Театр – это ирреальная реальность: интервью с главным художником Театра на Бронной Ларисой Ломакиной

Главный художник театра. Что это такое?

Это — работа. Интересно или неинтересно, наверное, зависит от театра и от художника: что он должен делать, какие у него задачи и цели. Когда я стала главным художником Театра на Бронной, в здании началась реконструкция. Я не занималась строительством, это не мой проект, но мне нужно было скорректировать его, сделать разумным, убедить себя и руководство в правильности изменений. Важно было понять, возможны ли они, какая театральная технология используется, стоит ли её делать более современной? Честно говоря, я всегда хотела заниматься только своими спектаклями. Да, я — эгоистичный человек. Меня интересуют только мои постановки. Я прихожу в театр смотреть чужие спектакли, как зритель. У меня нет ощущения конкуренции или зависти. Мне честно любопытно смотреть чужие постановки, особенно если что-то поражает моё воображение — свет, звук, актёры, костюмы или спецэффекты. Всё, что связано с театром, вызывает у меня любопытство.

А не просыпается ли внутри художник, который говорит: «Вот здесь надо было сделать так, а вот здесь я бы сделала иначе»?

Нет. Вот если бы это была единственная возможность поставить спектакль, например, «Дядя Ваня», и вдруг этот шанс достался не мне — ой, как ужасно! А поскольку всё не так, я очень спокойно констатирую: мне нравится или не нравится, что-то придумано плоско или ловко, просто понимаю, что спектакль — дурной. Я не злостная критиканка, но спектаклей, которые мне действительно понравились настолько, чтобы я о них вспоминала долгие годы, меньше, чем пальцев на двух руках. Иногда бывает, что в спектакле не удалась работа с пространством или костюмы кажутся не очень уместными, но тем не менее — спектакль чем-то хорош. Некоторые постановки бывают очень сложные, другие — вполне простые, буквально элементарные. И с точки зрения сценографии их невозможно сравнить друг с другом. Основная задача спектакля – соединить все составные части гармонично.

С Константином Богомоловым вы сотрудничаете много лет. Часто приходится подстраиваться и искать компромиссы?

Все талантливые люди — сложные. Это нормально, потому что талант предполагает своеобразное восприятие материала, разные взгляды и подходы. Потенциал молодого режиссёра, с которым я познакомилась, был колоссальный. Олег Павлович Табаков спрашивал меня: «Почему ты с ним работаешь?» Я отвечала, что он самый талантливый из тех, с кем я работала, а его идеи — это что-то невероятное. Олег Павлович тоже в этом убедился. )) По поводу взаимопонимания — есть взгляды, объединяющие нас: что такое театрально и не театрально, звучание текста, пространство. Иногда решение находим быстро, иногда — нет. Бывали случаи, когда идея казалась идеальной, но потом появлялись сомнения, рождавшие новые решения. Со временем я научилась получать удовольствие от того, что Константин создаёт не просто спектакль, а живой, сложный процесс — от поиска актёров, ансамблей, параллельных линий до работы с текстом. Он прекрасно умеет объединять разновременные элементы, создавая уникальную реальность. И при этом, если он пишет текст - в репетиционном зале растут как принятые, так и отвергнутые идеи — всё прожитое и пережитое. Моя задача — дать ему как можно больше пространственных возможностей, чтобы он мог экспериментировать, придумывать и реализовывать идеи. Пространство — это как ребёнок: он может родиться крупным или маленьким, хорошеньким или необычным, и важно, чтобы у него было место для роста. Обычно в театре нет возможности дать сценографическое решение, принятое во время репетиций. А это очень важно. Мы стремимся к этому, т.к. сценография, пространство, текст и режиссура неразрывно связаны. Перестроиться из репетиционного зала на большую сцену бывает сложно.

Насколько важен литературный первоисточник в таком формате работы?

Очень важен. Константину нравится одна литература, мне — другая. В некоторых моментах у нас бывают разногласия. Но есть зона общего понимания. И есть безусловное доверие к таланту Константина как драматурга и режиссера. Например, мы очень необычно репетировали спектакль в Театре Наций «Гаргантюа и Пантагрюэль». Это была махина текста, я не знала, что из этого получится. Я просто слушала куски текста и не понимала их композицию. Мы придумали пространство, и оба были довольны решением. Казалось, всё, что он репетирует и читает, отлично вписывается в него. Константин сложил структуру спектакля. Для меня это было похоже на стол, заваленный карточками, — и вдруг всё сложилось за считанные дни.

Ваши совместные спектакли часто вызывают полярные реакции у зрителей: кто-то восхищается и принимает такие правила игры, а кто-то, даже не видя постановку, сразу её резко критикует. Как быть с этим?

Понятно, что любому творческому человеку хочется нравиться и быть понятым. Мне нравится, что Константин, невероятно образованный и тонкий человек, продолжает оставаться немножко подростком. Подросток — сложное существо, которое способно на невероятные поступки. Подростковая искра, провокация, злость всегда присутствуют в его творчестве. Очень сложно создавать спектакль о счастье; спектакли, про пороки и сложные события, которые вызывают у нас нервозность, удивление, злость, — это всегда интересно. Мы хотим что-то менять, и для этого нужны острые грани, провокации. В каждый спектакль закладывается множество культурных кодов разного уровня. Когда я вижу, что спектакль может иметь гораздо больше слоёв — я получаю от этого удовольствие.

В чём идея использования камер и видеосъёмки онлайн?

Впервые это появилось, если я не ошибаюсь, в спектакле «Идеальный муж». Там была не только съёмка онлайн, использовался и записанный контент. Декорации были устроены как сверхлофт, где могла разворачиваться любая ситуация, а конструкция могла восприниматься как симультанная, плюс стеклянный бокс, который ездил в зависимости от трактовки места действия. В этом смысле операторская работа и проекции — мощный инструмент. Также очень интересно было применять титры: «Это лес», «Это квартира» и т. д. Такая игра воображения очень бодрит зрителя, используя его ассоциации. Вообще, Константин – мастер титров. Без видеотехники сложно представить современный театр, это новый инструмент. Нужно подчеркнуть эмоциональное состояние артиста, а если ты сидишь в 12-м ряду, увидеть и почувствовать это сложно. Камеры позволяют не только донести эмоции, но и стать частью спектакля. Всё это — не просто модные штучки, а необходимость. Зрители любят театр именно за ощущение живого взаимодействия, за возможность ощутить непредсказуемость. В кино же всё можно остановить в любой момент, и это — другой уровень восприятия. В театре всё по-другому, и эта разница делает его особенным.

А как художнику, вам это помогает или порой всё-таки вызывает сопротивление?

Иногда не хочется использовать видео. Но бывают ситуации, когда оно необходимо, и мы обсуждаем это как неотъемлемую часть спектакля. Например, в «Бесах» мы специально ждали выхода iPhone 12 Pro с определённой оптикой, чтобы камеры могли быть внутри сцены. Мы хотели, чтобы зритель видел персонажей очень близко и с другого ракурса. Это даёт возможность крупно увидеть эмоции, реакции, стать очевидцем. Это помогает лучше понять спектакль. Например, в «Трёх сёстрах» построен специальный стеклянный домик из разноцветных трубочек, где стоят две камеры, расположенные друг напротив друга. Это идея Константина, которая полностью меняет восприятие: артисты на сцене не обращаются в зал, будто зала вообще нет. Камеры показывают их в фас, а зритель в зале видит их только в профиль. Это создаёт эффект живого диалога. Мне очень нравится это решение — оно красиво и функционально.

У тебя есть любимые спектакли? Такие, что по-настоящему близки сердцу?

Сейчас я понимаю, что все спектакли, которые я могла бы назвать любимыми, — в прошлом. Не потому, что я не люблю нынешние. Просто мне очень жаль, что некоторые спектакли закрыли и их больше нет. Например, «Гаргантюа и Пантагрюэль». Наверное, любимый спектакль — это как родившийся ребёнок. Сейчас я с горестью вспоминаю о закрытом «Борисе Годунове», об «Идеальном муже», конечно, о питерском «Лире».

Болезненно переживаете закрытие своих спектаклей?

Не могу так сказать — скорее, я злая и с хорошей памятью. Да, спектакль закрыли, и я думаю: «Ну, сделаем ещё 33». В этом нет ничего страшного. Но я буду помнить (смеётся).

«Новая оптимистическая» при переносе со сцены МХТ им. А. Чехова на Бронную как-то изменилась в техническом плане?

Сцена нашего театра меньше минимум в полтора раза. Кроме того, устройство зала и аудитория — совсем другие. Можно было бы взять кусочек декорации, но даже его не получится взять — он будет выглядеть очень странно. Поэтому, если переносить спектакль, нужно делать новую декорацию — и мы её сделали.

Значит, это действительно премьера — спектакль получит полностью другое оформление?

Да, с точки зрения оформления — почти 100% новая постановка. Но я знаю, что Константин репетировал и постоянно что-то менял. У него каждый день шли репетиции. Мы не просто взяли и перенесли спектакль: мы его переосмыслили, оставили костюмы и добавили новые элементы.

Костюмами вы тоже занимаетесь или есть помощник, который реализует ваше видение?

У меня есть ассистентка, замечательный человек и художник Анна Барбакару. Мне с ней очень приятно работать, это настоящее удовольствие. Мы союзники, соратники. Костюмами я заниматься не люблю — это, скорее, необходимость. Мне больше нравится создавать декорации, придумывать их, наблюдать, как они реализуются и создают атмосферу. Это настоящее удовольствие. А костюмы — часть общего видения, и важно, чтобы они помогали персонажам раскрыться, были частью спектакля. Я знаю своих артистов, их физику, слабые и сильные стороны. И делаю костюмы именно для персонажей, а не для конкретных артистов. Это важно, потому что костюм — это часть образа. И если артисты это чувствуют, они могут очень круто сыграть. Тогда мой костюм помогает им.

Что самое сложное в работе главного художника театра?

Успеть всё сделать в срок, оставить ту самую «вилку» времени, когда можешь реализовать свои идеи. И главное — почувствовать интонацию спектакля. Из неё рождается пространство, которое нужно сдать в производство. Только ты почувствовал вкус, а уже нужно бросать всё и судорожно делать. А такие судорожные движения иногда приводят к катастрофам. Всё-таки технические решения — это очень деликатная сфера, и необдуманность иногда пугает. Создаётся ощущение невызревшего продукта. Но, слава Богу, как правило, в итоге успеваю.

Театр Ларисы Ломакиной — какой это театр?

Он очень разный. Спектакли, которые я делаю, не все связаны с этим театром, например, балеты или современные танцы. Это совсем другое пространство. Но в целом я считаю, что театр — это создание определённой реальности, которая, хоть и ирреалистична, должна стать убедительной для зрителя. Каким способом — зависит от идеи спектакля. Важно, чтобы эта театральная реальность ощущалась как настоящая, хотя бы на время.