестве доказательства агрессивности Советского Союза, но на самом деле ситуация значительно интереснее: Коган рассматривает будущую войну с империализмом и новый этап мировой революции как неизбежность, при этом сам считает себя русским патриотом и охотно остался бы в узких рамках русского мира, но, как большевик, полагает эти чувства архаичными и считает необходимым переступить через них, воевать и умереть ради будущего всемирного торжества коммунизма. Как следствие, Коган ожидает, что в глазах потомков он и его поколение будут выглядеть лучшими, чем они есть на самом деле – идеальными, но не вполне настоящими, без придающих им жизненности архаических недостатков. Столь сложную диалектическую мысль, сохраняющую при этом абсолютную однозначность и оптимистическую целеустремлённость, мало кому сегодня удаётся выразить хотя бы и прозой…

В предвоенный период в СССР активно развивались все виды искусства, включая и театр – а для театра советские драматурги создавали новые актуальные пьесы, в том числе в жанре социалистического реализма. Пьесы такого рода писал, например, Николай Погодин (настоящая фамилия – Стукалов); широко известна его драматургическая трилогия о Ленине, первые две части которой («Человек с ружьём» и «Кремлёвские куранты») появились в 1937 и 1940 годах соответственно.

Действие первой пьесы происходит в октябре-ноябре 1917 года, в первые послереволюционные дни. Краткая суть дела – солдат-крестьянин с фронта Первой мировой войны приезжает в революционный Петроград, разговаривает в Смольном с Лениным, не зная, что это Ленин, а позднее, когда ему сообщают, кто это был, сразу понимает, что на стороне большевиков – правда, что Ленин – истинный народный вождь, и преображается сам, стремительно становясь способным красным командиром и большевистским агитатором. Самая известная фраза из пьесы – «теперь не надо бояться человека с ружьём»; имеется в виду, что после совершения пролетарской революции и установления диктатуры пролетариата аппарат государственного насилия стоит на стороне вчерашних угнетённых, защищая их интересы от представителей бывших имущих классов. Уже в 1938 году по этой пьесе был снят одноимённый фильм.

Литература в Советской стране. Статья 3: «Предвоенная литература», ч. 2, image #12

Действие второй пьесы происходит весной-летом 1920 года, в Москве, на фоне разработки плана ГОЭЛРО новой властью. Краткая суть дела в общем-то та же самая – инженер Забелин страшно недоволен революцией, ругательски ругает советскую власть и демонстративно торгует спичками перед Кремлём, имея в виду, что при этом режиме ему больше податься некуда. Однако встреча с Лениным, который предложил Забелину включаться в реализацию плана ГОЭЛРО, мигом просветляет инженера и заставляет его взглянуть на окружающую реальность совершенно другими глазами. Таким образом, если в первой пьесе власть большевиков как свою, родную, принял представитель крестьянства, то во второй – представитель технической интеллигенции. Тем самым во второй пьесе протягивается ниточка от старого мира к новому: советскую власть принимают не только вчерашние угнетённые, но и лучшие из представителей образованного слоя Российской Империи, не слишком-то страдавшие от гнёта царизма. Символически же тему преемственности хороших традиций и разрыва с плохими отрабатывают часы на Спасской башне Кремля – в начале пьесы они повреждены после боёв в Москве и молчат, но по ходу действия Ленин находит мастера, который не просто восстанавливает куранты, но и учит их играть «Интернационал» вместо царских военных маршей и религиозных гимнов. Эта пьеса тоже была экранизирована, но лишь в 1970 году.

Соцреализмом советская драматургия не ограничивалась. В этой связи следует рассказать о таком драматурге, как Евгений Шварц, пьесы которого ставятся в театрах до сих пор. Он работал с классическими европейскими сказками (особенно сказками Андерсена), не просто переделывая их под сценические постановки, но создавая на основе старых сказочных сюжетов совершенно новые произведения. При этом нельзя однозначно сказать, предназначены ли они для детской или для взрослой аудитории: даже те пьесы, что считаются скорее детскими, буквально нашпигованы всевозможными «взрослыми» намёками. Скажем, в «Снежной королеве» (1938) сама Снежная королева играет довольно скромную роль, а основным антагонистом является «господин коммерции Советник», типичный злодей-буржуй, вполне органичный и в сказочном антураже. У него всё схвачено, и даже Король (отец Принцессы; у Андерсена этого персонажа нет) пытается схватить Герду лишь потому, что он по уши в долгах у Советника и вынужден исполнять его требования. Больше того, пьеса (как и многие другие у Шварца) имеет некие постмодернистские черты: одним из действующих лиц является Сказочник, альтер-эго самого Шварца, который, с одной стороны, вроде бы сам сочинил эту сказку, а с другой, действует в ней наравне с созданными им персонажами и при этом отнюдь не всемогущ – иногда он может помешать Королю и Советнику, а иногда они берут над ним верх.

Котик. Ну и Евгений Шварц.
Котик. Ну и Евгений Шварц.

Репутацию скорее «взрослых», сатирических пьес имеют в творчестве Шварца сказки «Голый король», «Тень», «Дракон» и «Обыкновенное чудо». В этой статье поговорим о первых двух – остальные были написаны позднее.

«Голый король» (1934) скомбинирован из сюжетов сказок Андерсена «Новое платье короля», «Свинопас» и «Принцесса на горошине» и дополнен современными моменту её написания политическими намёками. Понятно, что и оригинальная сказка «Новое платье короля» была изрядно аллегорична и высмеивала глупость многих подлинных монархов и прочих политиков. Но если у Андерсена «шьющие» королю костюм ткачи – обыкновенные мошенники с чисто меркантильными мотивами, то у Шварца свинопас Генрих и его друг Христиан ставят себе целью разоблачить короля перед народом, чтобы каждому была видна глупость и ничтожество его повелителя. Цель это, правда, косвенная – на самом деле Генриху требуется сорвать свадьбу короля с принцессой из соседней страны, так как Генрих и принцесса любят друг друга – но любовь всё-таки более достойный мотив, чем корысть. К тому же затея блестяще удаётся, и в финале не только Генрих воссоединяется с принцессой, но и государство оказывается на грани революции. Государство это, кстати – не какая-то банальная средневековая монархия: король объявил свою нацию высшей в мире, на площадях успели сжечь не только «действительно опасные книги», но заодно и все остальные, «деревья в саду выстроены взводными колоннами, а птицы летают побатальонно», а фрейлины носят воинские звания. Одними намёками на фашистскую Германию дело не ограничилось, в ход идут и отсылки к 1917 году: в финале министр нежных чувств, видя, что революция уже рядом, намеревается создать «временный комитет безопасности придворных», надеется на «милитаризованных фрейлин», а затем индивидуально спасается бегством, крича: «У меня мать кузнец, отец – прачка! Долой самодержавие!».

Пьеса «Тень» (1940) выстроена на базе одноимённого оригинала Андерсена (а ещё в неё вплетены мотивы из многих других сказок): от Учёного, наивного и доброго человека, отделяется Тень, ставшая деловитым и ловким пройдохой. В отличие от варианта Андерсена, где Учёный в итоге умирает, у Шварца Тень не может казнить Учёного, потому что, отрубив голову оригиналу, лишится головы сама. Это даёт учёному возможность спастись, а у Тени рушится карьера и отменяется женитьба на Принцессе. В этом смысле пьеса Шварца, конечно, оптимистичнее традиционно печальной андерсеновской сказки.

Но зато сам насквозь прогнивший мир, где происходит действие, по завершении пьесы не девается никуда и ничуть не поколеблен случившимися событиями. И пусть он пронизан малоприятными сказочными сюрпризами, но ещё хуже – принятые в нём типичные капиталистические порядки и обитающие в нём типичные буржуазные персонажи. Здесь, в напоминающей Италию южной стране, министр финансов – «самый богатый делец в государстве» (чего уж менее сказочного и более прозаического можно вообразить), «бывшие людоеды» легально служат в ломбарде оценщиками (можно трактовать это как отсылку к итальянской мафии, но это ведь ещё ничего – наши родные российские «бывшие людоеды» ломбардом не удовлетворяются и занимают высшие посты в государстве), пронырливый журналист Цезарь Борджиа – едва ли не самый подлый и отвратительный персонаж пьесы (и предельно отвратительные журналисты нам тоже более чем знакомы), слегка честная техническая интеллигенция в лице безымянного Доктора ограничивается лишь намёками Учёному из серии «не лезь на рожон, будь как все», а затем с сознанием выполненного долга отворачивается от него (и ведь это ещё не худшее поведение интеллигенции).

Особенно ярким и характерным получился образ певицы Юлии Джули (тоже позаимствованный из Андерсена – это выросшая Девочка, которая наступила на хлеб). Юлия – типичная представительница буржуазной творческой богемы (а говоря недипломатично – творческого гадюшника) с вечной голливудской улыбкой на лице. Как говорит она сама: «В нашем кругу, в кругу настоящих людей, всегда улыбаются на всякий случай. Ведь тогда, что бы ты ни сказал, можно повернуть и так и эдак». А цель всегда одна – приклеиться к победителю и вознестись за его счёт наверх: «настоящий человек – это тот, кто побеждает. Ужасно только, что никогда не узнать наверняка, кто победит в конце концов». По ходу пьесы Юлия оказывает мелкую, но важную помощь министру финансов в его комбинациях против Учёного, а когда Доктор впоследствии пытается воззвать к её совести, встаёт в позу оскорблённой невинности.

Литература в Советской стране. Статья 3: «Предвоенная литература», ч. 2, image #14

Возможно, от образа Юлии тянется ниточка к разгадке странностей вокруг шварцевских пьес, происходивших в реальной жизни: несмотря на их очевидную просоветскую и антикапиталистическую ориентацию, долго они на сцене после первых постановок не держались. Сегодняшняя либеральная интеллигенция предпринимает невероятные усилия, чтобы изобразить Шварца жестоко страдавшим от советской власти писателем (хотя по факту литературная карьера Шварца была практически безоблачной до самой его смерти в 1958 году, несмотря на эпизод со службой в белой армии в первые месяцы Гражданской войны). Пьесы Шварца объявляются ею скрыто антисоветскими (хотя антисоветчины там не найти и под лупой), а в позднесоветские годы они активно экранизировались с полным искажением смыслов действительно антисоветскими деятелями отечественного кинематографа. Зачем антикоммунистам нужно так упорно изображать из Шварца «своего» – загадка, которую сегодня, при отсутствии объективных литературоведов, так просто не разрешить; зато относительно театральной судьбы пьес можно предположить, что той же «Тенью» была недовольна сама же творческая тусовка, обидевшаяся на образы Цезаря Борджиа и Юлии Джули.

В дальнейшем мы увидим куда более очевидные примеры травли, которую скрыто антисоветская интеллигенция устраивала авторам подчёркнуто коммунистических произведений. Но будет это в более поздние годы, речь о которых ещё впереди.

Раз уж речь зашла об антисоветской интеллигенции, в завершение статьи стоит сказать пару слов и о том, чем она отметилась в тридцатые годы, когда свёртывание нэпа и усиление контроля партии большевиков над культурной жизнью общества вынудили её уйти в глухое подполье. В качестве характерного представителя таковой можно назвать писателя-абсурдиста Даниила Хармса; этот промышлял небольшими детскими рассказами (кстати, ставшими очень популярными в перестройку), так как понимал, что для взрослых ему ничего издать не удастся, и не столько по причине принадлежности к абсурдистскому направлению, сколько по причине своих антисоветских настроений. Но на свет эти настроения выплыли всё равно: в 1941 году, после начала войны, Хармс, находясь в Ленинграде, не просто занялся пораженческой агитацией, но даже заявлял, что не желает быть таким дерьмом, как советские солдаты, и от мобилизации будет уклоняться, а при случае будет помогать немцам в боях за Ленинград. За это Хармс был арестован и в своём абсурдистском духе решил избежать расстрела, симулируя сумасшествие. В конечном счёте он перехитрил сам себя – он действительно добился содержания в тюремной психиатрической больнице, однако умер от голода в феврале 1942 года, так как Ленинград в это время переживал самые тяжёлые месяцы блокады.

Что ещё важнее, профашистские симпатии могли присутствовать не только у таких изначально подозрительных персонажей, как Хармс, но и у таких внешне совершенно аполитичных и лояльных писателей, как Михаил Пришвин (1873-1954), которому можно было припомнить разве что членство в эсеровской партии до 1918 года. Для публики он писал короткие рассказы и повести о природе, причём в советское время (да и сейчас) они не только были популярны сами по себе, но ввиду лёгкости языка и краткости широко использовались как материал для упражнений по русскому языку в младшей и средней школе. А «в стол» Пришвин писал дневники, которые берёг пуще глаза: вряд ли советскую власть обрадовали бы высказывания типа: «Я как взнузданный стоял за Гитлера». За тихим стареньким любителем природы, фотографом и охотником скрывался лишившийся родового гнезда бывший помещик, ненавидевший большевиков, а сверх того – ещё и дремучий антисемит, полагавший, что евреи своим участием в революции заслужили политику истребления со стороны фашистской Германии. И подобные настроения среди интеллигенции отнюдь не были редкостью – просто далеко не каждый контрреволюционный литератор эмигрировал и вещал о своих воззрениях открыто (как, допустим, Дмитрий Мережковский, Зинаида Гиппиус, Иван Шмелёв), и не каждый из оставшихся оставил такие подробные дневники, как Пришвин.

А представляете, если бы кровавые большевики арестовали такого милого дедушку?
А представляете, если бы кровавые большевики арестовали такого милого дедушку?

К сожалению, в позднесоветскую эпоху обо всём этом никто не говорил – напротив, облик любого писателя и творческого деятеля рисовался советской публике в самых благородных тонах. Это стало одной из причин, по которой советский народ так легко поверил в необоснованность раннесоветских репрессий в отношении представителей творческой интеллигенции. Зато сегодня мы уже можем смотреть на проблему взаимоотношений большевиков и писателей под совершенно иным углом, чем тридцать лет назад.

Вообще, многие аспекты советской жизни тридцатых годов в свете сегодняшних знаний предстают в совершенно другом облике. Так, в российской организации «Рабочий университет имени Хлебникова» супругами Харламенко разработана теория протоклассового общества, изучающая ту стадию развития человеческой цивилизации, когда антагонистические классы ещё не возникли, а вот сложные социальные структуры из общин, образовавшие своего рода иерархию, уже появились. Подробнее с этой теорией можно ознакомиться на сайте «Рабочего университета», а применительно к настоящей статье надо отметить, что именно протоклассовое общество создало в своё время понятие вождя, культ вождей, и, как ни парадоксально, культ великих строек, потому что именно тогда появилась идея общих работ для общего блага. Собственно, объединение общин потому и возникло, что отдельно взятая община была не в состоянии своими силами справиться с масштабными работами типа создания больших оросительных систем или террасирования склонов в горной местности.

Автор: Леа Руж (РКРП)Редактура и дополнения: Александр Хайфиш (Трибун)Время написания: июнь-ноябрь 2021 года
324 views·10 shares