Австрийская Экономическая Школа: Критический обзор

Для того чтобы всесторонне раскрыть предмет предыдущей статьи, нам следует перейти к неприятной, но необходимой процедуре, а именно: к все той же всесторонней критике Австрийской Школы, поскольку у неё хватает своих слабых мест, как в сфере методологии и экономической теории, так и в плане критики марксизма. Давайте же вновь пройдемся по каждому из разделов предыдущей статьи, но уже более критическим взглядом.

Австрийская Школа: Ограниченность методологии и проблематика научного подхода

Прежде чем перейти к теме раздела, хотелось бы сделать небольшое отступление, чтобы рассказать о некоторых аспектах построения научной теории.

В любой научной теории есть свои аксиомы, постулаты, которые принимаются за истину без всяких доказательств и служат для доказательства других положений теории. Здесь вступает в силу принцип верифицируемости, или, если говорить по-простому, принцип проверки того, насколько объяснительная концепция в целом и теоретические выводы в частности соотносятся с реальной картиной. Не будем забывать и про опровергаемость результатов, то есть, теоретическую возможность эмпирического опровержения теории или некоторых её положений (см. Чайник Рассела). По этой причине мы не будем пытаться опровергать тот фундамент субъективистского подхода, на котором стоит АЭШ, но укажем на те проблемы, которые возникают, если мы применяем его в реальности.

Дело в том, что в субъективистской методологии Австрийской Школы нельзя найти четких критериев, которые можно было бы применить к анализу реальной действительности. Например, праксиологический подход Мизеса и его последователей, как сугубо логико-дедуктивный (то есть умозрительный) метод познания, не может быть проверен эмпирическим путем, что делает его бесполезным для практического применения. Концепция рассеянного знания же страдает отсутствием опровергаемости, то есть наличие рассеянного знания постулируется, но никак не может быть проверено в реальности, равно как и не может быть теоретически опровергнуто (невозможно опровергнуть наличие рассеянного знания, как невозможно опровергнуть существование Бога).

В средневековой философии Европы существовало такое направление как схоластика. Схоластика специализировалась на доказательстве бытия Бога, объяснениях и толкованиях некоторых религиозных споров путём логических рассуждений, обращений к авторитетным источникам ради использования цитат в качестве аргументации, а также пренебрежением практикой. В наше время схоластами называют тех, чьи представления оторваны от реальности и основаны на бессмысленных, непроверяемых суждениях. Нечто из разряда «победит ли кит слона», ага. Субъективистский подход серьезно ограничивает практическую применимость методологии Австрийской Школы, превращая многие её выводы в обычные постулаты, все еще требующих убедительных доказательств.

На основе данной критики, мы можем немного отвлечься снова и пофилософствовать, вспомнив ту самую аналогию с самобытной и непознаваемой экосистемой.

Методология и последующие из неё выводы АЭШ, по сути, являются предостережением: Не лезьте туда, куда не следует, ведь вы запросто сможете сделать все еще хуже. Подобный подход может быть весьма деструктивен в повседневной (и не только) жизни. Человечеству свойственно сознательное взаимодействие с окружающим его миром и преобразование этого самого окружения под свои собственные нужды. Очень часто это становится вопросом не просто любопытства, но и насущной необходимости, связанной с выживанием человечества, либо повышением его уровня жизни (что отчасти взаимосвязано, чем комфортнее человек живет, тем меньше шансов у него помереть), что подталкивает людей на познавание окружающей действительности, взаимодействие с ней, её преобразование. Если на заре становления человечества оно пыталось сгладить влияние природного фактора на свою повседневную жизнь, то по мере развития человеческого общества люди стали стремиться к преодолению фактора социально-экономического. Например, идеи философов Просвещения стали реакцией на кризис феодальных институтов, а социализм и марксизм стал реакцией на обеднение и сверхэксплуатацию широких слоев населения в XIX веке. Идеи и концепции «прогрессивных» мыслителей и деятелей призывали к преобразованию общественного устройства, руководствуясь всё той же задачей: Сделать окружающую среду более комфортной для существования людей, только на этот раз, понимая окружающую среду не только и не столько как природу, но как социальное устройство общества. Кстати, идеи государственного регулирования экономики, связанные с именем Джона Мейнарда Кейнса, тоже стали реакцией на усугубляющуюся социально-экономическую ситуацию, которая возникла из-за деструктивного влияния свободного (нерегулируемого сознательно государством) рынка, а также отсутствием внятных рецептов выхода из Великой Депрессии другими экономическими школами. Надо сказать, что получилось весьма удачно, ведь весь западный мир перенял кейнсианские идеи государственного стимулирования экономики и сглаживания рецессий, испытав беспрецедентный экономический подъем, который продолжался около 20 лет и был назван «золотым веком капитализма». Другое дело, что в 70-ые годы кейнсианские рецепты по ряду причин перестали справляться со своей задачей, но в этом нет ничего странного: Не существует такой экономической политики, которая могла бы работать на бесконечном отрезке времени (точно так же умерла идея Laissez-faire в 30-ые годы, лол). К тому же, как показывает практика кризисов современности (2008, 2020), государство все еще использует свои рычаги власти для выправления экономической ситуации либо монетарными (монетаризм), либо фискально-бюджетными (кейнсианство) методами регулирования экономики.

Почему мы столь подробно остановились именно на государственном регулировании? Ну хотя бы для того, чтобы показать, что люди продолжают заниматься тем же самым, чем занимались до этого: познают еще непознанную стихию вокруг себя, стараясь преобразовать её ради собственной выгоды, причем добиваясь успеха на конкретном примере. Подход Австрийской Школы же провозглашает статус-кво, закрывая от изучения и познавания экономическую реальность, заявляя, что она не может быть познана в принципе. Подобный подход, увы, может привести к негативным последствиям, и от него очень быстро откажутся.

Краткие итоги раздела:

1) Научность (если мы берем общепринятую трактовку критериев научности) АЭШ подставлена под сомнение за невозможность объективно выразить собственные концепции в реале.

2) Подход Австрийской Школы, апеллирующей к «естественному порядку» общественного устройства, вступает в противоречие с реальной историей человечества, которое активно познавало мир вокруг себя с целью его преобразования под свои собственные нужды.

Австрийская Школа: Как работает теория предельной полезности и в чем проблема деловых циклов?

Это весьма хороший вопрос, ведь если мы, опять же, углубимся в практическую плоскость, то перед нами встанет проблема: Как приложить эту теорию к реальности? Давайте для начала снова вставим сюда знакомый нам график, чтобы далеко не листать…

Выше мы уже допустили, что единица полезности является условной. Но для практической применимости теории подобная условность требует заданных критериев. Как измерить полезность, чтобы теория предельной полезности могла не только объяснить рыночные отношения умозрительно, но и с точки зрения анализа рынка и прогнозирования модели поведения игроков на нем?

На этот вопрос попытались ответить целых два направления в рамках теории предельной полезности. Нынче их зовут кардиналистами и ординалистами. Рассмотрим каждое из них:

1) Кардиналистская теория полезности предлагает нам измерять полезность в так называемых ютилях (на графике по оси Y). Сторонниками данной теории предполагалось, что можно измерить точную величину полезности, которую потребитель извлекает из потребления блага. Проблема данной теории вполне понятна, по сути, она лишь снимает вопрос «В чем конкретно измеряется полезность?» и заменяет его вопросом «В чем конкретно измеряются ютили?» Поскольку однозначного ответа на этот вопрос дать так и не удалось, со временем была сформирована альтернативная, ординалистская теория полезности.

2) Ординалистская теория полезности предлагает нам оценивать единицу полезности не напрямую, а косвенно, путем сопоставления совокупности экономических благ (потребительских наборов) друг с другом. Резонно, что человек будет выше оценивать более необходимый ему в данный момент времени набор благ, «ранжируя» их по степени полезности. Отсюда и название теории (от англ. ordinal — порядковый), которая и стала общепринятой, войдя в экономический мейнстрим. Стоит отметить, что ординалисты используют в своих рассуждениях довольно забористое математическое моделирование, а значит, это выбивается за рамки методологии АЭШ (ну или большинства сторонников данной школы). Таким образом, мы плавно перешли в неоклассическую экономику, но, полагаю, нам стоит рассмотреть ординалистскую теорию полезности до конца.

Главной «фишкой» ординалистской теории полезности считается график кривой безразличия. Кривая безразличия изображает совокупность наборов, между которыми потребитель не делает различий. Любой набор на кривой обеспечит один и тот же уровень удовлетворения. Иными словами, кривая безразличия изображает альтернативные наборы благ, которые доставляют одинаковый уровень полезности.

На рисунке на оси Y отложено число единиц одежды, на X- число единиц продуктов питания. Соединив точки А, В, С, получим кривую Ul, каждая точка которой показывает возможные комбинации единиц одежды и продуктов питания, дающие одинаковое удовлетворение. Кривая U1 называется кривой безразличия, которая указывает, что потребитель безразличен к этим трем наборам продуктов, т. е. потребитель не чувствует себя ни лучше, ни хуже, отказавшись от 10 единиц продуктов питания и получив 20 единиц одежды при перемещении от набора А к набору В. Точно так же потребитель одинаково ранжирует А и С, т. е. может отказаться от 10 единиц одежды, чтобы получить 20 единиц продуктов питания. А на следующем графике мы можем пронаблюдать целую карту кривых безразличия, где Un — это каждый набор благ для конкретного потребителя:

Кривые безразличия обладают следующими свойствами.

1. Кривая безразличия, расположенная справа и выше другой кривой, является более предпочтительной для потребителя.
2. Кривые безразличия всегда имеют отрицательный наклон, ибо рационально действующие потребители будут предпочитать большее количество любого набора меньшему.
3. Кривые безразличия имеют вогнутую форму, обусловленную уменьшающимися предельными нормами замещения.
4. Кривые безразличия никогда не пересекаются и обычно показывают уменьшающиеся предельные нормы замещения одного блага на другое.

Что есть предельная норма замещения? Предельная норма замещения показывает, от какого количества единиц одного блага потребитель должен отказаться, чтобы приобрести дополнительную единицу другого блага. Иными словами, это соотношение предельной полезности двух благ. Предельная норма замещения измеряет желание обменять одно благо на каждую единицу другого, при этом, не приобретая и не теряя полезность. Предельная норма замещения представляет собой норму, в соответствии с которой одно благо может быть замещено другим без выигрыша или потери для удовлетворения потребителя. Чтобы совсем уж не углубляться в графики типа: эффективности по Парето, эффекта дохода и эффекта замещения, лишь словесно добавим то, что данная модель так же учитывает изменения поведения потребителя в случае колебания цен на те или иные товары, в целом является достаточно продуманной и полноценной моделью анализа и прогнозирования ситуаций на рынке.

Однако, ординалистский подход имеет целый ворох допущений, который ставит под сомнение её безусловную точность:

1) рациональности (транзитивности). Если набор А лучше набора В, а набор В лучше набора С, то набор А предпочтительнее набора С
2) предпочтения потребителя сформированы и в момент принятия решений не меняются
3) блага имеют датировку, один и тот же набор в разное время имеет разную полезность
4) количество блага можно менять непрерывно, то есть, они однородны, и их можно измерить
5) непосредственная обмениваемость благ: любые блага можно обменять, если их стоимости (Цена+количество) равны
6) в основе поведения потребителя лежат следующие установки:
 потребители практически всегда предпочитают большее количество товара меньшему;
 полезность каждого отдельного товара в ряду однородных товаров различна (как правило – убывает). Предельный (маржинальный) анализ, определяющий полезность товара по последнему товару в их ограниченном ряду.

Если просуммировать данные положения, то из них выходит нереалистичная предпосылка, будто бы потребитель достаточно рационален, чтобы холодным расчетом упорядочить у себя в голове собственные кривые безразличия. Более того, он должен быть свободен от влияния «внешних сил» в виде маркетинговой рекламы, советов своих друзей из ближайшего подъезда и тому подобное. Как показывает практика (исследования в рамках поведенческой экономики), реальный потребитель обладает весьма скудной рациональностью ввиду ограниченной пропускной способности головного мозга, на который значительно воздействует тот самый «внешний фактор».

Более того, ординалистская теория полезности попадает в опасный логический круг. Исходя из теории спроса и предложения, объем спроса определяется ценой, которая установлена на данный товар, поскольку колебание товарной цены может (за исключением случаев неэластичного спроса) изменить объем спроса. В то же время, сама товарная цена определяется объемом спроса, поскольку продавец должен проанализировать рынок на предмет того, сколько денег ему готовы предложить за данный товар в данный момент времени. Иначе говоря, спрос определяется ценой, а цена определяется спросом. Подобное теоретическое построение взаимобуславливает саму себя и является бесполезным для адекватного моделирования. В реальной практике данное противоречие разрешается тем, что продавцы действуют методом научного тыка, выбрасывая на прилавок некоторую товарную массу и отслеживая спрос по объемам продаж. Если учесть, что спрос может быть подвержен изменениям чуть ли не каждый день, то подобные итерации приходится со временем повторять снова и снова. На этом этапе теоретические построения ординалистов дают большие сбои, поскольку их математические модели не учитывают и не могут учесть подобное явление. Возникает закономерный вопрос: «Почему же ею все еще пользуются?»

Ну хотя бы потому, что для микроэкономического моделирования и анализа рынка на данном уровне не было придумано ничего лучше. От умозрительных построений Австрийской Школы экономический мейнстрим продолжает плеваться, в то время как трудовая теория стоимости, например, не учитывает краткосрочной рыночной динамики, а также, в силу некоторых спорных моментов, не пользуется спросом у большинства экономистов. Впрочем, это уже совсем другая история…

А что же там с теорией экономических кризисов? Что ж, в Австрийской теории деловых циклов есть свои нюансы.

Ранее мы уже описали причину кризисов по мнению АЭШ: Это искусственное занижение процентной ставки из-за кредитной экспансии ЦБ или его аналога. Возникает вопрос: относительно чего занижена эта самая ставка? Ведь занижение — ставки понятие не абсолютное, но относительное. Должна существовать некая «настоящая» ставка процента, относительно которой будет занижена процентная ставка.

Такая ставка процента действительно «существует», только она называется равновесной (ну или рыночной и даже естественной) ставкой процента. Впервые ввёл в оборот данный термин шведский экономист Кнут Викселль, чьи работы на русском языке найти крайне проблематично, а потому обратимся английскому переводу его работ:

The causative factor is the current rate of interest on loans as compared with what I shall be calling the natural rate of interest on capital. This natural rate is roughly the same thing as the real interest of actual business. A more accurate, though rather abstract, criterion is obtained by thinking of it as the rate which would be determined by supply and demand if real capital were lent in kind without the intervention of money.

This is necessarily the same as the rate of interest which would be determined by supply and demand if no use were made of money and all lending were effected in the form of real capital goods. It comes to much the same thing to describe it as the current value of the natural rate of interest on capital.

Если переводить с русского языка на простой, то это означает, что Викселль определяет естественную ставку процента как нечто, что возможно ТОЛЬКО в бартерной экономике (кредитование в форме реальных благ) без использования денег, причем с одним единственным товаром. Например, я могу отдать 10 единиц пшеницы своему соседу под определенный процент сейчас, чтобы спустя некоторое время получить 12 единиц пшеницы. Подобные допущения носят весьма нереалистичный характер, которые могут работать разве что для первобытных обществ, но никак не для развитых экономик современности. Кроме того, спрос и предложение подвержены постоянным изменениям, что означает и постоянные изменения естественной ставки процента. В таких условиях эту самую естественную ставку просто невозможно будет адекватно измерить, ведь она становится некоторой неуловимой сущностью. Обратим внимание и на Фридриха Хайека в сборнике Prices and production and other works на стр.215:

This equilibrium rate, as I prefer to call it, he christens the natural rate of interest. In a money economy, the actual or money rate of interest may differ from the equilibrium or natural rate, because the demand for and the supply of capital do not meet in their natural form but in the form of money, the quantity of which available for capital purposes may be arbitrarily changed by the banks.

Позднее, между Фридрихом Хайеком и левокейнсианским экономистом Пьером Сраффой состоялись дебаты на эту тему, где Сраффа выдвинул против концепции Хайека ряд возражений:

Дело в том, что высчитать некую общую равновесную ставку возможно только при полном равновесии, в смысле гомогенности капитала. Это означает, что во всех отраслях экономики должны быть равные издержки производства, равная длина производственного цикла и т.д., что в реальной экономике просто невозможно. Более того, равновесная ставка возможна только в экономике, которая полностью статична, по той причине, что расширение и сжатие предложения в тех или иных отраслях экономики приведет к ценовым колебаниям, а значит и к колебанию равновесной ставки, ведь условному заемщику придется отдавать не только оговоренный процент по кредитам, но также и разницу между ценой «сегодняшней» и ценой «будущей», например, через два года. Исходя из этого, Сраффа делает вывод, что в реальной экономике не существует одной равновесной ставки, но их существует великое множество для каждого товара. Обмен мнениями Хайека и Сраффы по этому вопросу в конечном итоге привел к следующему:

I think it would be truer to say that, in this situation, there would be no single rate which, applied to all commodities, would satisfy the conditions of equilibrium rates, but there might, at any moment, be as many ‘natural’ rates of interest as there are commodities, all of which would be equilibrium rates; — Hayek, F. A. von, 1932. “Money and Capital: A Reply,” Economic Journal 42 (June): 237-249

Тем самым Хайек признает возражения Сраффы о том, что единственной равновесной ставки процента существовать не может, их будет великое множество для каждого отдельного товара, да и то, при условии равновесия спроса и предложения. Ответ Сраффы не заставил себя ждать:

Dr. Hayek now acknowledges the multiplicity of the ‘natural’ rates, but he has nothing more to say on this specific point than that they ‘all would be equilibrium rates’. The only meaning (if it be a meaning) I can attach to this is that his maxim of policy now requires that the money rate should be equal to all these divergent natural rates — Sraffa, P. 1932 “A Rejoinder,” Economic Journal 42 (June): 249-251

Что из этого следует? Это значит, что мы не можем убедительно сказать, занижена ли или завышена денежная ставка процента относительно рыночной, просто потому что этих натуральных ставок существует великое множество, а также они подвержены постоянным изменениям по мере развития экономики, что и показал Пьеро Сраффа. Но довольно теории. Что там с эмпирикой?

Знаменитый американский экономист Милтон Фридман в свое время провел эмпирическое исследование, где проанализировал денежно-кредитную историю США и создал так называемую «колебательную модель» экономических циклов. Давайте посмотрим на эту самую модель и сравним её с Австрийской.

Итак, если верить модели АЭШ, наша экономика должна выглядеть так, как на картинке слева. Кредитная экспансия и рост «неправильных инвестиций» делает фактический ВВП выше потенциального (что само по себе уже странно), который рано или поздно приведет к экономическому краху, который выразится через падение фактического ВВП. Судя по исследованиям Фридмана, ближе к истине является «колебательная модель» (справа), которая показывает, что по мере экономического развития фактический ВВП приближается к потенциальному или равняется ему, но экономические кризисы приводят к падению фактического ВВП. Тем самым, если верить Фридману, в реальной практике ситуация обстоит таким образом, что фактический ВВП постоянно пытается приблизиться к потенциальному, не доходя до него.

К тому же, если мы проследим за процентной ставкой все в тех же США, то увидим интересную вещь:

Вопреки тому, что, согласно АЭШ, ставка процента снижается ввиду кредитной экспансии, а затем постепенно растет в период кризиса, на данных графиках видно, что перед кризисами (1929, 2000, 2008) процентная ставка наоборот росла, падая уже в кризисный период. Впрочем, всегда можно заявить, мол, данная ставка была ниже естественной равновесной ставки процента, что и привело к экономическому спаду.

Проследим общую логику: Если происходит очередной кризис, это значит (уже постфактум), что ЦБ искусственно занизил естественную ставку процента. При этом сама ставка процента не может быть определена, измерена или зафиксирована иным образом. По сути, тем самым АЭШ снова объявляет экономическую жизнь общества «черным ящиком», которую невозможно объективно познать (на примере естественной ставки в том числе), а потому, на всякий случай, лучше не трогать, поскольку это приводит к экономическому кризису. Очень удобная позиция, не правда ли?

Австрийская Школа: Критика марксизма Часть I. Насколько обоснована марксистская критика?

Самое время детально разобрать выпады товарища Де Сото (именно Де Сото, а не Бём-Баверка, которого он пересказал весьма своеобразно), еще раз озвучив их здесь:

Во-первых, не все экономические блага являются продуктом труда. Природные ресурсы редки и полезны для достижения людских целей, а потому представляют собой экономические блага, хотя не являются плодом труда. Более того, два блага, воплощающих равное количество труда, несомненно, могут иметь разную рыночную цену, если различаются необходимые для их производства периоды времени.

Трудовая теория стоимости заключается в том, что любое экономическое благо (нечто, что имеет стоимость) становится таковым лишь в том случае, если к этому самому благу применяется человеческий труд. Или, как написано у Маркса:

Итак, величина стоимости данной потребительной стоимости определяется лишь количеством труда, или количеством рабочего времени, общественно необходимого для её изготовления 9). Каждый отдельный товар в данном случае имеет значение лишь как средний экземпляр своего рода 10). Поэтому товары, в которых содержатся равные количества труда, или которые могут быть изготовлены в течение одного и того же рабочего времени, имеют одинаковую величину стоимости. Стоимость одного товара относится к стоимости каждого другого товара, как рабочее время, необходимое для производства первого, к рабочему времени, необходимому для производства второго. «Как стоимости, все товары суть лишь определённые количества застывшего рабочего времени» 11).

Таким образом, хотя природные ресурсы не являются плодом труда сами по себе, человек «даёт» им стоимость ввиду того, что совершает трудозатраты на добычу этих самых ресурсов, а также их дальнейшую транспортировку и обработку. Более того(sic!), в марксизме количество труда измеряется в рабочем времени, а это значит, что не может быть «воплощения равного количества труда» и «различия для их производства периодов времени», поскольку два этих пункта противоречат друг другу.

Вот следующий аргумент, выдвинутый Де Сото:

Во-вторых, ценность благ субъективна, потому что, как мы уже объяснили, ценность — это всего лишь оценка, формируемая действующим человеком и проецируемая им на средства, оцениваемые им по их важности для достижения определенной цели. Таким образом, блага, заключающие в себе большое количество труда, на рынке могут стоить очень мало или вовсе ничего, если действующий субъект позднее поймет, что они бесполезны для достижения любой цели.

Как мы описывали выше, субъективная оценка ценности блага не поддается адекватной формализации, более того, фразой «ценность — это всего лишь оценка», автор впадает в тавтологию. Здесь Де Сото просто подменяет подход к теории стоимости Маркса австрийской теорией. Получается нечто в духе спора двух людей, которые увидели в одной и той же кляксе Роршаха два разных образа и спорят о том, кто же из них увидел правильную картинку. Увы, так это не работает. Если обратиться к аксиоматике трудовой теории стоимости, то мы вспомним, что стоимость товара не равна товарной цене, ведь стоимость служит силой тяготения товарной цены, которая в силу рыночной конъюнктуры колеблется вокруг стоимости. Не будем забывать и про то, что, по трудовой теории стоимости, не всякая деятельность будет иметь стоимость. Вложенный труд также должен иметь и полезность для потребителя. Таким образом(sic!), трудовая теория стоимости не отрицает факта спроса на цену товара, а потому и нет противоречия в том, что «блага, заключающие в себе большое количество труда, на рынке могут стоить очень мало или вовсе ничего», поскольку трудовая теория стоимости рассматривает именно общественно-необходимые затраты труда, то есть усредненное время производства всех товаров, где каждый отдельный товар будет иметь цену, так или иначе, выше или ниже стоимости, в исключительных случаях совпадая с ней на короткий промежуток времени.

Переходим к следующему тезису:

В-третьих, сторонники трудовой теории ценности виновны в неразрешимом противоречии и в совершении ошибки, порождающей порочный круг умозаключений: идея, согласно которой, с одной стороны, труд определяет ценность экономических благ, а с другой — ценность труда определяется ценностью экономических благ, необходимых для его воспроизводства и поддержания производительная способности рабочего, представляет собой пример порочного круга, потому что остается неясным, что именно определяет ценность.

Здесь автор неверно понимает трудовую теорию стоимости, поскольку ценность труда определяется не «ценностью экономических благ…», а средними трудозатратами в единицах рабочего времени:

При капитализме О. н. т. образуется в результате внутриотраслевой конкурентной борьбы на основе действия закона рыночной стоимости. Затраты О. н. т. составляют содержание общественной стоимости единицы товара и характеризуют её величину. Они измеряются затратами труда общественно-средней рабочей силы, которая «... употребляет на производство данного товара лишь необходимое в среднем или общественно необходимое рабочее время»(Маркс К., см. Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 23, с. 47).

Ну, что тут еще сказать? Логическое противоречие отсутствует, но «существует» у автора по причине незнания матчасти.

Благо, последний тезис Де Сото действительно примерно верен аргументации Бём-Баверка:

И, в-четвертых, Бём-Баверку ясно, что сторонники теории эксплуатации не имеют никакого представления о законе временного предпочтения и соответственно о концепции, согласно которой при прочих равных настоящие блага всегда ценятся дороже будущих. Эта ошибка заставляет их настаивать на том, чтобы рабочие получали больше, чем они действительно произвели, потому что приверженцы этой теории доказывают, что денежная оплата труда рабочего должна быть равна всей стоимости произведенной продукции, полный цикл производства которой требует периодов времени разной продолжительности. Здесь есть только две возможности: рабочие могут решить, что будут ждать окончания полного производственного цикла и станут в итоге полными собственниками конечной продукции (как в кооперативах), либо они останутся на положении наемных работников и тогда получат авансом текущую стоимость конечной продукции (ее конечную стоимость, дисконтированную по ставке процента). Но требовать, чтобы рабочие сейчас получали полную стоимость продукции, производство которой будет окончено только в некоем отдаленном будущем, очевидным образом несправедливо, поскольку тогда рабочие будут получать больше, чем они в действительности произвели.

Также здесь:

Однако время, как и «ожидание» капиталиста не могут сами по себе быть источником ценности, как не может быть источником созревания плодов дерева наше сидение под ним. В лучшем случае это может рассматриваться как условие, но отнюдь не как причина. Признать, что источником всех форм дохода, в том числе и процента, является неоплаченный труд рабочих, как это сделал Маркс, Бем-Баверк не может и потому предлагает довольно оригинальное решение проблемы. Согласно его логике, «труд является благом будущего», так как он создает продукт по истечении определенного времени. Следовательно, рабочий, в теории Бем-Баверка, предстает владельцем «будущего блага», а предприниматель, нанявший рабочего, дает ему «настоящее благо» в форме заработной платы. Таков процесс обмена благами между рабочими и предпринимателями. Блага, созданные трудом по истечении времени, из-за более низкой оценки будущих благ по сравнению с настоящим, по ценности превысят размер выплаченного вознаграждения за труд. Это превышение и составит процент или прибыль. По мнению Бем-Баверка, добровольный характер обмена отражает равноценность и справедливость отношений работодателя и рабочего.

Как видим, у Бем-Баверка весь капитал представлен в виде средств существования, авансируемых рабочим и рынок капиталов он рассматривает как рынок авансов, на котором сегодняшний доход обменивается на будущий. Ставка же процента выражает условия, на которых индивидам доступны эти альтернативы. Таким образом, норма процента определяется при обмене труда на предметы потребления. Рабочие недооценивают будущее, так как не могут долго ждать плодов своего труда, и потому результаты чистой производительности капитала присваивается его собственником.

Если говорить по-простому, то с этой точки зрения капиталист оплачивает рабочим их труд в полной мере уже сейчас, поскольку (вспоминая теорию кредита Австрийской Школы) он отказывается от настоящего блага в этот самый момент (выплачивая рабочему зарплату) ради блага будущего (прибыль, после реализации продукции на рынке). Таким образом, акцент вновь смещается с производства и рассматривается с точки зрения потребления. Что ж, если автор строк выше позволяет себе апеллировать внеэкономическими понятиями «справедливости», то почему не можем и мы? Дело в том, что в реальной жизни сила переговорных сторон «рабочий-работодатель», как правило, различная и склоняется не в пользу рабочего. Можем ли мы точно сказать, что рабочий получает плату за свой труд ниже стоимости только лишь по той причине, что он недооценивает стоимость будущего блага, а не по причине состояния дел на рынке труда, по причине давления работодателя, по причине невозможности сменить место работы в силу каких-либо обстоятельств? Увы, но подобные случаи, когда заработная плата работника может быть продиктована чисто экономическими интересами противоположной стороны (работодателя), нередки. Можем ли мы считать это справедливыми отношениями работодателя и рабочего? Пусть на этот вопрос читатель ответит для себя сам.

Кстати, а откуда Де Сото взял, будто бы марксисты требуют полную оплату стоимости товара для рабочего?.. Прибавочная стоимость требуется для накопления, инвестирования, поддержания «социалки» и тому подобных вещей, а значит, она будет изыматься из труда рабочих даже при социализме (см. Критику Готской программы, где Маркс критикует концепцию «неурезанного трудового дохода).

Если выражение “трудовой доход” мы возьмем сначала в смысле продукта труда, то коллективный трудовой доход окажется совокупным общественным продуктом.

Из него надо теперь вычесть:

Во-первых, то, что требуется для возмещения потребленных средств производства.

Во-вторых, добавочную часть для расширения производства.

В-третьих, резервный или страховой фонд для страхования от несчастных случаев, стихийных бедствий и так далее.

Эти вычеты из “неурезанного трудового дохода” — экономическая необходимость, и их размеры должны быть определены на основе наличных средств и сил, отчасти на основе теории вероятности, но они никоим образом не поддаются вычислению на основе справедливости.

Вопрос лишь в том, в чьих интересах будет перераспределяться прибавочная стоимость (будут ли эти накопления использованы в интересах рабочего класса или в интересах капиталистов).

В этом коротеньком абзаце хотелось бы выразить шейминг товарищу Де Сото, который весьма своевольно трактует Бём-Баверка, поскольку в оригинальных произведениях Бём-Баверка, посвященных критике марксизма, не было найдено практически ничего похожего на выдвинутые товарищем Де Сото аргументы. Так работать с первоисточником могут только…не самые честные люди. А теперь вернемся к теме.

Давайте же обратимся к одной из книжек Бём-Баверка как к первоисточнику, а именно — к труду «К завершению марксистской системы» и посмотрим, что же действительно писал Бём-Баверк, заодно затронув выведенное им противоречие между первым и третьим томом капитала.

В различных местах третьего тома Маркс утверждает относительно закона стоимости, что он «управляет движением цен», и доказательство этого его господства он видит в том, что при прочих равных условиях с уменьшением рабочего времени, необходимого для производства товаров, цены падают, с увеличением же его — цены также увеличиваются065 .

Однако этот вывод основан на ошибочной мысли, которая столь явна, что удивляешься, как Маркс мог ее допустить. Тот факт, что при прочих равных условиях в зависимости от величины затраченного труда цены поднимаются и падают, определенно указывает лишь на то, что труд является одним из условий, определяющих цену. Он доказывает, следовательно, то, с чем все согласны и что не является специфическим взглядом Маркса. Это также доказывали и этому учили классики и «вульгарные экономисты». Но своим законом стоимости Маркс утверждает гораздо больше, он утверждает, что затраченный труд является тем единственным обстоятельством, которое управляет меновыми отношениями товаров (отвлекаясь от случайных временных колебаний спроса и предложения). Сказать, что этот закон управляет движением цен, можно было бы только тогда, когда (длительное) изменение цен не могло бы быть результатом и не могло бы вызываться никакой иной причиной, помимо изменения в величине рабочего времени. Но этого Маркс не утверждает и не может утверждать, ибо, согласно его же учению, цена должна изменяться и тогда, когда, например, затрата труда остается неизмененной, но вследствие сокращения производственного процесса и тому подобных обстоятельств органический состав капитала изменяется. Таким образом, наряду с рассмотренным положением без дальнейшего можно выставить в качестве вполне правильного и иное положение: цены поднимаются и падают там, где, при прочих равных условиях, увеличивается или уменьшается продолжительность затраты капитала. Но подобно тому, как при помощи последнего положения нельзя доказать, что продолжительность затраты капитала является единственным условием, управляющим меновыми отношениями, столь же мало в том обстоятельстве, что изменения в количестве затраченного труда оставляют в общем след в движении цен, нельзя видеть подтверждения предлагаемого закона, что только один труд управляет меновыми отношениями.

Как уже было сказано, силой тяготения для товарных цен являются трудозатраты, но сами цены могут колебаться в силу тех или иных обстоятельств на рынке. Поэтому, было бы слишком сильным заявлением сказать, что Маркс «отвлекался от случайных временных колебаний спроса и предложения». Скорее, просто не уделял этому столь много внимания…

С другой стороны, сам Бём-Баверк не удосужился показать таких примеров, где снижение трудозатрат привело бы к увеличению цены или наоборот, чтобы подтвердить свой тезис о том, что труд является лишь одним из условий ценовых колебаний. К тому же, эти «другие условия», как например в приведенном Бём-Баверком «согласно его же учению, цена должна изменяться и тогда, когда, например, затрата труда остается неизмененной, но вследствие сокращения производственного процесса», тоже могут быть определены с позиций трудовой теории стоимости, поскольку сокращение производственного процесса, так или иначе, связано с сокращением трудозатрат.

Обратимся к еще одному примечательному отрывку, который, как ни странно, почти справедлив:

«В чем вообще задача “закона стоимости”? Не в чем ином, как в объяснении наблюдаемых в действительности меновых отношений благ. Мы желаем знать, почему в процессе обмена, например, сюртук стоит столько же, сколько 20 аршин полотна, 10 фунтов чая, столько же, сколько 1/2 тонны железа, и т.д. Сам Маркс точно так же понимал задачу закона стоимости. Речь может идти, конечно, только о меновом отношении различных отдельных товаров между собой. Но как только товары рассматриваются как одно целое и цены этих товаров суммируются, то по необходимости и преднамеренно отвлекаются от отношений, существующих внутри этой совокупности. Ведь внутри этой совокупности эти относительные различия цен компенсируются в их сумме. На сколько, например, чай ценится выше железа, на столько же железо ценится ниже чая и vice versa064 . Во всяком случае, это не ответ на наш вопрос: нас интересует меновое отношение благ в народном хозяйстве, а нам указывают на сумму цен, которой они достигают все вместе; это все равно, как если бы на вопрос, на сколько минут или секунд победитель на скачках затратил меньше времени, чтобы пробежать ристалище, по сравнению с его соперником, нам бы ответили: все соревнователи в целом затратили 25 минут 13 секунд».

«Дело представляется следующим образом. По вопросу о проблеме стоимости марксисты прежде всего отвечают своим законом стоимости, что товары обмениваются в отношении овеществленного в них труда, далее, прямо или путем намеков, они отрекаются от этого ответа по отношению к обмену отдельных товаров, т.е. как раз для той области, по отношению к которой этот вопрос вообще только и имеет смысл, и сохраняют свой ответ во всей его чистоте для всего национального продукта в целом, — следовательно, для области, где этот вопрос, как лишенный смысла, совершенно не может быть даже поставлен. В качестве ответа на вопрос проблемы стоимости «закон стоимости», как это признано, находится в противоречии с фактами, там же, где его нельзя обвинить в несостоятельности, закон этот не может служить ответом на вопрос, требующий решения, в лучшем случае мог бы служить ответом на какой-либо иной вопрос».

Здесь Бём-Баверк вполне резонно говорит о том, что трудовая теория стоимости Маркса не в состоянии учесть стоимость отдельных товаров, но забывает о важном дополнении. Дело в том, что ни одна экономическая теория (например, теория предельной полезности) не в состоянии учесть стоимость каждого отдельного товара в каждом отдельно взятом месте и в каждом отдельно взятом промежутке времени. Увы, экономическое моделирование еще не достигло подобных высот (и вряд ли когда-либо достигнет в обозримом будущем). Это значит, что предъявлять трудовой теории стоимости критику подобного рода неуместно, коль скоро этим страдает и теория предельной полезности, будь то кардиналистская или ординалистская её трактовка, которая не может дать необходимый результат по причине невозможности замеров входящих переменных.

Наконец, перейдем к основной части критики Бём-Баверка, а именно противоречию между первым и третьим томом «Капитала» Карла Маркса. Чтобы прояснить проблему еще более четко, давайте разберем её на примере:

Допустим, есть выпуск угля и зерна. На килограмм угля идёт 1 час труда и 10 единиц труда, вложенного в основной капитал. А в кило зерна 10 единиц живого труда и 1 единица материального капитала. Следовательно, стоимость зерна и угля равны. Допустим, 11 долларов. Для удобства представим, что рабочие трудятся бесплатно и весь живой труд идёт в прибавочную стоимость капиталиста.

Таким образом, в угле 10 долларов капитала зарабатывают капиталисту 1 доллар прибыли долларов, а в зерне - 1 доллар капитала зарабатывает 10.

Выравнивание нормы прибыли произойдет, если предположить, что в зерновой отрасли лишь один доллар идёт в прибавочную стоимость, а 9 долларов на зарплату. Но тогда получается, что в отрасли с меньшим органическим строением капитала должна быть выше зарплата, что неверно фактически.

Таким образом, если у нас в одинаковой цене заключается разная доля основного капитала, то и прибыль при прочих равных тоже будет различной. Выровнять её можно за счет зарплаты, но тогда в менее капиталоемкой отрасли будет выходить повышенная заработная плата, а это не работает в реальной жизни и также противоречит выравниванию нормы прибыли. Следовательно, противоречие действительно имеет место быть, а значит, мы должны выбрать что-то одно: Либо мы берем за основу, что товары обмениваются по заложенному в них труду, но тогда у нас не будет выравнивания нормы прибыли, либо наличие выравнивания нормы прибыли противоречит закону стоимости.

Эта тема заняла умы экономистов почти на столетие (последние исследования в этой области датируются началом XXI века). В экономическую литературу эта проблема вошла как «проблема трансформации[из закона стоимости в цену производства]», которая, по причине своей детальности, заслуживает отдельной статьи, посвященной критике трудовой теории стоимости.

Австрийская Школа: Критика марксизма Часть II. Обоснованность калькуляционного аргумента.

Что ж, самое время перейти к детальному рассмотрению калькуляционного аргумента более критически. Как уже было сказано ранее, калькуляционный аргумент базируется на теории рассеянного знания, которая подразумевает собой распределенную экономическую информацию в головах экономических субъектов и которая неуловимо, но конкретно и практично проявляет себя в сфере взаимодействия этих самых субъектов в процессе общественной жизни.

Здесь стоит, прежде всего, обратить внимание на то, о чем мы уже говорили выше, критикуя методологию Австрийской Школы. Под рассеянными знаниями понимается всё и одновременно ничего, а поэтому данное явление стоило бы конкретизировать. Например, еще раз поднять те проблемы, которые могут возникнуть в плановом хозяйстве в связи с тем, что свободный рынок, как наиболее оптимальная система функционирования рассеянных знаний, будет уничтожена.

Рассуждая пока что с чисто практической стороны вопроса добычи и обработки информации, мы обратимся к вот этой работе, критикующей ряд положений Фридриха Хайека:

Австрийские оппоненты социализма почему-то считают, что социалистическое планирование должно проводиться одним человеком. Мизес (Mises, 1949) называет его «директором». Хайек продолжает эту метафору, уверяя, что «данные, от которых отправляется экономический расчет, никогда не бывают, с точки зрения всего общества, даны какому-то отдельному уму». Как тогда, спрашивает он, можно предполагать, что один ум способен улучшить совместный результат размышлений миллионов (как это достигается рынком)? Определенно только страдающий манией величия или ослепленный научным высокомерием может предлагать такие идеи. Конечно же, ни у одного отдельного человека не хватит силы ума понять все взаимопереплетения экономики, но когда же социалисты утверждали такую глупость? Даже самые ярые поклонники культа личности не считали, что Сталин сочиняет пятилетние планы в одиночку. Социалисты предлагают замену рыночной обработки информации обработкой экономической информации в планирующей организации. В прошлом планирование проводилось разделением умственного труда между большим количеством людей. В будущем обработка информации скорее всего будет выполняться в основном вычислительными машинами.

Ни в том, ни в другом случае – и тут вновь вступает в игру субъективизм Хайека – информация не концентрируется в одном уме. В первом случае она определенно не находится в уме одного работника, и даже не в умах коллектива работников. Она хранится главным образом в их записях, формах, бухгалтерских книгах и т.д. Они и составляют необходимые средства управления. С самых древних храмовых цивилизаций Шумера и Нила развитие экономического управления зависело от развития средств расчетов и записи. Человеческий разум участвует в нем как первоначальный источник информации, а затем как обработчик записанной информации. С помощью процедур расчетов строки символов считываются и после преобразований записываются назад. Символы – будь это арабские цифры, зарубки на палочках или веревочные узлы – представляют физические количества товаров; их преобразования моделируют действительные или возможные перемещения этих товаров. Ставя вопрос в терминах концентрации всей информации в одном уме, Хайек возвращается ко временам, которые существовали до наступления цивилизации, абстрагируясь от реальных процессов, которые делают возможными любые формы управления. Если же он возражает, что ни одна система управления не может, вероятно, иметь мощность обработки информации, необходимой для этой задачи, то на это можно ответить, что информационные технологии совершили переворот, резко увеличив количество информации, которой можно управлять.

Здесь авторы приведенных строк говорят о том, что принципиальный (как в общем-то и реальный) сбор информации в каком-либо месте вполне возможен. Строго говоря, сами капиталистические корпорации занимаются этим делом уже сейчас при помощи различных нейросетей, рекламных ботов и тому подобным вещам (тыкайте, не стесняйтесь), аккумулируя полученную информацию в своем локальном планирующем органе. Аналогичным образом условный «Госплан» в плановой экономике может через описанную авторами схему собирать экономические данные для претворения в жизнь своей экономической политики. В ранней советской экономике весьма полезную роль в качестве сбора информации «снизу» в виде полезных инноваций и трудовых практик играло социалистическое соревнование, которое, по сути, стремилось стимулировать людей внедрять полезные на производстве практики, затем распространяя их на всю экономику. В позднем СССР, равно как и в ряде других социалистических стран, возникали проекты типа ОГАС (который так и не был реализован), АСПР (который был реализован, но буксовал уже ввиду сложившийся хозяйственной системы, тем не менее, технически совершенствуя работу плановых органов), Киберсин (который имел свои технические проблемы в виду допотопного оборудования, но продемонстрировавший возможность эффективной экономической координации в кризисные условия) и тому подобное. Из более современных проектов (в рамках уже крупных корпораций) мы можем вспомнить ERP-систему, канбан и вышеупомянутые методы сбора информации от клиентов для более эффективной реализации произведенной продукции. Таким образом, чисто технической невозможности сбора экономической информации в наш век цифровых технологий скорее не существует, коль скоро подобные системы для эффективного управления экономическими ресурсами, анализа спроса и сбора необходимых данных активно используются и продолжают развиваться уже в наше время. Это снимает претензии Фридриха Хайека к технической стороне вопроса. Но что же насчет чисто теоретической возможности экономического расчета?..

Дело в том, что «австрийцы» под рассеянным знанием, как уже было сказано, понимают одновременно всё и ничего. Это означает, что ответом на аргумент в пользу технической возможности обработки данных будет нечто вроде «Ни одной системе не удастся собрать таких данных, которые были бы необходимы для адекватной экономической политики». Если поинтересоваться тем, что именно понимается под необходимой экономической информацией, то конкретики вы вряд ли дождетесь. Если подразумевать под рассеянными знаниями вообще всю информацию в голове человека, то, разумеется, мы не сможем собрать всех данных, вплоть до частоты прогулок конкретного человека в парке по субботам в течении года (хотя, если сильно захотим, то сможем и это, в чем был уверен товарищ Шумпетер даже в первой половине двадцатого века), но неужели незнание данной информации помешает нам составить экономический план? Именно об этом мы и говорили в самом начале, когда критиковали концепцию рассеянных знаний за её неконкретность и умозрительность. Иными словами, важность рассеянных знаний для экономического расчета и экономической политики должна быть доказана, равно как и должны быть доказаны эти самые рассеянные знания, кстати.

Если же говорить о ценообразовании в социалистической экономике на примере СССР, то здесь стоит остановиться более подробно. Как известно, советская экономика за всю историю своего существования показала себя с разных сторон, от быстрого роста в первой половине существования СССР, до застоя конца 60-ых годов, что и привело, в конечном итоге, к смене экономической политики в виде рыночных реформ в эпоху «перестройки». Эффективность экономической политики можно расценивать следующим образом: Если экономическая политика достигает поставленных людьми целей, то такая политика может считаться эффективной. С этой точки зрения, советская экономическая политика раннего СССР может считаться эффективной, которая, в силу некоторых причин, эффективной быть перестала. Сам факт того, что СССР достиг значительных экономических успехов, говорит не в пользу аргумента Хайека о том, что социалистическая экономика будет всегда идти на ощупь (ну или Советскому Союзу очень сильно везло удачно идти вслепую на протяжении десятилетий), путем необоснованного целеполагания. Нужно понимать, что целеполагание действительно может быть необоснованным, но этому, так или иначе, подвержены любые планирующие организации хоть в государственном, хоть в частном секторе. Кроме того, сознательная манипуляция фиксированными ценами со стороны Госплана это не баг, а фича. Как известно, в целях своеобразного протекционизма, советские цены радикально отличались от мировых для стимуляции ряда отраслей промышленности что также является аспектом ведения экономической политики.

И все-таки с ценообразованием в позднем СССР имелись определенные проблемы. Дело в том, что в советской хозяйственной системе не сложилось достаточного эффективного «автоматического» механизма, который мог бы контролировать деятельность предприятий и даже целых министерств в вопросе рационального распределения ресурсов. Подобная проблема имела место быть в течение практически всей советской истории, но весьма искусно затушевывалась в сталинскую эпоху через механизмы ценовых прессов, систем двух прейскурантов и тому подобных мер. Ключевая особенность подобных механизмов в том, что в «последней инстанции» они имели в своей основе именно административные методы, которые работали до тех пор, пока существовали те безумные условия, при которых могла функционировать сложившаяся система. В позднем Союзе проблему экономического целеполагания и распределения ресурсов пытались решать как через совнархозы, так и через косыгинские реформы, но получилось, как мы видим, так себе. Значит ли это, что калькуляционный аргумент вполне справедлив?..

Не совсем. Сама по себе апелляция аргумента к ценообразованию имеет изначальную предпосылку о том, что экономический расчет должен идти именно в рыночных ценах. Получается удобная для «австрийцев» тавтология, что без рыночных цен социалистическая экономика не может вести расчет в рыночных ценах. Разумеется, социалистическая экономика не обязана брать за основу рыночные цены, и может создавать иную систему ценообразования для решения государственных задач, чему пример прикрепленная ссылка. Поэтому вопрос стоит не в том, как считать без рыночных цен, но в том, как поддерживать систему социалистического ценообразования в интересах сбалансированного развития экономики (и кто и каким образом будет эти интересы определять, конечно же).

Пространство Интернет пестрит проектами социалистических экономик, где авторы пытаются оригинально разрешить те проблемы, с которыми столкнулась в свое время экономика советская. К сожалению, практически все эти проекты остаются благими пожеланиями на уровне «застольных тостов» вроде вот этой статьи. Разумеется мы тоже можем пойти по такому пути и обрисовать несколько теоретических концепций социалистического общества, опираясь хоть на рецепты Владимира Ленина о принципах построения диктатуры пролетариата, хоть на более продвинутые и новомодные идеи «гибридной демократии», хоть на размышлизмы и заметки широко известного в узких кругах Алексея Сафронова, а можем и вовсе выдать вам технократическую утопию с применением продвинутых цифровых технологий для экономического планирования и демократического голосования. Однако, проектировать политический, социальный и экономический строй государства будущего дело может и необходимое, но неблагодарное. Вопрос как всегда стоит в теоретической проверке на прочность и практической реализации заявленных идей.

Подведем итоги раздела:

1) Концепция рассеянных знаний нуждается в доказательстве, равно как и нуждается в доказательстве факт того, что без этих самых знаний социалистическая экономика не сможет вести рациональное планирование. Таким образом, калькуляционный аргумент считаем нерелевантным.

2) Компьютерные технологии помогали собирать и обрабатывать информацию еще при существовании социалистических государств. С современной степенью развитости цифровых технологий и их обкатке в реальной экономике они сослужат хорошую службу гипотетическому социалистическому проекту в будущем.

3) Политический вопрос экономического планирования в социалистическом государстве все еще открыт.

Послесловие

Так, наш цикл из двух статей, посвященный Австрийской Экономической Школе, подошел к концу. Хотелось бы верить, что картина получилась достаточно исчерпывающей и читатель преисполнился в своем познании окружающего мира немножко больше. Что же можно сказать по итогу?

Австрийская Экономическая Школа — это не «буржуазная наука, направленная против диктатуры пролетариата», а вполне себе обыкновенное (пусть ныне и маргинальное) направление экономической мысли. Аксиоматика и последующие выводы из этой аксиоматики выглядят стройно и непротиворечиво, а потому не стоит удивляться тому факту, что данное направление сумело обрести себе сторонников не только среди обычных людей, но и среди личностей с, прости господи, высшим образованием. Разумеется, итоговый вердикт в отношении АЭШ читатель вынесет для себя сам, а автору лишь остается скромно вставить ИМХО.

Австрийская Школа, при своей непротиворечивости и некоторой привлекательности для стороннего человека, на практике представляет из себя слабо обоснованную аргументацию в пользу сохранения естественного порядка вещей. Австрийская Школа объявляет экономическую и социальную сторону жизни общества «черным ящиком», который невозможно проанализировать, крайне нежелательно трогать, а поэтому лучше придерживаться сложившегося «спонтанного порядка». Австрийская Школа выступает за отмену государственного регулирования рыночной экономики, тем самым пытаясь искусственно тянуть общество на целое столетие назад, в эпоху социальной нестабильности, которая и привела к идее государственного вмешательства в экономику. Австрийская Школа это классовый враг пролетариата экономическая опора нынешнего либертарианского движения как в России, так и за рубежом.