«Научная инфляция» на примере одной диссертации о гражданской войне

Нынешний кризис науки охватывает все её отрасли, не исключая науку истории.¹ Авторитет учёного зачастую определяется «репутацией» в научной корпорации, потому что… некому оценить его работу. Отдельные историки в своих узких сферах получают монополию на знание вследствие следующих факторов:

1. Низкого финансирования (а значит и числа специалистов);

2. Низких продаж специализированной литературы (а значит и её тиражей);

3. Сложностей с доступом к архивным документам (а иногда и в специализированные библиотеки).

Эти общемировые проблемы дополняет специфика бывших союзных республик:

4. В региональных вузах часто нет полновесных научных школ по нужным направлениям (лекции по советскому периоду вынужден читать медиевист). В СССР столичные вузы систематически готовили преподавателей для региональных, в то время как сейчас уход всего одного специалиста почти невосполним. На оставшихся ложится непомерная нагрузка, подрывающая научную деятельность.

А стало быть, если в чью-то монографию вкрались ошибки, зачастую единственный вариант их выявить — проводить собственное исследование…

Такой монополизм ведёт к явлению «научной инфляции» — это снижение в научных работах собственно научного вклада, увеличение доли компиляторства и отвлечённых «историософских» рассуждений. В общем, снижение качества умственного труда. Речь не о росте числа «мусорных статей», а о снижении качества вообще, затрагивающего и монографии, и другие виды работ. Это специфическая проблема развития историографии на современном этапе (для бывших союзных республик — после 1991 года, но, конечно, это явление возникло раньше — в капиталистических странах).² Крайними представителями этой проблемы являются публицисты А. Б. Широкорад (пишущий книги строго на материалах из другой историографии) и В. В. Шигин (последний особенно опасен, потому что ему «по знакомству» могут дать почитать документы из ведомственных архивов). Более распространён средний случай, когда люди с «корочкой» просто небрежно пишут, см. работы С. С. Войтикова (достаточно сказать, что по мнению этого «историка» покушение на В. И. Ленина организовали не эсеры, а… большевики).

Качество нынешних диссертаций зависит исключительно от требовательности к ним «научного сообщества», а она зачастую притуплена. Не последнюю роль в этом играет монополия на знание, ведь вполне оценить научный вклад работы может только специалист из этой же сферы — а ввиду их отсутствия на первый план выходит не содержание работ, а формальные признаки, призванные «поставить на конвейер» оценку научных трудов.

Усугубляет это проблема организационного плана: бюджетной организации нужно выполнять государственное задание, чтобы не сокращали финансирование (зачастую «подушевое») — то есть «завалить» соискателя на защите теперь практически противопоказано. Неизбежным следствием становится формализм.

Особенно трудны в таких условиях историографические исследования — работы в этой области должны не пересказывать литературу, а выявлять в ней тенденции и закономерности. Формализм же превращает такие диссертации в рефераты.

Версия статьи в Teletype

Версия статьи в Google документах

Содержание

О диссертации
Защита
_ Выступление соискателя
_ Вопросы членов диссовета
_ Зачитывание отзывов на диссер и автореферат
_ Отзывы официальных оппонентов
_ Открытая дискуссия
Заключение
Примечания

О диссертации

Предмет нашего рассмотрения — диссертация на соискание учёной степени кандидата исторических наук Черноножкина Александра Васильевича по теме «Периодизация гражданской войны в советской историографии (1920-е – начало 1990-х гг.)», Омский государственный университет (ОмГУ) им. Достоевского. Защищена 19.12.2025. Объявление о защите, текст диссертации, автореферата, отзывов, протокол заседания и заключение диссертационного совета — на сайте ОмГПУ: https://omgpu.ru/dissertations/14287. Защита кандидатской диссертации транслировалась. Запись: https://vkvideo.ru/video-233841324_456239031.

Почему она?

ОмГУ — крупный региональный университет, который можно принять за типичный пример.

К докторским диссертациям требования всё же остаются высокими (для допуска к защите нужно опубликовать монографии, т. е. книги в издательстве), поэтому «научная инфляция» заметнее именно на примере кандидатской.

Наконец, тема диссертации — историография, а в этой отрасли «научная инфляция» обнаруживается в наиболее «чистом» виде.

К тому же сам автор доволен проделанной работой:

«В рамках научного исследования я работал в различных архивах и осознал, что данная деятельность многогранна, а путь к учёной степени тернист и требует (не менее, чем в случае с творчеством) больших усилий - ничего никогда не даётся просто так. Мне пришлось изучать архивные материалы, экспонаты в Музее Вооружённых сил Российской Федерации в Москве, а также обобщать и систематизировать новый материал на базе местных архивов и сбора советской историографии».

(«В нём уживаются учёный и поэт. Интервью с Александром Черноножкиным»: https://omskzdes.ru/vstrechisavtorom/92174.html)

Учёная степень означает не только личное усердие автора, но и то, что его кандидатская диссертация должна соответствовать критериям, изложенным в Постановлении Правительства РФ от 24.09.2013 N 842 (ред. от 16.10.2024) "О порядке присуждения ученых степеней": https://legalacts.ru/doc/postanovlenie-pravitelstva-rf-ot-24092013-n-842/

В нём, в частности, изложены задачи кандидатской: «Диссертация на соискание ученой степени кандидата наук должна быть научно-квалификационной работой, в которой содержится решение научной задачи, имеющей значение для развития соответствующей отрасли знаний, либо изложены новые научно обоснованные технические, технологические или иные решения и разработки, имеющие существенное значение для развития страны».

Следовательно, необходимо ответить на два вопроса: к какой отрасли знаний относится диссертация и какая в ней решается научная задача.

И уже здесь начинаются сложности.

Заявленные цели работы автор излагает в разделе «цели исследования»: «выявить содержание разнообразных подходов к периодизации Гражданской войны в России в советской исторической науке». И он разбивает её на ряд задач, первая и вторая из которых — выявление «правительственного нарратива», а оставшиеся сводятся к пересказу шесть раз на другой лад одного и того же пункта «выявить периодизацию»:

«− выявить особенности начального периода изучения Гражданской войны советским научным сообществом;

− определить концепции, которые сформировались в 1920-е – середине 1930-х гг. в научном сообществе;

− обосновать влияние Великой Отечественной войны на формирование нарративов о событиях Гражданской войны;

− установить влияние «оттепели» на осмысление советскими историками Гражданской войны;

− определить периодизацию Гражданской войны в работах позднесоветских исследователей;

− выявить влияние локальных событий Гражданской войны на определение её хронологических рамок». (С. 28–29)

Между тем, с нашей точки зрения (и как мы увидим на защите — не только нашей) в тексте хотя бы должно быть раскрыто понятие периодизации исторических событий (авторское понимание этого понятия), значение периодизации как инструмента научного исследования и, наконец, прослежено, как в работах советских учёных разных периодов изменялись методологические подходы к периодизации гражданской войны. Простого перечисления существовавших вариантов периодизации (несмотря на его необходимость) — недостаточно. Перечисление не отвечает на главный вопрос историографического исследования: какие за различными схемами периодизации стоят методологические предпосылки и чем определялось их изменение, то есть как развивались научные представления.

Основная часть текста не только подтвердила наши опасения — значительный объём диссертации оказался пересказом положений советской историографии даже не о периодизации, а о событиях гражданской войны, что ставит под вопрос её соответствие теме.

Реферативный характер работы становится ещё очевиднее по манере выражения во фрагментах, которые автор явно выдирал из других советских книг с мясом. Не сумев самостоятельно отметить недостатки работы В. Ф. Владимировой 1927 года, автор решил содрать советскую критику:

«Недостатком работы можно считать то, что в ней практически не указана роль меньшевиков, которые вместе с эсерами сыграли большую роль в создании на территории Сибири контрреволюционной «демократии». Кроме того, в работе, охватывающий период мая – ноября 1918 года, не отражена роль борьбы рабочих Поволжья, Урала и Сибири». (С. 105)

А в другом месте демократия у автора оказалась уже без кавычек, так ещё и из контрреволюционной превратилась в «революционно-демократическую альтернативу»:

«В 1988 году была опубликована работа А.Г. Кавтарадзе «Военные специалисты на службе Республики Советов», в которой автор поднял проблему хронологических рамок антибольшевистского движения 1917-1920 гг. как единого этапа формирования революционно-демократической альтернативы советской власти, опровергнув прямолинейный тезис о формировании Добровольческой Армии исключительно на основе помещиков и капиталистов». (С. 169)

Что всё же касается темы периодизации, то во всём тексте только называются различные даты начала и конца гражданской войны, иногда упоминается деление на этапы, между тем все эти отметки в календаре находятся в полном отрыве от авторских рассуждений о различных внешних влияниях на историографию: так последствия культа личности Сталина упоминаются 19 раз (а сам Сталин 46 раз), но почти ни разу — в связи с периодизацией. Разговор ведётся о чём угодно: о соотношении роли внутренней контрреволюции и интервенции, о спорах про важность тех или иных фронтов, о сокрытии роли репрессированных командармов — только бы не про периодизацию. Например:

«Также примерно в это время переиздаётся работа Ф.Е. Огородникова, посвящённая Пермской катастрофе зимой 1918/1919 гг., которая, по мнению автора, не повлияла на ход Уфимской операции, предшествовавшей началу «переломной фазы» военных действий на Восточном фронте в марте 1919 года. В результате, само событие не нашло негативной оценки в данном труде, так как Ф.Е. Огородников, по понятным причинам, высоко оценил роль личности И.В. Сталина в командовании Пермским участком фронта. Таким образом, автор явно преувеличил значение локального события для хода военных действий весной 1919 года». (С. 140)

Наконец, можно отметить, что в работе на 256 страниц включая приложения и титульный лист, «Введение» занимает целых 55 страниц и содержит подробный пересказ положений трудов ряда учёных, которые затем вновь пересказываются уже в основной части.

В работе нет структурированных выводов ни по принципам периодизации в советской историографии, ни хотя бы с окончательным перечислением разных периодизаций.

В автореферате автор указал то, как он видит теоретическое и практическое применение своей работы:

«Теоретическая значимость диссертационного исследования заключается в возможности применения его материалов при подготовке обобщающих трудов, учебных пособий и монографий, посвящённых историографии и истории Гражданской войны в России.

Практическая значимость диссертации состоит в том, что материалы исследования могут быть использованы в преподавании учебных дисциплин «История России», «Новейшая история Европы и Америки», «Новейшая история южных и западных славян», «История исторической науки», «Новая политическая история России» в образовательных организациях общего, среднего и высшего образования».

(Черноножкин А. В. Периодизация гражданской войны в советской историографии (1920-е – начало 1990-х гг.): автореф. дис. ... канд. ист. наук. С. 12)

Между тем все эти недостатки ставят под сомнение любую возможность применения этой работы для составления трудов или учебных пособий. Полное отсутствие структуры изложения, кроме хронологической, мешает использовать диссертацию как выпуск реферативного журнала и знакомиться с позициями других работ, не говоря уже о том, что не позволяет вычленить из текста авторскую концепцию развития периодизации в советской историографии (если она вообще существует). В связи с этим если кто-то захочет использовать работу Черноножкина для составления учебного пособия, то выводы о методологических основах периодизации гражданской войны ему придётся делать полностью самостоятельно.

Почти единственным моментом, похожим на анализ методологических основ периодизации, является предположение Черноножкина о связи между тем, как учёный определяет дату начала гражданской войны (осень 1917 г. или весну 1918 г.), и тем, как он определяет её ключевые силы (внутренняя контрреволюция или иностранная интервенция). Однако это положение является тривиальным, и выдавать это за «научное достижение» не следует.

При этом эти и другие методологические недостатки (в первую очередь — сложности с тем, чтобы определиться, должна ли защищаться эта диссертация по направлению «отечественной истории», либо всё же по «историографии и методологии науки») были очевидны ещё на этапе обсуждения предварительных результатов работы А. В. Черноножкина на кафедре — тем не менее, диссертация не была отбракована на раннем этапе, и, наконец, итоговый вариант текста прошёл всё предварительные фильтры (и предзащиту, если была) и был представлен к защите.

Нам можно возразить, что в диссертационном совете «поумнее вас люди сидят», ведь несмотря на всё сказанное выше, А. В. Черноножкин защитил эту диссертацию и получил степень кандидата исторических наук. И раз так, значит, большинство наших претензий как минимум преувеличено? Отнюдь — и парадоксальным образом это вскроется на заседании диссертационного совета, где учёные специалисты подтвердят наши наблюдения и выдвинут ряд других замечаний. Но несмотря на всё большинство голосов будет «за»!

К оглавлению.

Защита

Выступление соискателя

Согласно автореферату, на защиту выносится пять положений. Если кратко изложить их, опустив детали, то:

1. одним из существенных направлений историографии гражданской войны была её периодизация…

2. в 1920-е советские историки писали периодизацию в соответствии с господствующей на тот момент среди советских историков концепции…

3. культ личности Сталина открыл новые направления исследований «по сталинским местам» (Царицын и т.д.);

4. советская литература 50-х – 80-х являлась многогранной… А ещё не акцентировалась на национальном факторе…

5. в начале 90-х годов российские историки сделали попытку переосмысления советской историографии…

…то мы удивимся вопиющей тривиальности этих положений, в частности первого, второго и четвёртого. Интерес представляет, пожалуй, только третье — но разочарование ждёт даже здесь, ведь это вынесенное на защиту положение в самой диссертации не было разработано никак и на защите в итоге не обсуждалось.

Выступление соискателя начинается на 12:05. После «здравствий» членам комиссии соискатель объявляет актуальность:

«Актуальность темы исследования обусловлена современной борьбой интерпретаций событий гражданской войны, в которой задействованы государственные, общественные и научные участники и их производные в лице концепций и нарративов. На государственном и общественном уровне актуальность проблем гражданской войны носит цикличный характер, и общественная, политическая мысль пока далеки от консенсусной модели понимания гражданской войны. Борьба политических и общественных интерпретаций её событий приводит к необходимости обращения к научным исследованиям, стремящимся к более строгому, системному и логичному их изучению, и научной и историографической рефлексии предшествующего опыта взаимодействия государственной и научной интерпретаций событий гражданской войны в советской историографии. Кроме того, в настоящее время изучение периодизации гражданской войны продолжает быть актуальным, поскольку российское государство и общество пытаются найти правильный социально-политический путь развития России и при этом не прийти к гражданскому противостоянию. В связи с чем не теряет своей актуальности изучение проблемного вопроса об определении периодизации гражданской войны в России». (12:21–13:34)

Влияние культа личности Сталина на историографию в докладе соискателя была раскрыта только в самых общих чертах:

«Так называемый большой сталинский стиль стал характерен не только для политической системы, но и для исторических исследований, прежде всего по истории созданий, формирования партии, советского государства, революции и гражданской войны». (14:41–14:55)

В чём же проявлялся «большой сталинский стиль» (термин, кстати, характеризующий вовсе не политическую систему, а… архитектуру) в историографии — осталось неясно не только из доклада, но и из текста диссертации.

Далее идёт перечисление некоторых деятелей советской историографии гражданской войны (причём принцип выбора от нас ускользает — так И. И. Минц не упомянут в докладе, хотя фигурирует в диссертации вдвое чаще, чем упомянутый С. Ф. Найда), «задач» диссертации, хронологических рамок.

Но ключевой фразой доклада невольно стал момент из раздела методологии:

«Методологическую основу исследования составляет гранд-нарратив, цель которого состоит в предложении объяснений сложных явлений. Данный термин используется для всеобъемлющего повествования или истории, в контексте которой есть возможность для объяснения или интерпретации исторических или социальных событий». (20:52–21:14)

«Научная новизна исследования состоит в том, что периодизация Гражданской войны в советской историографии 1920-х – начала 1990-х гг., представлена как сложный, многокомпонентный процесс. Было исследовано становление развития советской историографии, вопрос определения хронологических рамок Гражданской войны, включающие деятельность организационных структур, их эволюцию, формирование критериев в периодизации вооруженного противостояния, оформление предметной области научного изучения Гражданской войны, складывание политического гранд-нарратива исследований, его влияние на трансформацию содержания научных идей по истории Гражданской войны. Проведено системное исследование советской историографии в социокультурном и политико-идеологическом контексте развития науки и общества и о Гражданской войне в сочетании с рядом проблемных вопросов отечественной историографии». (23:48–24:45)

Среди привычных «историко-типологических» и «историко-генетических» методов, которые уже стали общим местом (независимо от того, используются ли они на самом деле), термин «гранд-нарратив» торчит как гвоздь. Неудивительно, что по окончании доклада про это был один из вопросов.

Соискатель вынужден был закончить доклад на 28:30, скороговоркой проговорив выводы (те самые «положения, выносимые на защиту»), то есть текст не был рассчитан по времени. Отметим также, что письменная речь в докладе была плохо адаптирована под устную, из-за чего на слух смысловые блоки слипаются в комок.

К оглавлению.

Вопросы членов диссовета

На 28:40 оба официальных оппонента (А. Ю. Суслов и Д. И. Петин) сказали, что вопросов по докладу у них нет.

Первый вопрос на 28:55 задаёт член диссовета В. Г. Пузиков, спрашивает о значении истпартов в исследовании гражданской войны и как истпарты использовались историками.

Ответ: истпарты — это места сосредоточения источников, которые активно использовались весь советский период даже после закрытия истпартов. «Впоследствии деятельность истпарта была свёрнута в связи с укреплением культа личности Сталина». (30:15–30:21)

Второй вопрос его на 32:10: как Перестройка повлияла на осмысление рамок гражданской войны.

Ответ: в подготовленном во второй половине 80-х гг. плане многотомника по гражданской войне было предложено продлить верхнюю хронологическую рамку гражданской войны до 1923 года, то есть якутского похода Пепеляева, но не успели, так как СССР кончился. Это всё.

Третий вопрос на 33:10: «Какая на ваш взгляд периодизация гражданской войны ближе к истине?» (33:15–33:21)

Ответ: 1918–1920 годы, так как соискатель ограничивает гражданскую войну фронтовым этапом, когда были планирование операций, фронты, командование, а партизанское движение уже выходит за эти рамки.

Наконец, заседание переходит к вопросам по существу.

Первый вопрос от В. П. Корзун на 34:12:

«Периодизация — это рутинная процедура, которую проделывают практически все историки, или это познавательная, гносеологическая процедура? Как вы к этому относитесь, что для вас является сутью периодизации? Какова гносеологическая направленность этого процесса?». (34:15–34:43)

Ответ:

«В рамках гносеологической направленности для меня это всё-таки в большей степени широкоохватный исследовательский интерес, особенно когда речь идёт о внутреннем вооружённом противостоянии». (34:47–35:02)

То есть его спросили влияет ли периодизация какого-то исторического периода на научное познание, а он ответил почему ему интересна тема гражданской войны.

Реакция на такой стэндап была очень тактичной:

«Ну, спорное, конечно, утверждение, дискуссионная проблема». (35:03–35:09)

От неё же второй вопрос:

«Вы в своём автореферате говорите очень кратко, буквально одним предложением о меняющейся исторической науке, в которой периодизация выступает у вас как бы главной проблемой становления исторической науки в СССР. Этот тезис меня очень смутил, и в связи с этим такой длительный период, да, который вы рассматриваете, историографического процесса — а как изменения методологически в исторической науке оказывают влияние на подходы к гражданской войне и вообще к периодизации? Можем ли мы ограничиться, так сказать, только сменой политических ориентиров, ну и, как вы говорите, обращением к многофакторности? С точки зрения методологии». (35:20–36:25)

Ответ: автор говорит, что в своём автореферате он накосячил и вообще не это имел в виду, а в тексте диссертации всё сказано иначе. Ну и: «нет, мы не можем ограничиться одними политическими ориентирами».

«Эта смена методологии как раз произошла в начале 1930-х гг., если посмотреть, это уже связано с переосмыслением Покровского, в частности Анна Михайловна Панкратова, она тогда фактически официально предложила формационный подход, тогда как Покровский и помимо него Лев Натанович Крицман, они предлагали свою точку зрения на периодизацию. Андрей Бубнов, он тоже предлагаю свою точку зрения периодизации, это был социально-экономический критерий, и у них, в принципе они основывались на прежних, на старых подходах». (36:37–37:22)

Из текста диссертации ясно, что соискатель отождествляет теорию общественно-экономических формаций с классовым подходом³, то есть рассмотрением гражданской войны через призму борьбы классов (С. 47–48). При этом в тексте утверждается одновременно, что А. М. Панкратова придерживалась классового подхода и рассматривала гражданскую войну как конфликт политических сил из-за отношения «к формам собственности» (С. 48, 148), и что Панкратова противостояла устоявшимся концепциям (С. 16, 149). Если за классовый подход была Панкратова, то за что был Покровский? Согласно тексту диссертации, он был… за классовый подход (С. 77–78). Выходит, что «формационный подход» был заменён «формационным подходом». А противоречия позиций учёных, упомянутые в тексте, главным образом конкретно-исторические: например, вопрос о переломной точке войны — в мае или же в августе 1918 г. (С. 79). Следовательно, исходя из авторского же текста, предложенная диссертантом типология методологических подходов является надуманной.

Таким образом, ни соискатель не владеет материалом собственной диссертации, ни сам материал не может избежать внутренних несостыковок.

И на 37:20 председатель диссовета М. К. Чуркин вмешивается с дополнительным вопросом:

«Почему. Что происходило в научном сообществе такого, что определяло разные уровни резистентности историков к… формулированию периодизации?». (37:20–37:38)

Возможно, что суть вопроса М. К. Чуркина ускользает от нас: мы поняли эту «резистентность» как способность противостоять навязыванию точки зрения.

Ответ соискателя:

«Происходило в первую очередь становление новой парадигмы, а впоследствии уже после смерти Сталина происходило в принципе переосмысление прежних концептов, ну и соответственно также в 50-е 70-е годы наметились новые социологические подходы, связанные отчасти с заимствованием понятия нарратива Жана Лиотара, который в 1979 году ввёл данное понятие, и в отечественной практике такая точка зрения была. Например, была монография Клопова, посвящённая Владимиру Ильичу Ленину». (37:43–38:27)

Про смену концепций уже было сказано, а вот Жан Лиотар появляется впервые — причём в принципе впервые, так как в тексте доклада такой философ отсутствует. Его влияние на советские подходы к периодизации гражданской войны ни в каком виде рассмотрено не было.

Новый вопрос снова задаёт В. П. Корзун, и вопрос очень простой:

«Сводится ли проблема периодизации к началу и окончанию гражданской войны, или есть какая-то внутренняя структура историографического процесса и соответственно меняющихся критериев?» (38:33–38:55)

Ответ:

«Нет, она не сводится только к внешним, конечно, рамкам. Внутри историки, тот же самый Сергей Гусев, например, писал, что гражданская война продолжается, это было в 1921 году. Меньшевик Майский впервые в 1923 году написал фразу во введении в своей работе, что объективно историки смогут создать периодизацию со всеми её этапами и осмыслить гражданскую войну со всеми её выделениями на этапы — через 50 лет». (39:00–39:37)

Его спросили, имеет ли значение факт деления гражданской войны на этапы, а не только дата её начала и конца. Соискатель же подумал, что «внутренняя структура» — это то, как историки-современники периодизировали гражданскую войну когда она ещё шла. Однако соискателю повезло — процитировав Майского, который отдельно подчеркнул важность деления на этапы, А. В. Черноножкин косвенно ответил на вопрос, хотя и не понял его содержания, судя по ответу.

Следующий вопрос В. П. Корзун:

«У вас на первый план в методологическом разделе поставлено создание гранд-нарратива. Мне не очень понятно: речь идёт об историографических источниках, о создании гранд-нарратива — безусловно, это очень важный термин и важная конструкция — но какова методологическая роль этого понятия в определении периодизации?» (39:47–40:21)

Итак, вопрос: что такое гранд-нарратив? Какова роль этого понятия в определении периодизации?

Ответ:

«Стоит остановиться на том, что такое нарратив. В принципе, нарратив — это повествования о множестве событий, представленное читателю в виде последовательности слов и образов. В данном случае я акцент делаю на научном нарративе в контексте того, что учёные, именно опираясь на политический нарратив, могли сделать. Ну помимо этого конечно существовало ещё одно ответвление, это художественное — ответвления это, эта та же «Жизнь Клима Самгина», «Мир хижинам, война дворцам» и многие другие не научные работы выходили в последствие, но речь идёт здесь именно о научной составляющей задачи здесь, в рамках методологии поставлена задача проследить именно научную составляющую. В последующем я обратил бы внимание, в последующих своих исследованиях я обращу обязательно внимание на другие аспекты, связанные с нарративом». (40:24–41:27)

Понятно, что такое художественный нарратив (последовательность событий, представленная в виде слов и образов). А что такое политический нарратив?

Наконец, что такое гранд-нарратив? Какова роль этого понятия в определении периодизации?

Следующий вопрос. На 41:33 В. П. Корзун говорит, что её смутила классификация источников: черновики и конспекты учёных и политических деятелей определены как отдельная группа источников, хотя это типичная историография.

Ответ: соискатель выделил этот материал потому что он не был опубликован, поэтому они находятся в одной группе с «уникальными архивными материалами».

Последний вопрос от В. П. Корзун с 43:50: документы истпарта широко были оценены даже в эмигрантской литературе, указала на цитируемость за рубежом «Красного архива», и тем более у нас оценка «этого процесса» (роли истпартов) «содержатся в работах выдающихся русских историков». Между тем у соискателя почему-то написано, что роль истпартов получила отражение будто бы только в монографии Шермана в 1964 году, а до этого роль истпартов в развитии историографии никто не отмечал. (43:50–45:10)

Ответ: про то, как деятельность истпарта рассматривалась в эмигрантской литературе, у него есть отдельная статья. А на вторую половину вопроса не ответил.

На сцену выходит вредный оппонент. И тут нам придётся перейти к защите соискателя, хотя и ненадолго.

Вопрос на 45:53 задаёт Ю. А. Сорокин:

«Я хочу задать вам вопросы, может, немножко некорректные, о том, чего нет в вашей диссертации. И хочу получить объяснение, почему этого нет. Вначале в развитие идеи Валентины Павловны. Вот вы вводите в тему своей диссертации понятие «советская историография». Это значит, что всю эмигрантскую литературу вы не рассматриваете, да? Объясните, почему. Это же единый процесс, в котором участвовали две стороны, ну странно одну сторону брать, а другую нет». (45:53–46:38)

Ю. А. Сорокин назвал свой вопрос некорректным, потому что понимает, что фактически требует изменить предмет исследования — но он считает это оправданным, потому что этот предмет, по его мысли, будет лучше соответствовать задачам изучения объекта. Но с нашей точки зрения Сорокин в корне ошибается, потому что грубо отождествляет участие красных и белых в гражданской войне с историографическим процессом о ней: развитие советской историографии не испытывало на себе влияния белоэмигрантской литературы за пределами заимствования источников. (В то же время белые историки, как уже отмечала В. П. Корзун, были вынуждены использовать публикации журнала «Красный архив».) А обмена методологическими концепциями вовсе не могло быть, так как эмигрантские концепции, закономерно, были строго антибольшевистскими. То есть называть советскую и эмигрантскую историографии единым процессом просто нельзя.

Ответ соискателя: «Разделение на эмигрантскую и советскую историографию не ново». Ссылается на В. И. Голдина, который пишет о разделении на советскую, эмигрантскую-антибольшевистскую и современную российскую. «Эмигрантскую я не взял в силу её противоречивости, поскольку советская историография является завершённым процессом, а эмигрантскую ещё до сих пор осмысливают исследователи». (46:44–47:42)

Следующий вопрос:

«Говоря о руководителях советского государства вы говорите о трудах Ленина и Сталина. И ставите точку. Почему?» (47:47–48:00)

Действительно логичный вопрос. Был бы, ведь это неверно. Соискатель отвечает:

«Я обращаю внимание в третьей голове на некоторые труды, у меня упоминается также в диссертации протокол XXV Съезда ЦК КПСС⁴, где я тезисы Брежнева, Леонида Ильича Брежнева также использую». (48:05–48:24)

И казалось бы, вопрос закрыт. Но хотя Сорокину сказали, что эмигрантов не рассматривают, он не унимается:

«Я вообще-то про Льва Давидовича Троцкого, главковерха. Где Сталин, а где Троцкий в годы гражданской войны?» (48:24–48:32)

Ответ убил:

«По поводу Льва Давыдовича Троцкого. Здесь я задумывал его использовать, действительно, вы правы. Но опять же в силу того, что вынужден был в силу ограниченности объёма диссертации остановиться именно на официальной советской позиции, то Троцкий нами был отнесён скорее в последствии к деятелям антибольшевистского движения — его сначала выслали в Алма-Ату, а потом он и вовсе покинул Советский Союз». (48:33–49:10)

И в целом это грамотный ответ, несмотря на смешинку в формулировке. Правда, хотим заметить, что не должен человек, у которого «Введение» занимает 55 страниц, жаловаться на то, что в диссертацию что-то «не вместилось».

Последний вопрос Ю. А. Сорокина на 49:20:

«Работа называется «периодизация гражданской войны», но если мы обратимся, скажем, к задачам, которые вы декларируете, то периодизация уходит куда-то совсем-совсем далеко, и на первый план выходят проблемы гражданской войны. Чем вы объясните такую подмену понятий?» (49:20–49:45)

Ответ:

«В данном случае одно другое не может подменять, потому что периодизация гражданской войны и сама гражданская война это неразрывно связанные аспекты научного исследования, и я пытался осмыслить её по канону советскому как один из пяти аспектов, и неизбежно вынужден был затрагивать другие аспекты в задачах. Без них нельзя». (49:46–50:20)

То есть рассмотрение фактических событий гражданской войны имеет прямое касательство к тому, как её периодизировать, что логично. Однако в реальности прицел работы действительно сбит, что мы уже рассматривали.

Следующий вопрос от А. А. Штырбула: какая соискателю попадалась крайняя обоснованная дата окончания войны. (51:00–51:30)

Ответ: «Воспоминания командующих 7-й армии», 1929 год, разгром басмачества.

Следующий вопрос задаёт С. Г. Сизов:

«Первый, наверное, самый лёгкий. В разделе библиографии я увидел такое интересное название раздела: «публикации очевидцев интеллектуального процесса», среди них названы Антонов-Овсеенко, Фрунзе и Орджоникидзе. Что это за такие у нас интересные “очевидцы интеллектуального процесса”, что вы имели в виду?». (52:14–52:36)

Ответ:

«Это все, кто так или иначе влиял на издание первых научных трудов, первого и второго тома 1935–1942 … которые… присылали свои заметки, например, Исааку Израилевичу Минцу, и так или иначе могли влиять на более объективное, так сказать, освещение событий гражданской войны. Получилось в итоге или нет это более объективное осмысление, это вопрос риторический». (52:48–53:28)

Сизов отмечает, что мемуары там были только от большевиков с только вкраплениями белых, и бросает Ю. А. Сорокину и, кажется, А. Ю. Суслову фразу: «вы правы, Юрий Алексеич, извините. Алексей, поздравляю вас, 1-1».

Следующий вопрос «более серьёзный»:

«Ставили ли вы перед собой … задачу критики историографии, или вы просто фиксировали, скажем так, какие-то аспекты того или иного этапа, не вдаваясь в подробности, не отмечая, может быть, даже элементы фальсификации, которые безусловно имели место в советской историографии?». (53:50–54:15)

Ответ:

«Элементы фальсификации безусловно были, конечно, это я для себя отмечал. Пример — это как, например, осветить, например, мятеж главкома Михаила Артемьевича Муравьёва. Почему Муравьёв был сначала командующим красной гвардии, а потом поднял мятеж против советской же власти? … Почему Троцкий потом слегка скорректировал свою позицию по победе в гражданской войне? И многие другие также сюжеты. Но тем не менее, я решил сосредоточиться на официальной советской историографии, потому что посчитал, что в общем в соотношении с другими работами советская историография освещена мало». (54:16–55:05)

В чём именно заключаются советские фальсификации, конечно, не скажут ни С. Г. Сизов (достаточно заявить «безусловно имели место», значит имели место), ни соискатель, ни текст диссертации, а потом ответ вообще не в ту степь ушёл.

Дальше вопрос:

«Правильно ли я понимаю, что вы не давали никаких оценок выводам советской историографии?» (55:04–55:09)

Ответ:

«Ну, я в выводах диссертации, скажем так, попытался дать, ну и дал». (55:10–55:16)

И, наконец, последний вопрос:

«В какой степени вы можете считать научными вот эти работы советского времени? Особенно, скажем так, вот, до 50-х гг., потому что после 50-х начинается по вашему мнению глубокое изучение военных действий … и объективная картина гражданской войны на территории союзных республик — ну вот на счёт глубокого и объективного у меня большие сомнения — вот как вы это понимаете?» (55:20–55:47)

Ответ:

«Я понимаю это таким образом, что научные работы всё же были. Это работа, посвящённая 25-летию советской исторической науки, статья Анны Михайловны Панкратовой 1942 года, в которой поднимаются научные аспекты. Работы Исаака Израилевича Минца, посвящённые английской контрреволюции 1931 года⁵. То есть первые научные работы в это время появлялись, но основная масса всё же была ненаучной. Это было связано, во-первых, с тем, что, с одной стороны, не все источники были введены в оборот, с другой стороны, опыт Великой Отечественной войны в это же время востребовал именно ненаучное осмысление, именно образ героизма». (55:50–56:36)

Сизов отметил, что в работе соискатель это почему-то не написал, но рад, что нашёл собрата по взглядам. Спорить с доктринёрским обскурантизмом в отношении всей советской науки, конечно, бессмысленно, но можно поспорить по поводу ввода источников в оборот: за время войны вышел целый ряд сборников документов, связанных, конечно, главным образом с германской интервенцией.⁶

Кроме того, Сизов, очевидно, имел в виду не влияние Великой Отечественной, а то, что красные, якобы, не изучали гражданскую войну объективно, а только использовали её как инструмент пропаганды красных идей. Вряд ли Великая Отечественная могла повлиять на происходившее в 1930-е.

Следующий вопрос на 56:42 от М. К. Чуркина:

«Мне хотелось бы задать вопрос, вы даже можете на него не отвечать, но у меня сложилось ощущение, читая вашу работу, что вы создаёте какой-то дистиллированный вариант советской историографии периодизации гражданской войны. И в связи с этим я хотел бы всё-тки понять - представления о гражданской войны, о периодах гражданской войны в научном сообществе формировалось исключительно под влиянием идеологических, идеолого-политических конвенций времени, вот этого вот хронологического отрезка времени 20-х – 90-х гг., или работали какие-то иные ещё факторы?» (56:42–57:23)

Ответ:

«Работали иные факторы. … Если взять архив Исаака Израилевича Минца… [черновые записи Минца] явно не носят чисто идеологический характер, это вполне себе автономные исследовательские практики, то есть нет, не обязательно именно идеология». (57:24–57:58)

То есть, по словам диссертанта, в черновых записях И. И. Минц явно отражал то, что свои выводы делал самостоятельно, а не воспроизводил спущенный в приказном порядке нарратив. Это заявление не доказано, так как сравнения черновиков с конечным текстом в диссертации нет. К тому же, сторонники фальсификационного характера советской историографии заметят, что соискатель до этого сам заявил, что отдельные такие «честные люди» всё равно заведомо (т. е. даже при написании черновых вариантов текстов) работали в «идеологическом дискурсе», а значит, мол, ненаучном.

На этом вопросы членов диссертационного совета закончились.

К оглавлению.

Зачитывание отзывов на диссер и автореферат

На 58:25 слово предоставляется С. П. Бычкову, научному руководителю соискателя.

И во время зачитывания своего отзыва, на 1:01:12 научный руководитель озвучивает следующий фрагмент, который почему-то отсутствует в электронной версии его отзыва:

«Политический нарратив колебался между двумя комплексами идеи. С одной стороны, гражданская война виделась в марксистском ключе как противостояние мирового капитализма с зарождающейся новой коммунистической формацией, и драма этого противостояния разыгрывалась на площадке именно России. Белые режимы в этой связи виделись как несамостоятельные агенты влияния, выполнявшие роль вооруженного отряда буржуазных сил. Но, с другой стороны, не менее сильными были идеи, связанные с тем, что гражданская война есть продолжение и заход в острую фазу вооружённого противостояния спектра тех политических сил, которые сложились в России ещё в начале века и создали свои комбинации в ходе событий Февраля и Октября 1917 года. И таким образом гражданская война — сугубо русское дело, а подключении антанты происходит уже по мере как углубления самой гражданской войны, так и усиления заинтересованности бывших союзников в определенном выигрышном для них результате. Изменение внешнеполитической ситуации для Советского Союза с постепенным уменьшением надежд на мировую революцию созданием страны-крепости, приводила к изменению политической ретроспекции относительно характера и периодов гражданской войны и появлению новых оттенков и акцентов в политическом её нарративе». (1:01:12–1:02:27)

Согласно тексту диссертации, именно с подачи И. В. Сталина закрепилась точка зрения, что решающим фактором гражданской войны была иностранная интервенция и что Антанта осуществляла руководство над белыми армиями (С. 116). С началом Холодной войны исследователи стали больше внимания уделять участию в интервенции США (С. 132). При этом в тексте диссертации не рассмотрено влияние «уменьшения надежд на мировую революцию» на нарратив, тогда как по форме высказывания С. П. Бычкова складывается впечатление, будто этот фактор толкал к рассмотрению гражданской войны как «сугубо русского дела» — хотя позиция Сталина, согласно диссертации, была ровно противоположной. В диссертации также отмечается, что отказ от «сталинской периодизации Гражданской войны в России по трактовке проблемы интервенции стран Антанты» (не сказано, в пользу чего) случился после XX съезда (С. 16), когда, по нашему мнению, «надежды на мировую революцию» в связи с расширением соцлагеря скорее укреплялись.

На 1:03:45 слово взял учёный секретарь А. И. Клюев. В ходе получасового выступления он зачитал отзывы выпускающей организации (ОмГУ), ведущей (ТомГУ), а также фрагменты из шести отзывов на автореферат. И по какой-то причине отзыва от ОмГУ на сайте… просто нет!

Открывающий — ОмГУ им. Достоевского:

«Автор избрал модель нарративного исследования, полагая, исходя из общих особенностей советской историографии, проанализировать взаимоотношение политического и научного нарративов в осмыслении гражданской войны. Им зафиксирована и исследована жёсткая взаимосвязь политического и научного нарративов, определяющих характер политических установок над научными». (1:07:12–1:07:32)

Что, во-первых, в работе не доказано, во-вторых, опровергается в выступлении соискателя чуть ранее, где он заявил, что ещё «работали иные факторы».

«Второе: гранд-нарратив, влиявший в целом как на политические и идеологические структуры советской системы, а затем выступавший в качестве концептуальных и доктринальных установок для научного сообщества, был выявлен соискателем через последовательный анализ трудов советских вождей Ленина и Сталина. Установлено, что эволюция нарратива тесно связана с политическим, военным, общественным контекстом Страны Советов, происходило постоянно, и общая оценка самой гражданской войны колебалась от характеристик её как процесса сугубо внутреннего российского с участием внешних сил до процесса общеевропейского, общемирового, ассоциированного через схватку мирового капитала и пролетарского интернационала, но на площадке России. Отражение такого рода колебаний гранд-нарратива достаточно последовательно выявлены соискателем на страницах обобщающих трудов по гражданской войне, отдельных трудах и исследованиях». (1:07:32–1:08:32)

Между тем в самой диссертации не отмечается ни одного момента, когда бы господствовал точка зрения о гражданской войне как «сугубо внутреннем российском процессе с внешним участием», а что-то отдалённо похожее утверждается разве что в отношении Перестройки:

«…временные рамки которой [гражданской войны] начали определяться не только в контексте борьбы большевиков против иностранной военной интервенции и белогвардейской контрреволюции, но и с точки зрения анализа истории антибольшевистского движения». (С. 208).

…

«Выяснены количественные показатели и тематические особенности первых комплексов сборников, изданных истпартами: научных, документальных и мемуарных трудов — и влияние на дальнейшее становление концепций и проблематики гражданской войны в советской историографии». (1:10:58–1:11:14)

Между тем количественный и тематический анализ публикаций истпартов в диссертации ограничивается фразами «было издано тысячи сборников» (С. 8), которые давали «во многом, мозаичную, хотя и вполне колоритную, яркую, фактологически насыщенную картину» (С. 9).

Наконец, рецензенты из ОмГУ решили заставить нас сомневаться в том, что они вообще открывали рецензируемую работу: «Понимая, что советский нарратив гражданской войны — это всё-таки концепты победившей стороны, автор поступает диалектически и обращается к позиции противников советского строя, а именно крупным военным исследовательским фигурам эмиграции, и проясняет основные точки зрения «белого» нарратива». (1:14:05–1:14:25)

Это не может не вызвать удивление в свете того, как много внимания некоторые члены диссертационного совета уделили тому факту, что никакого рассмотрения эмигрантской историографии в работе в принципе нет.

Следующий отзыв на 1:16:16 от ведущей организации — Томского государственного университета (ТомГУ). Его текст уже есть на сайте.

«На основе введённых в научный оборот архивных материалов автором раскрыты механизмы идеологического влияния и административного воздействия партийно-государственного руководства СССР 30-х – начала 50-х гг. на определение хронологии и периодизации гражданской войны». (1:18:34–1:18:47)

В тексте диссертации, между тем, никаких «механизмов» не описывается. Есть указания на то, что И. В. Сталин лично вносил правки в ходе работы над многотомником о гражданской войне (С. 49, 83). Приведены ссылки на переписку И. И. Минца с Москвой, где тот жалуется на задержки в подготовке материалов (С. 128–129). Наконец, приводится цитата Е. М. Ярославского, из которой следует, что у 16-томной «Истории Гражданской войны» был… план⁷ (С. 82). И всё.

Рецензия отмечает:

«Солидная источниковая база позволила автору выявить новые факты, проводить перекрёстный анализ источников…» (1:19:54–1:20:00)

Источниковая база для «перекрёстного анализа» вполне достаточная, однако мы не можем подтвердить его наличие — если «перекрёстный анализ» и присутствует, то по крайней мере нам осталось неясным, в каких конкретно формах он реализуется и какие выводы были получены с его помощью.

Запомним следующую фразу, которая сыграет в дальнейшем:

«Структура диссертации вполне логично соотносится с поставленной целью и предметом исследования: Основная часть работы состоит из трёх глав, построенных по хронологическому принципу». (1:20:06–1:20:14)

В целом же лейтмотивом положительной части рецензии стало удивление тому невероятному факту, что темы исследований испытывали влияние общественно-политической обстановки, и что советские учёные тоже вынуждены были заполнять раздел «актуальность». Это явление при этом однобоко трактуется сугубо как политический заказ партийного руководства, а не результат развития общественной дискуссии, и никакой рефлексии о том, испытывает ли нынешняя историография аналогичные по своей сущности влияния, — не проводится.

И, наконец, критическая часть. Замечание ко второй главе:

«В то же время, несмотря на обилие проанализированного материала, итоговые выводы по главе выглядят несколько нечёткими». (1:22:41–1:22:48)

Замечание к третьей главе:

«К сожалению, не достаточно подробно была раскрыта механика и ход рабочих дискуссий в контексте осмысления историками решений съезда и особенности подготовки этих новых научных публикаций. Однако решение подобной задачи потребовало бы включения рабочей документации партийных органов, переписки исследователей, что существенно расширило бы рамки работы». (1:23:33–1:23:54)

Рецензия относит это замечание лишь к главе о 60-х – 80-х, хотя мы считаем его справедливым для диссертации в целом. К тому же, по нашему мнению, именно в этом и должна состоять цель историографического исследования — рассмотрение того, как пишется историография. То есть эта цель не выполнена?

Также рецензия отмечает слона в комнате — реферативный характер диссертации:

«Однако зачастую такой анализ сводится лишь к перечислению работ, выпущенных в тех или иных регионах или республиках, и их ключевых выводов». (1:24:42–1:24:48)

Отмечается также, что сама цель выявить подходы к периодизации в советской историографии — не выполнена:

«Представленная во Введении актуальность затянута и расплывчата, в ней нет чёткой фокусировки на обосновании решаемой научной проблемы и научной значимости исследования. В сочетании же с избыточным для кандидатской диссертации количеством очень дробно сформулированных исследовательских задач они не демонстрируют целостного понимания автором советской историографии и её подходов к периодизации гражданской войны». (1:25:57–1:26:21)

Далее рецензия «проходится» по структуре, которая ранее была названа «вполне логичной»:

«Несоразмерность и перегруженность раздела «Степень изученности проблемы». <…> При таком подходе к рассмотрению историографии её уместнее было бы выделить в самостоятельный раздел в основной части диссертации». (1:26:22–1:27:07).

Рецензия отмечает также, что из пяти выносимых на защиту положений какой-то смысл имеют только два:

«Предложенные автором формулировки некоторых положений, выносимых на защиту (первого, второго, четвертого), либо являются очевидными, либо уже доказанными, своего рода «общими местами», в современной российской историографии». (1:27:08–1:27:22)

А вот зачитывая это место, учёный секретарь буквально начал смеяться:

«Базовым для языка описания диссертации является понятие «нарратива», в тексте оно встречается более 20 раз. При этом оно используется как минимум в двух смыслах. В первом случае («политический», «идеологический», «научный») речь идет о восходящей к литературоведческой традиции более широком понимании нарратива как сюжетно оформленного повествования, предлагающего связную картину и фиксирующего изменение исходного и конечного состояния. Автором же оно никак не раскрывается и не поясняется, хотя в этом смысле нарратив многозначен и включен в разные исследовательские традиции. Не совсем понятно и преимущество в данном контексте выбора понятия «нарратива» перед «дискурсом». В другом случае автор применяет понятие «гранд-нарратива», характеризуя его как «всеобъемлющий характер повествования, цель которого состоит в предложении объяснения сложных явлений» (С. 30). Однако в таком значении термин был введен Жан-Франсуа Лиотаром для обозначения фундаментальных объяснений истории и общества, как, например, христианство или марксизм, и явно выходит за границы объяснительной модели автора диссертации…» (1:27:23–1:28:40)

И хотя ранее в рецензии в качестве новизны была отмечена «постановка проблемы», теперь заявляется, что новизны нет:

«Если представленные в главах и заключении выводы соискателя в целом соответствуют поставленным задачам, то относительно его вклада изучение проблематики в целом остается некоторая недосказанность. Как качественно изменилось наше понимание данной темы в результате проделанной (несомненно, большой) работы? Что для понимания специфики работы советской исторической науки в целом дало рассмотрение этой темы, Почему, в конечном счете, единая периодизация Гражданской войны так и не сложилась хотя бы к началу 1980-х гг.? Чем могут быть полезны выводы и опыт советских историков при современных разработках периодизации Гражданской войны? На все эти вопросы автор так и не дает исчерпывающего и развернутого ответа, из-за чего снижается значение проделанной им работы по обобщению и анализу большого объема историографических источников и исследовательской литературы». (1:28:57–1:29:53)

И несмотря на полный разгром выносимых на защиту положений, отсутствие новизны, неадекватную структуру и прочие недостатки, рецензент из ТомГУ не находит в себе смелости не заявить:

«Высказанные замечания если и носят принципиальный характер, то скорее приглашают к размышлениям и дальнейшей разработке темы. Они не снижают научной значимости выполненной автором работы и общего благоприятного впечатления от диссертации». (1:31:41–1:31:53)

И так как впереди было ещё шесть отзывов на автореферат, решено было озвучить их все не в полном объёме, а только их критические разделы. Между тем все шесть отзывов в целом — положительные, что, кажется, удивляет и учёного секретаря, которому приходилось напоминать об этом, пока он зачитывал убийственный список претензий.

Отзыв Е. И. Красильниковой:

«Во-первых, автор сбивается с анализа работ, посвящённых периодизации гражданской войны, на анализ работ о гражданской войне вообще. Во-вторых, среди поставленных задач лишь одна касается определения особенности периодизации гражданской войны конкретного периода. В-третьих, складывается впечатление, что автор не различает методики, методы и подходы к исследованиям. Структура методологического раздела выглядит довольно сырой. В-четвёртых, заключение отвечает поставленным задачам, однако очевидно не достаёт обобщения подходов к периодизации гражданской войны, сложившихся в советской историографии. И есть вопросы, их два: 1) каковы территориальные рамки исследования; 2) автор использует в качестве методологической основы концепт гранд-нарратива: кто его разработчик, какой опыт применения этого концепта в исследованиях подобного рода? Повторюсь — отзыв положительный». (1:35:40– 1:36:37)

Отзыв И. В. Скипиной интересен в другом ключе — соискателю выдвигается претензия за отклонение от линии буржуинской партии:

«Представляется, что в положении 3, выносимом на защиту, где говорится о влиянии «культа личности» И. В. Сталина на историческую науку … важно подчеркнуть репрессивную сущность государственной политики, приведшей к замалчиванию собственного мнения, закрытию архивов, репрессиям против современников революционных событий и учёных, что сдерживало исследование темы». (1:37:30–1:37:52)

В период культа личности архивы только формировались, и их уже успели закрыть?

В отзыве А. С. Поздняковой отмечается, кроме прочего, отсутствие Троцкого. (1:38:20–1:38:48)

В отзыве К. А. Тишкиной отмечается, кроме прочего, что не были рассмотрены работы Троцкого и «Краткий курс истории ВКП(б)». (1:39:20–1:39:40)

В отзыве Е. С. Меер о работе отмечается:

«При характеристике степени изученности было бы лучше, если бы она сфокусировалась на взглядах историографов о периодизации у советских историков, а не рассеивалась на исследование трудов, анализирующих другие сюжеты, связанные с гражданской войной. <…> Наконец, на основе текста автореферата диссертационного исследования трудно понять, какие конкретно периоды гражданской войны в России выделяли советские историки и обнаружили у них отечественные историографы». (1:40:00–1:40:52)

В отзыве А. А. Морозова отмечается, что в работе практически не уделено внимание публикациям мемуаров участников гражданской войны, а также в качестве задачи вообще не поставлено установление влияния Перестройки. (1:41:20–1:41:52)

Председатель М. К. Чуркин передаёт слова соискателю:

«Уважаемый Александр Васильевич, у вас есть возможность сконструировать ответный нарратив по замечаниям — надеюсь, что он не будет гранд-нарративом».

Ответ А. В. Черноножкина (1:42:00–1:48:00) малосодержательный. Например, он ответил про территориальные рамки исследования так:

«РСФСР и союзные республики».

Видимо, все республики, то есть вообще все регионы СССР.

К оглавлению.

Отзывы официальных оппонентов

С 1:48:28 по 2:01:29 был перерыв заседания.

Открывает блок выступление первого официального оппонента А. Ю. Суслова. Кроме прочего, он отмечает отсутствие Троцкого, а также:

«В то же время стоило, на мой взгляд, подчеркнуть, что советская историография развивалась во многом в противостоянии с эмигрантской литературой, весьма активной в 20-е годы в том числе в региональном аспекте. Работы мигрантов, пусть и выборочно, пусть с купюрами, публиковались в СССР, например, в серии “Революция и гражданская война в описаниях белогвардейцев”, постоянно рецензировались в советских журналах. В работе этот факт только упоминается, причём применительно только к Северной области». (2:05:10–2:05:38)

Отмечается фактическая ошибка:

«Не мог не обратить внимание, что на 121 странице автор указывает, что в “1931 году вышла монография И.И. Минца” “Английская интервенция и северная контрреволюция”, которая «неоднократно переиздавалась». Это фактическая ошибка — работу Минца один раз издали в 31 году, и она попала в спецхран…» (2:05:06–2:06:29)

Также А. Ю. Суслов недоумевает, почему не были использованы другие современные исследования советской историографии. Остальные замечания, касающиеся претензий к классификации источников, не интересны в рамках статьи.

«Но в целом все эти замечания говорят об интересе к этой теме, живом интересе, который продолжает оставаться актуальным, и не снижают общую высокую оценку работы Черноножкина». (2:08:53–2:09:05)

Отзыв официального оппонента Д. И. Петина содержит семь критических пунктов, из которых интересен шестой:

«Ценные сведения для осмысления вопроса, исследуемого вопроса, содержатся в затрагивающих “закулисье” советской исторической науки опубликованных в 2000-е годы воспоминаниях и аналитических трудах, которые тоже не были задействованы соискателем: здесь, опять же, есть и Иоффе, Ганелин, Минц, Глазунов и другие авторы⁸». (2:12:59–2:13:16)

Но несмотря на то, что это «историографическое» исследование практически не уделяет внимания своему предмету (не рассматривает то, как «писали историю»), второй оппонент также оценивает работу положительно:

«При этом хотел бы отметить, что высказанные критические пассажи не снижают общего положительного впечатления от работы, которую проделал соискатель — перед нами самостоятельное, оригинальное, значимое в практическом смысле исследование, которое пополнит аналитический блок отечественных историографий гражданской войны». (2:13:39–2:13:55)

А. В. Черноножкин благодарит официальных оппонентов и говорит, что замечания об оформлении списка источников, форумах, конференциях, круглых столах и о Максиме Горьком — учтёт. (2:14:55–2:16:30)

Также соискатель раскрыл подробности работы над диссертацией:

«Что касается исследований о гражданской войне позднесоветских авторов, в силу существенного сокращения первоначального объёма диссертации, данные исследования были исключены из него». (2:15:15–2:15:26)

Но беря во внимание отмеченные и нами, и другими критиками проблемы с раздутым «Введением» и общей водянистостью текста, очевидна полная беспомощность этого оправдания.

К оглавлению.

Открытая дискуссия

Последний блок начинается с 2:16:40. В ходе «открытой дискуссии» участникам заседания дали волю высказываться около темы работы. Первым выходит А. А. Штырбул, и если начинает он с многообещающих вопросов о принципах определения хронологии вообще, то дальше он стал рассуждать о «гражданской войне 1941–1945 годов». Причём его собственный вопрос о сути понятия, считать ли войной мятежи в провинции или партизанщину — был поднят и сразу забыт:

«Скажу вам, что до сих пор что вот меня, например, удивляет, о Гражданской войне тоже очень много читал и писал, так. Боже мой, сколько исторических и историографических моментов до сих пор остаются за бортом исследования! Чем дальше, тем больше расширяется круг наших знаний, но и граница расширяется незнания нашего. Поэтому возник вопрос по поводу рамок: ну, периодизация начинается с хронологических рамок, а потом уже … дробление какое-то на периоды. И у каждого периода есть своя логика, … и у хронологических рамок тоже должна быть своя логика, и я не случайно задавал вопрос, и кроме меня задавали вопрос, когда там началась она, и когда закончилась, точнее, какой взгляд у историков на этот вопрос. А взглядов много разных. И когда нам говорят, что 1918-20-й, там начнёт начать мае 18-го до 20-го, потом, говорит, 22-й год, ноябрь … это очень важные вопросы, потому что у исторического процесса есть своя логика, эта логика имеет своё продолжение: война закончилась, а продолжение этой логики может проявиться совершенно неожиданно через несколько лет.

Вот, упоминали 5-томную историю гражданской войны, которую начали писать в 30-е годы, а как в 30-е годы писали? Товарищ Сталин сказал: не надо писать так, как было, надо писать, как должно было быть. И куда мы придём с такой историей? Сейчас некоторые либералы, я не про всех, но некоторые либералы, по такому принципу действуют, только в своих интересах, со своей точки зрения, вот. История должна … учить, а чему она научит, если мы будем приспосабливаться, там? …»

Далее спрашивает, почему бы не отсчитывать начало гражданской войны со Среднеазиатского восстания 1916 года — ведь гражданская война в США тоже началась с окраин, с малой гражданской войны в Канзасе.

Пытается раздвинуть верхние рамки, вспоминает якутский поход Пепеляева 1923 года, «огромная территория под контролем контрреволюции, целое государство». Вспоминает Северный Сахалин под японской оккупацией до 1925 года, Остров Врангеля под канадской оккупацией, басмачей.

«В любой очаг может в любой момент превратиться во что? В новую вспышку гражданской войны».

«…у всего есть своё продолжение, ну вот закончилась гражданская война, и бог с ней, да? А она потом снова начинается, когда про неё все забыли, я имею в виду гражданского на 1941-45-го годов, как минимум 1945-го годов. Некоторые считают, что она дальше шла в некоторых местах, вот началась гражданская война. Вот есть такой неоднозначный писатель и философ Буровский … у него книжка есть, «Великая гражданская война 1941-1945-го годов». Мать честная, сколько он приводит там фактов, действительно гражданская война в рамках Великой Отечественной, это же ужас! Это же ужас, что там творилось. Две республики антисоветские возникли на оккупированной территории, это Локотская всем известная, вторая это Полесская сечь, не говоря уже там по мелочи, сколько больше миллиона сотрудничало активно, а сколько неактивно сотрудничало с фашистами и так далее и тому подобное».

«…я повторяю, вспомните Локотскую республику с армией в 20 тысяч РОНА …, вспомните, значит, Полесскую сечь и вообще Украину, какой там процент был коллаборационистов, ужасно. И так далее, и тому подобное».

«…иногда то, что было неважно через некоторое время … с новой позиции вдруг приобретает какое-то важное значение, … опасность гражданской войны, она существует: весь 20 век, вообще, сплошные гражданские войны в мире, вот, у нас с 93-м году чуть гражданская война не вспыхнула, она фактически вспыхнула, она была потушена, слава богу, да, так что шутки в сторону. И очень важная в этом отношении ваша работа, вот, надо вникать в эти вещи, потому что и периодизации, и у хронологических рамок есть своя логика и постигает эту логику, мы постигаем саму тему гражданской войны в целом».

(2:17:12–2:24:44)

В этом выступлении нам видится глубокая методологическая растерянность. Симптоматично, что неоднократно на протяжении защиты выступающие предупреждали себя и других от того, чтобы сбиться с обсуждения эволюции методологических оснований периодизации — к обсуждению конкретной периодизации, но в конечном счёте это и произошло. Методологическая рефлексия оказывается вытесненной дискуссией о конкретном предмете, размывается граница между историческим и историографическим исследованием. И такое смещение предмета обсуждения ставит под вопрос саму способность современного научного сообщества анализировать свои собственные исследовательские процедуры. Рефлексия уходит — и субъект, исследующий научный процесс, превращается только в объект такого исследования.

Не говоря уже о том, что из выступлений А. А. Штырбула, Ю. А. Сорокина, С. Г. Сизова и других — сквозит глубоко укоренённое влияние нынешних общественно-политических настроений, которое они, однако, не замечают, относя влияние таких факторов на учёных только на счёт советского периода.

И тем не менее, сейчас состоится выступление С. Г. Сизова:

«Уважаемые коллеги. У меня такое, как бы, двусмысленное немножко осталось мнение об этой работе: у меня было иногда ощущение, что мы присутствуем где-то на защитах 70-х – 80-х годов: ленинская, сталинская линия в историографии. Это мне, конечно, не то, что… я не считаю, что нужно пугаться таких слов, ни в коем случае, но конкретный момент: что ставится целью историографии? Среди прочего это изучение и анализ работ и научная критика. Вот у меня ощущение есть, когда я познакомился внимательно с авторефератом и, ну, бегло, можно сказать, полистал саму диссертацию, что вот с научной критикой у молодого учёного большие проблемы.

Нельзя сегодня, в XXI веке, штамповать советские тезисы и говорить, там, о глубоком научном всестороннем изучении теперь, в 50-е, 60-е и 70-е годы по сравнению с тем, что было во времена Сталина. Нельзя игнорировать и не оценивать факты прямой фальсификации, замалчивания, лжи, которые осуществляла советская историография все эти годы.

Нельзя игнорировать мнения зарубежных историков — ни одной зарубежной работы нет. Если вы рассматриваете советскую историографию, это не значит, что вы не должны познакомиться с трудами, изданными за рубежом, где это советская историография оценивалась.

Нельзя игнорировать Троцкого и других репрессированных авторов, которые тоже писали о гражданской войне, это не научно.

Нельзя игнорировать эмигрантскую литературу, где тоже давались оценки в это же самое время вышедшим советским источниками. И, как правильно здесь было замечено, целый ряд белогвардейских работ публиковались в Советском Союзе.

Поэтому есть большие сомнения в том, что автор свою работу закончил. И мне жаль, что экспертное сообщество, которое получило эту диссертацию, не указало ему на эти принципиальные ошибки, недоработки. Если указал, и он не сделал, значит, надо было принимать.

Что касается других моментов, конечно, вот тут уже говорил я и в вопросе, и другие некоторые выступающие обратили внимание, мягко говоря, на неадекватное оформление библиографии. Ну, “публикации очевидцев интеллектуального процесса”, я это постараюсь запомнить уже надолго, Антонов-Овсеенко, Фрунзе Орджоникидзе, это, конечно, так сказать, зияющие высоты нашей работы.

И несмотря на то, что, конечно, вот эти все красивые слова есть, нарративы, гранд-нарративы, они, к сожалению, не могут как-то изменить мое мнение, что работа, хоть она и действительно написана, что она действительно основана на огромном количестве исследованной литературы, она полностью завершена.

Но с учетом того, что мы имеем дело с молодым исследователем, с учетом того, что мы всё-таки оцениваем её как квалификационную работу: если молодой исследователь меня услышит и какие-то замечания примет, я думаю, что я могу всё-таки позволить себе эту работу поддержать. Но, что называется, скрепя сердце. Спасибо».

(2:25:08–2:29:05)

Что в этом выступлении? Ценное указание на то, что нельзя реферировать историографию без анализа. Однако в конечном счёте написанную по рекомендациям С. Г. Сизова диссертацию нельзя было бы озаглавить иначе как «Советская историография в оценках западной, эмигрантской и российской исторической науки». Другими словами, исследование механизмов и методологических предпосылок советской историографии подменяется оценкой научных результатов советской историографии. Между тем оценка этих результатов мало что даёт делу вскрытия механизмов их получения.

Далее берёт слово В. Г. Рыженко — и это лучшее выступление за всю защиту:

«Я бы хотела о другом сказать, вот обратить внимание всех присутствующих членов диссовета, по какому пути пошло у нас сейчас обсуждение: да по пути тому же, которое выбрал Александр Васильевич. То есть, что мы видим? Тема диссертации: периодизация гражданской войны в советской историографии, ну, плюс хронология, всё замечательно. А к чему сводится и текст, и наше обсуждение? К истории гражданской войны конкретной. Когда мы обсуждали эту работу на кафедре, вот как раз тогда, когда предлагалась, я говорил, ну, давайте определитесь, вы по какой специальности работу будете защищать: по конкретной отечественной истории или по историографии? А здесь ведь историография, источниковедение и методы исторического исследования. То есть сама тема, она требовала более внимательного отношения вот к тому, к той функции периодизации для исторической науки, методологическая функция. Что это? Это инструмент, который должен был мозги, так сказать, поставить очень чётко в эту сторону, а не уходить в конкретную историю гражданской войны.

Я согласна, это очень важно, это очень нужно, полностью соглашусь с тем, что говорили здесь уже. Да, очень много нерешенных, много дискуссионных, но в школе мы это выбираем, вот тогда где у нас литература методологического характера по периодизации исторической науки? Где у нас вот этот контекст? Где научный фактор? Не гранд политические нарративы, как здесь говорилось постоянно, а именно где внутренняя логика науки, науковедческая составляющая.

И вот это и завело Александра Васильевича в ловушку, в ловушку, потому что он хотел и то, и другое. Да, он собрал большой круг историографических источников, и это замечательно, но вот среди задач, которые вами были поставлены, даже по автореферату здесь задачи, нет задачи, а на каких источниках работали советские историки, ну пусть там не на начальном, там этом самом, не на первом периоде, а потом дальше. Тот же период оттепели. Какая источниковая основа у них была, какова была методика работы, их внутренняя кухня.

И вот и получается, что здесь у нас возникла, возникли и вопросы, и возникла неудовлетворенность нас как профессионалов. Мы что, тогда замкнули вот эту самую историографию советскую только вот этим политическим заказом и пошли, так сказать, по проторенной дорожке? Всё это уже было, есть и сколько литературы, и вот поэтому это меня очень расстроило, конечно.

Я понимаю желание соискателя охватить вот эту необъятную проблему, увидеть её острые, нерешённые вопросы, но ведь надо было ограничить себя в этом-то плане, и тогда можно было бы получить тот результат, который бы привёл к нашему новому пониманию: а что есть проблема периодизации в советской историографии — это только под козырёк, и то за Сталиным, то там за этим, и даже вы тут упомянули XV съезд зачем-то. Что это у нас получилось? Историческая наука как служанка. Повторяем Покровского? Ну Мединского, это уже, знаете, даже про это вообще говорить не хочется, просто я что хочу ещё сказать и на что обратить внимание: да, Саша проделал большую работу, но эта работа действительно не окончена, она вот как бы остановлена, причём даже она остановлена-то на полпути, вот ещё надо было чуть-чуть, так сказать, подумать над тем, а что же есть периодизация в исторической науке.

Ну вот, я об этом хотела сказать, чтобы наши дальнейшие дискуссии, наши дай бог, если наш совет продолжит работу, чтобы они всё-таки вот это обсуждение разделяли: по какой специальности у нас человек выходит на защиту — по отечественной истории или по историографии и методом исторического исследования? А это очень важный профессиональный наш девиз, так что сказать. Всем спасибо».

(2:29:28–2:35:50)

Комментировать здесь что-то — излишне, ведь по сути всё это уже было сказано нами на протяжении статьи, а здесь ещё раз повторено в концентрированном виде. Пожалуй, не согласимся только с тем, что работу можно было бы довести до кондиции — текст диссертации лучше было бы полностью переделать.

Если бы тема нашей статьи ограничивалась только критикой этой кандидатской диссертации, то этого выступления вполне бы хватило.

Следующее выступление Н. А. Томилова не очень интересно. В нём он подчёркивает, что всё-таки нельзя периодизировать какой-то период, не зная его конкретного содержания, приводя в пример сибирскую этнографию. Но это нам представляется очевидным. Наконец, он зачем-то рассказывает историю про то, как ещё жила память о событиях гражданской войны в 50-е – 60-е годы:

«Я помню, как открывали мемориал на Енисейском кладбище погибшим, так сказать, участникам гражданской войны, и как-то выступала женщина одна, рассказывала об этих событиях. <…> А ещё … папа рассказывал, как они со своим старшим братом красноармейца раненого на заимки спасали и бабушка им помогала в этом плане, ну мама их, моя бабушка. Ну это вообще, то есть мои родственники участниками были этих событий непосредственно гражданской.

Ну это и так, лирические отступления. А так я считаю, что работа проделана большая. А то, что пожелали здесь остальные, ну наверное будущая докторская, возможно».

(2:36:25–2:40:11)

Последним было выступление председателя М. К. Чуркина:

«Уважаемые коллеги, мне очень приятно, что наши дискуссии по частному вопросу, по диссертации Александра Васильевича Черноножкина, они вышли на самом деле на сложные вопросы, связанные с эпистемологией истории, связанные с теорией истории и представлениями об исторической реальности. В конце концов, этот разговор у нас должен был рано или поздно состояться, потому что мы представляем здесь одно сообщество, но являемся носителями, представителями разных школ, разных взглядов на исторический процесс. Мне в этом смысле понравилось выступление Анатолия Алексеевича, который действительно задал некоторую рамку для этой дискуссии, как мы себе представляем историю.

И я бы сказал, что есть три варианта.

Как это было на самом деле, ранкеанский⁹ вариант.

Как это должно быть, это то, что уходит в области исторической политики, и либералы здесь абсолютно ни при чём, потому что тот, кто обладает властью, тот создаёт наиболее удобный конструкт интерпретации истории и оценки конструирования исторической реальности.

Есть третий вариант: как это могло быть, и мы в сообществе историков говорим о вероятности тех или иных сюжетов исторической реальности, об их правдоподобии.

И в этом плане работа Александра Васильевича Черноножкина мне кажется достаточно продуктивным опытом конструирования представлений о истории гражданской войны и опытах ее периодизации в историческом сообществе. Но я абсолютно солидарен с той линией нашего внутреннего историографического дискурса. Это мы увидели достаточно давно, на стадии экспертизы, некоторую ущемленность, оскоплённость этого историографического процесса, который сводится исключительно к идеологическим его проявлениям.

Задача автора заключалась в том, чтобы задать себе три ключевых вопроса и попробовать дать на них ответ.

Насколько идеологические рамки поставленные властью не только в отношении гражданской войны, а вообще сюжетов в исторической реальности, являли с ориентиром в исследованиях историков. Насколько они демонстрировали или не демонстрировали резистентность к тем конвенциям, которые устанавливает власть. Мы должны в этом в случае вспоминать о том, что хронологические рамки работы Александра Васильевича достаточно широки. Когда мы говорим о 20-х годах, мы имеем в виду поколение историков, которое формировалось в условиях старой историографической школы конца XIX начала в XX века. И вот это обстоятельство, оно говорит нам о том, что историческое сообщество в начальный период формирования вот этого дискурса, оно было крайне неоднородным, и далеко не все готовы были идти за идеологическим установками. В этом смысле совершенно правильно речь идёт, задавались вопросы об историографии эмиграции, без которой никак. И ограничиваться вот с только позициями советских историков здесь невозможно. Это раз.

Во-вторых, второй вопрос, который должен был задать автор, как в системе координат историографической традиции функционировали творческие лаборатории историков в этом хронологическом периоде, потому что историография — это не только идеологическая рамка, не только политические установления. Это еще живые люди, которые сидят на кухне, пьют водку, закусывают огурцами и говорят об истории. И понятно, что это метафора. Я имею в виду более сложные процессы, которые происходят в внутри научного сообщества.

Наконец, третье, как влияли повороты в идеологии, уж коль скоро вы говорите об идеологии, на представления историков гражданской войны.

В связи с этим я еще на одно обстоятельство хотел бы обратить внимание, что это позволяет мне достаточно снисходительно относиться к позиции и результатам работы Александра Васильевича. Потому что история гражданской войны — это продукт исторической памяти. Вспоминая Молиса Хальвакса, хочется сказать о том, что память существует в двух состояниях. Она может быть коммуникативной, может быть культурной. И вот это время историографической рефлексии гражданской войны, оно вписывается вот в эту канву, когда коммуникативная память о гражданской войне в обществе, в том числе историки, которые являются неотъемлемыми его компонентами, она дрейфовала в состоянии памяти культурной. И здесь очень сложно найти вот эти переходы, демаркационные линии. Гражданская война долгое время была реперным сюжетом исторической памяти, а к концу советского периода перестала быть таковым, там появились другие точки, вокруг которых фокусировалась национальная память. И молодому исследователю, наверное, достаточно сложно уловить вот эти интонации, атмосферные явления и так далее и тому подобное.

Я считаю, что, несмотря на большое количество недостатков, достаточное количество недочётов в работе... Ну, уж все, что касается библиографии, конечно, очень важно. Мне всё время вспоминается история фильма «Добряки», где там Гордей Кабачков защищает кандидатскую диссертацию в исполнении Георгия Буркова, когда он говорит, что рецензентов как будто месяц сырым мясом кормили. Ну да, ошибки в библиографии, неточности, это болезни роста исследователя. Давайте будем к ним снисходительны, попытаемся оценить постановку проблемы, выбор темы исследования. И вот этот ранний авторский опыт, который оказался далеко не во всём удачным. Но учитывая состоявшуюся сегодня дискуссию и те проблемы, которые мы здесь обсуждали, они, наверное, будут хорошим уроком для соискателям. Я буду голосовать за присуждение ученой степени кандидата исторических наук и надеюсь, что всё, что Александр Васильевич здесь услышал, будет для него очень хорошим ориентиром в настоящей исследовательской работе.

Пожалуйста, Александр Васильевич, у вас есть возможность сжато отреагировать на наши романтические высказывания».

(2:40:11–2:48:15)

Очень иронично упоминание фильма «Добряки», где учёную степень получил аферист, причём схожим образом — разжалобив членов диссовета.

Выходит следующее: подтверждая все самые весомые претензии, особенно методологические претензии Рыжовой, председатель признаёт, что собственно жизнь советской науки в диссертации не раскрыта никак, всё сведено к штампованным фразам об идеологической линии, и так далее. Между тем, несмотря на критические недостатки, он голосует «за». Аргументация сводится к следующему:

1. А. В. Черноножкин — молодой исследователь;

2. Для признания новизны достаточно постановки проблемы, и неважно, что к решению её не было предложено никаких подходов;

3. В докторской всё поправит.

А. В. Черноножкин рассыпался в благодарностях, Пообещал учесть все замечания и рекомендации в будущих своих исследованиях, а по дискуссии ему сказать было нечего. (2:48:24–2:49:20)

Заканчивается дискуссия. С 3:01:00 обсуждается заранее подготовленный проект заключения диссовета на предмет возможных исправлений по итогам защиты. Присутствующий дистанционно В. А. Зверев даёт правки грамматического характера для некоторых фраз, а в отношении критического раздела замечает:

«Дальше, последний абзац, обращенный к критическим замечаниям, вот весь никуда не пойдет. То есть, это просто бессмысленный набор слов. Вы меня извините, коллеги, которые готовили текст. … Но если кто-нибудь видит смысл в этом абзаце, то пусть объявится. Короче говоря, нужно выбрать из всех отзывов официальных, и из того, что говорили участники заседания, и сформулировать несколько, действительно реально наиболее важных критических замечаний, которые прозвучали. Ну, и тогда будет понятно, что он что-то пояснял. А что он, автор, пояснял вот к этому … я не знаю. Там пояснять нечего. Короче говоря, вот, коли мы критические замечания пишем, но они должны быть критическими и замечаниями. Или уж совсем тогда ничего не писать. Я помню, бывали такие времена, когда принимали без критических замечаний, вроде бы, ничего было. Но это руководство диссертационного совета, наверное, лучше знает». (3:02:30–3:03:38)

Открыв «заключение диссертационного совета», выложенное на сайте, увидим, какие именно замечания были туда внесены. Хотя вопросы о том, почему не была рассмотрена эмигрантская литература (потому что она не советская) и почему пришлось исключить из рассмотрения Троцкого (потому что он эмигрант) стали единственными, на которые в ходе защиты соискатель дал исчерпывающий и вполне убедительный ответ — по странному стечению обстоятельств именно эти два вопроса были внесены в критические замечания. Между тем, ни один из вопросов, на которые А. В. Черноножкин ответа как раз не дал, не попали в этот раздел, хотя практически все они имеют принципиальный характер и касаются не подбора источниковой базы, а методологических основ работы вообще.

К оглавлению.

Заключение

Случай с этой диссертацией интересен как свидетельство о сдвиге критериев, по которым сегодня присуждается учёная степень. Почти все участники обсуждения отмечали существенные методологические недостатки работы, из-за которых она не достигает никаких задач — и все они признали, что эти замечания не являются препятствием для положительного решения. Вместо взвешивания научного вклада теперь оценивается возраст соискателя, «голый» объём работы и количество источников («старался человек»), сама «постановка проблемы» (даже если не предложено подходов к решению), «голая» «актуальность» (идеологическая составляющая, по сути). И если соблюдены все формальные метрики, то учёная степень даётся «в кредит».

Наконец, из возникшего на защите обсуждения советской историографии видно, насколько некритично к себе и своей методологии нынешнее научное сообщество. Они критикуют советских предшественников за следование линии партии, не замечая, что противопоставление советской «конъюнктурной» и новой «объективной» наук — является новой линией буржуинской партии. Устойчивые идеологические клише и языковые штампы присутствуют и в российской науке.

Но не это является фундаментальной причиной падения качества науки.

Хотя каждый отдельный случай может казаться уникальным и объясняться через психологию участников, он всегда складывается из условий, существующих в рамках общих обстоятельств. И конкретный «кейс» и позволяет кинуть мостик от «объективных факторов» к конкретному их выражению в действительности.

Первоначально объективные ограничения (в общем сводящиеся к дефициту научных кадров от недофинансирования) выступают как внешние обстоятельства. Затем они отпечатываются в устойчивых организационных практиках, и то, что начиналось как механизм компенсации (ведь если набрать молодых специалистов «в кредит», то хоть из кого-то что-то выйдет), впоследствии принимается как норма. Наконец, каждый этап цементируется бюрократическими процедурами, которые всё это оформляют, закрепляют и воспроизводят уже вне связи с первопричинами.

Объективные факторы экономики «институционализируются» как организационные практики вузов, затем «интериоризируются» и входят в профессиональную психологию как самодовлеющий modus operandi докторов наук.

В результате за годы работы в таком режиме заседания диссертационных советов превращаются из «разбора полётов», где «валят» соискателей за малейшие просчёты (хотя и в эту крайность уходить не стоит) — в совместный поиск достоинств работы, чтобы «натянуть» на положительное решение. Меняется само назначение процедуры защиты, на которой теперь пытаются оценить «потенциал» молодого учёного. Критика же высказывается только с посылом, чтобы она была учтена в будущем — то есть является попыткой сгладить разрушительные последствия «механизма притупления требовательности». Конечно, так сдержать «научную инфляцию» невозможно: избыток «кандидатов наук в кредит» не способствует борьбе с «научной инфляцией», а даже наоборот — впоследствии многие «кредитные учёные» не развивают свой потенциал, даже если он был, а продолжают низкокачественную работу. Обещание исправиться выполняют далеко не все.

При этом нынешняя формализация критериев оценивания также не выступает как фундаментальная причина, а лишь задаёт форму проявления кризиса — в виде формализма.

Последовательное ужесточение требований к публикациями в журналах ВАК для соискателей перед защитой — это попытка государства променять количество на качество, но она обречена на неудачу. ведь качество науки падает как раз из-за низкого количества — денег в бюджете высшего образования.

Более жёсткое разделение обязанностей на исследователей и преподавателей, перераспределение административных обязанностей на учёных лишь немного облегчат непомерную нагрузку, если не разрешить ключевую проблему — дефицит кадров. Который связан, опять же, с низкими бюджетами, зарплатами и следующим за этим низким «престижем профессии» (из-за чего многие идут в аспирантуру просто чтобы не идти в армию).

И хотя задачей настоящей статьи было осмысление нынешнего кризиса науки, обсуждение мер по его преодолению выходит далеко за её рамки. Нам важно обрисовать общий механизм: «институционализацию» компенсаторных механизмов и их самовоспроизводство, их «интериоризацию» в профессиональной психологии научного сообщества.

В качестве гипотезы мы можем дать лишь набросок решения.

Одним из вариантов действий государства, если оно сохранит нежелание расширять финансирование, нам представляется принудительное объединение почти всех региональных вузов в более крупные заведения, которые смогли бы хоть как-то воспроизводить кадры хотя бы за счёт концентрации. Но и у такой модели есть обоюдная сторона — усиление «научного монополизма», который снова ведёт к «научной инфляции» — но уже в рамках узкой интеллектуальной корпорации, в которой критичность к «своим» притупляется ещё сильнее. Наконец, лишь обострится дефицит кадров, так как сокращение вузов ведёт к сокращению мест.

Наконец, как мы думаем, коренное разрешение кризиса науки возможно только на базе больших объёмов финансовых средств, которые должны быть пущены на:

1. расширенное воспроизводство преподавательского состава, причём столичные профессора должны готовить преподавателей для всех вузов страны;

2. уничтожение монополии на информацию — снижение неоправданных бюрократических проволочек в работе архивов и специализированных библиотек;

3. разработку и осуществление комплекса мер организационного, административного и кадрового характера, чтобы ускорить преодоление разрушительных последствий нынешнего кризиса, которые без всех этих мер могут самовоспроизводиться в системе высшего образования ещё десятилетиями в виду значительной утраты у нынешнего научного сообщества рефлексии и самокритики.

Нам представляется, что эти пункты бьют по наиболее фундаментальным причинам кризиса как минимум исторической науки, которые попыталась обосновать настоящая статья. Впрочем, как уже оговорено выше, наша «политическая программа» существенно вылезает за рамки задач статьи, поэтому предложена в дискуссионном порядке и как возможный фундамент для чьих-то ещё публикаций на тему «как нам обустроить науку». Спасибо за внимание.

К оглавлению.

Примечания

1. На общих причинах кризиса останавливаться не будем, см. Д. Перевозов «У кого Хирш больше? Научные издательства, наука и закат учёных-романтиков» (2020). ⮥
2. Проблема слишком большого потока научной информации сама по себе не новая, что мы уже осветили в отдельном посте, но там не рассматривалась ситуация переливания из пустого в порожнее. Заранее отвечаем про якобы «записных кандидатов наук» в АОН в СССР: тогда труды классиков марксизма-ленинизма были важны, потому что в рамках подготовки диссертации её автор овладевал их методом; диссертации про деятельность партийных организаций учили государственному управлению. Поэтому нельзя сравнивать эти две ситуации. Мем с павуками. ⮥
3. Методологически это неверно, так как борьба классов явление возникающее в эксплуататорских общественно-экономических формациях. Говорить о влиянии формационного подхода на периодизацию гражданской войны можно было в контексте переходного периода от капитализма к социализму, однако это в работе не рассматривалось. ⮥
4. В тексте диссертации так же (С. 16, 23, 147, 207). В местах без ошибки, скорее всего, скрытое цитирование. ⮥
5. Имеется в виду Минц И. И. Английская интервенция и северная контрреволюция. М.; Л.: Государственное социально-экономическое издательство, 1931. 255 с. ⮥
6. Разгром немецких захватчиков в 1918 году. М.: ОГИЗ., 1943. 336 с.; Из истории борьбы за установление Советской власти: Ноябрь 1917 - февраль 1918 г.: Сборник исторических документов и материалов. М.: ОГИЗ, 1943. 134 с.; Костомаров Г. Д. Организация Красной Армии. 1917-1918: Сб. документов и мат-лов. М.: Госполитиздат, 1943. 192 с. ⮥
7. Этот план, во-первых, был издан, во-вторых, жизнь распорядилась так, что реализовать его не удалось. ⮥
8. Иоффе Г.З. Финал советской историографии (как мы не написали последнюю «Историю КПСС») // Отечественная история. 2002. № 4. С. 151–168; Минц И.И. «Из памяти выплыли воспоминания …»: дневниковые записи, путевые заметки, мемуары. М., 2007; Ганелин Р.Ш. Советские историки: о чём они говорили между собой. Страницы воспоминаний о 1940-х – 1970-х годах. СПб., 2004; Глазунов С.А., Захарченко А.В. Переписка историков Ф.Г. Попова и В.В. Гармизы историографии истории Комуча и Гражданской войны в России // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. 2018. Т. 20. № 3–2. С. 426–432. ⮥
9. Леопольд фон Ранке — немецкий буржуазный историк, основатель позитивистского направления. Ему принадлежит крылатое выражение: «wie es eigentlich gewesen» («как это было на самом деле»). ⮥

К оглавлению.