Тётенька
(П.Ф.Куделли)
Кто, служа великим целям века,
Жизнь свою всецело отдаёт
На борьбу за брата человека,
Только тот себя переживёт.
Н. Некрасов
Её называли Тётенькой. Были у неё и другие партийные клички, но Тётенькой оставалась она всегда. А началось вот с чего. На собрание рабочего кружка, в котором она вела занятия, пришёл однажды другой пропагандист, она была не здорово. Он читал по запискам, монотонно, скучновато, и рабочие без обиняков и церемоний попросили его передать кому следует, что просят присылать к ним ту тётеньку, которая рассказывает, а не читает по бумажке. Пропагандист доложил об этом, посмеиваясь, хотя было ему немного неловко и завидно, а за Прасковьей Францевной Куделлитак и утвердилось прозвище Тётенька.
…Однажды, в дружеской беседе с Еленой Дмитриевной Стасовой автор этих строк спросила, как она, девушка из дворянской семьи, пришла в революцию, да ещё стала несгибаемой большевичкой, получившей прозвище Абсолют?
Стасова на мгновение задумалась, а потом сказала:
- Видите ли, все, у кого жива была совесть, не могли равнодушно смотреть на тяжёлую жизнь народа… Нам было стыдно… Искали путей, как её изменить. Так я нашла свой путь…
Так нашли его многие молодые люди того времени, казалось бы, неподготовленные к нему условиями жизни. Но у них была совесть, в них говорили сердцем и разумом, в них жила мечта совершить подвиг для блага людей. И они во имя этого отказывались от всех приманок молодости. Они отдавали её дары трудовому народу и этим были счастливы. Среди этих молодых людей была и Прасковья Францевна Куделли.
***
Смоленская вечерняя воскресная школа. В класс, в котором ведёт занятия Прасковья Францевна, входит человек невысокого роста, крутолобый, чуть лысеющий, глаза весёлые, внимательный взгляд. Жестом он даёт понять, чтобы на него не обращали внимание. Лишь на секунду вспыхнуло недоумение в больших тёмных глазах учительницы. Но она тут же вспомнила – Надежда Крупская говорила, что к ней на занятия хочет прийти один товарищ, поучиться, наслышан, мол, о её преподавании. Ну что ж, постарается не ударить в грязь лицом. И с раскрасневшимися щеками, говоря чуть быстрее, чем обычно, Прасковья Францевна продолжала вести урок. Через несколько минут она совсем успокоилась, даже забыла о присутствии постороннего человека и с увлечением стала рассказывать о подвигах революционеров.
Так прошло минут тридцать. Воспользовавшись короткой паузой, незнакомец встал, сделал лёгкий поклон и ушёл так же незаметно, как пришёл.
«Кто этот незнакомец? Так хотелось знать, но спросить у Надежды Константиновны не решалась, ибо это было бы нарушением всех правил конспирации, - вспомнила она впоследствии.
Так я впервые увидела Владимира Ильича, не зная и не представляя себе, что это был автор нашумевших брошюр…»
- Что, что он сказал? Нетерпеливо спрашивала она потом у Крупской.
- Да говорил, начала правильно, экономика была и классы были, а затем как ударилась в эпизоды революции, то забыла о марксистском анализе событий.
Марксистский анализ – вот чего ей не хватало, сама чувствовала. Но переоценка ценностей уже совершилась. В юности всё началось с недовольства существующим строем, с туманных представлений «о грядущей революции и социализме». Она, как и вся передовая молодёжь 80-х годов, зачитывалась газетой «Народная воля», журналом «Вестник народной воли», мечтала о подвигах. Но жизнь ставила перед ней всё больше сложных вопросов. Она чутко прислушивалась к спорам между народниками и марксистами, и вот-вот, казалось, будет найдена ведущая нить. Не сразу выкристаллизовались марксистские убеждения, но к ним она склонялась всё больше.
В работе подпольной народовольческой типографии на Лахте Куделли принимала деятельное участие. В этой же типографии отпечатали сделанный ею перевод драмы Гауптмана «Ткачи». Внук ткача, писатель, создал сильное драматическое произведение, рассказывающее о возмущении ткачей, поднявшихся на борьбу с нещадно эксплуатировавшими их хозяевами. Пропагандистское значение драмы Гауптмана было настолько явно, что помимо Куделли «Ткачей» перевела также жившая тогда в Москве сестра Владимира Ильича Анна Ильинична.
Когда подпольная типография провалилась и возникло так называемое «лахтинское дело», Прасковья Францевна подверглась допросу и после этого оказалась под гласным надзором полиции.
***
Глухая петербургская ночь. Поздний час. Настольная лампа под матовым абажуром освещает склонённое над письменным столом усталое женское лицо. Прасковья Францевна пишет то с лихорадочной быстротой, то медленно, обдумывая каждое слово, перечитывает, рвёт написанное, берёт чистый лист бумаги и застывает над ним в раздумье. Где найти сокрушающие слова, чтобы выразить чувство гнева, протеста, возмущения? Слова эти должны волновать сердце, разить, призывать к действию.
Как рассказать о том, что произошло в глухом застенке, в каземате Петропавловской крепости? Молодая революционерка Мария Фёдоровна Ветрова, арестованная по делу лахтинской типографии, не вынеся жестокого тюремного режима, облила себя керосином и подожгла. Она скончалась через четыре дня в страшных мучениях. Таков факт. Но сколько за этим фактом человеческих переживаний, страшного смятения…
Какие душевные муки и тоску должна была испытать Ветрова, в какое прийти отчаяние, что бы решиться на такое страшное самоубийство.
Прасковья Францевна, наделённая богатым воображением, повышенной чувствительностью, проникает сердцем в глубину этих страданий. Она почти физически ощущает боль от ожогов на всём теле, боль, не заглушающую душевных мук…
Слухи об этом событии ходили разные. Правительство, конечно, пыталось объяснить самоубийство Ветровой припадком безумия. Но если это и так, кто довёл её до безумия?
И кто знает, что творили с беззащитной девушкой жандармы за непроницаемыми стенами каземата, в одиночной камере?
Перед кудели на разрозненных лоскутах бумаги дневник покойной, её записная книжка, два-три письма…
Всё глубже проникает Куделли в душевное состояние погибшей, всё яснее представляет её жизнь, с самого детства сломленную унизительным положением «незаконного» ребёнка. Куделли припоминает строки Надсона, поэта, которым зачитывались современники, о сиротстве нелюбимых детей: «Тяжёлое детство мне пало на долю: из прихоти взятой чужою семьёй…» Да, тяжёлое детство пало на долю бедной Марии Ветровой. Дочь крестьянки и нотариуса, непризнанная отцом, она оказалась ненужной и родной матери, которая отдала ребёнка на воспитание чужой одинокой старушке. Эта старушка стала для девочки самым близким и любимым существом. Она была по-матерински добра к ней и, когда пришлось расстаться, разлука больно ранила маленькую Машу. Забрав пятилетнюю девочку у её воспитательницы, мать ветровой отдала её в сиротский дом.
Слёзы выступают на глазах у Прасковьи Францевны, когда она читает такие строки в отрывочных воспоминаниях Ветровой: «Я, как сейчас, помню себя в тёмненьком платьице, из старушечьей материи, странного покроя».
«Ну, а я? Всё было по-другому… И всё же…» - думает Куделли. И тут с необычайной яркостью вспыхивают воспоминания о собственном детстве. Да, всё было по-другому. Она не знала нужды, её любили в семье, но уже в раннем возрасте она столкнулась с несправедливостью, эксплуатацией человека человеком, бессмысленной злобой. Не по отношению к ней, нет, но восприняла она это со всей силой своего чуткого сердца.
Прасковья Францевна почти не помнила отца, врача, сына крепостного крестьянина, выбившегося, как говорили тогда, в люди. Он умер, когда ей было три года. Мать вскоре снова вышла замуж, за командира полка. Отчим чрезвычайно кичился свои дворянством и высоким положением, а Прасковье Францевне это было чуждо с детских лет.
Однажды на её глазах отчим ударил по лицу повара. Он пришёл домой не в духе, а тут ещё подали чуть подгоревшее жаркое. Повар стоял по команде «смирно», и только голова его качнулась от удара. Покорность слуги-солдата не утихомирила его хозяина, а распалила ещё сильнее, он ударил вторично. Повар также молча стоял, а девочка, не вынеся этого зрелища, громко плача, выбежала из комнаты.
Потом ей не раз приходилось видеть, как отчим бил за малейшую провинность своих ординарцев. Её руки сжимались в кулаки от гнева, но сделать она ничего не могла. Только бегала тайком от старших на ту половину дома, где жила прислуга, денщик, ординарцы… Они стали её лучшими друзьями. Сколько интересных житейских историй рассказали они ей, сколько сказок и песен услышала она в людской! А когда уже училась в Керченском институте благородных девиц, приезжала она на каникулы домой, читала произведения своих любимых писателей – Гоголя и Некрасова.
Как призывно и страстно звенел голос девочки, когда она произносила некрасовские строки:
Выдь на Волгу: чей стон раздаётся
Над великою русской рекой?
Этот стон у нас песней зовётся…Недаром говорила она в последствии, что Некрасов был её «первой юношеской политграмотой».
До боли в сердце ощущала Прасковья Фёдоровна беды народные, вот так, как сейчас чувствует страдания Марии Ветровой.
Что же было дальше в горестной жизни этой девушки? Ей повезло в одном отношении: начальница сиротского дома оказалась добрым, порядочным человеком, впоследствии помогла поступить в гимназию, получить образование, стать учительницей. Но горячая, мятущаяся натура не могла найти удовлетворение только в труде на ниве просвещения.
Из дневниковых записей Ветровой встаёт образ человека, стремящегося отдать жизнь за свободу и справедливость. Это стремление и привело её на революционный путь. «Как и меня…» - проносится мысль. Прасковья Францевна даже встаёт, отложив перо, начинает ходить по комнате, зябко кутаясь в пуховый платок.
Воспоминания обступают, как-то странно смешиваясь с мыслями о судьбе погибшей девушки.
Вот и она, Куделли, ещё в ранней юности, учась в институте, думала о том, что нужно помогать людям, и «помогать не только словами, но и делом», - как писала Ветрова в своём дневнике. Вот и она, приехав в Петербург девятнадцатилетней девушкой, чтобы учиться на Высших женских курсах, стала посещать студенческие кружки, зачитывалась Чернышевским. Вбирала в себя, как живительную влагу, каждое свободное слово, исповедовала народническую веру. Но вот пришли новые времена.
Как видно по обрывистым дневниковым записям, к тем же мыслям могла прийти и Мария Ветрова. Ведь ушла она от толстовства, которым увлекалась одно время всё из тех же побуждений доброго сердца. Ведь в Петербурге она попала, когда уже широко была поставлена пропаганда среди рабочих, призывавшая их на борьбу с капиталом и правительством, когда печатались нелегальные брошюры и листовки социал-демократического направления. Но бедная девушка, рвавшаяся к высокой цели, так мало успела сделать и так ужасно погибла!
Прасковья Францевна, вся охваченная желанием донести до читателя героический образ Ветровой, пишет, еле сдерживая рыдания. Слова льются прямо из сердца… Пером её ведёт вдохновенное сочувствие к молодой революционерке, поплатившейся жизнью за свои идеалы. «Тёмное, страшное, очевидно, преступное дело совершилось и осталось в тайне застенка», - пишет она, вновь и вновь переживая муки Марии Ветровой.
***
Старинный русский город Тверь. По Милионной улице холодным ноябрьским днём медленно идёт скромно одетая женщина лет сорока пяти, по внешнему виду учительница или врач. Она внимательно, как бы изучающим взглядом, осматривает красивые, строгие здания на Фонтанной площади. Со стороны можно подумать, что женщина вышла на прогулку. Всё так же размеренно и спокойно дошла она до раздетого осенними ветрами сада, неподалёку от Кремля, и присела на скамье.
Сад в этот час был безлюден. Вдруг на дорожке показался рабочий паренёк, почти мальчишка, в старом тулупчике, в картузе, низко надвинутом на лоб. Метнув из-под картуза взгляд на сидящую женщину, он слегка наклонил голову. «Так, явка в порядке, Шаповалова не выследили. Через час он будет у меня…»
А через час на одной из окраинных улиц, в небольшом деревянном домике, за уютно кипящим самоваром она угощает чаем гостя. Мягко спадает на его высокий лоб прядь густых русых волос. Чуть впалые щёки говорят о перенесённых лишениях и болезнях. Это недавно прибывший в Тверь и нелегально в ней проживающий профессионал-революционер, изведавший уже много тюрьмы и ссылку, где он познакомился с Лениным.
- Храбрая вы женщина, Тётенька, - говорит Шаповалов, с наслаждением грея руки о горячий стакан с чаем. – Как ни в чём не бывало расхаживает по улицам города, где находитесь в ссылке, где за вами непрестанно следят… Встречаетесь с весьма подозрительными людьми…
В больших выразительных глазах Куделли проскальзывает смешинка.
- А я люблю надувать охранку. Веду себя тихо, осторожно, совершаю ежедневно моцион в одиночестве, по одной и той же улицу… Никто и не подозревает, что я член Тверского комитета РСДРП. Хотя шпиков хватает, да и провокаторов тоже – вздыхает она.
Только месяца четыре назад тверская организация потерпела провал из-за проникших в неё провокаторов, и сейчас приходилось затрачивать много усилий, чтобы наладить дело.
Уже несколько месяцев Прасковья Францевна жила в Твери, высланная туда после ареста из Петербурга, где она тогда руководила марксистским кружком рабочих Монетного двора. Позади был ещё один арест. За участие в демонстрации протеста против принятых правительством временных правил об отдаче в солдаты революционно настроенных студентов. За этим последовала высылка в Псков. Там она начала писать в газету «Искра» и принимала деятельное участие в её распространении. Так окончательно выковались её марксистские убеждения. И хотя, как не раз потом говорила Куделли, она считала себя членом партии с 1896 года, но вступила в неё именно в Твери в 1903 году.
Ранний зимний вечер заволок синевой окно. Замельтешили снежинки. Прасковья Францевна зажгла лампу и, порывшись в каких-то бумагах, подала Шаповалову письмо.
- Вот что мы получили насчёт происходившего на II съезде партии… Ведь самые противоречивые сведения доходят в нашу глушь! Как быть, как действовать – ничего не ясно! Почему раскол? А это письмо вносит ещё больше путаницы…
Шаповалов уже не слушал, весь ушёл в чтение.
Это было письмо Мартова, яростно нападавшего на первый пункт Устава в редакции Ленина и его сторонников. С присущим ему темпераментом он пытался доказать, что Ленин на первый план выдвигает не «направление и содержание работы», а «организационный вопрос» и что приведёт к «чудовищному формализму» и «бюрократизму».
Письмо было написано зажигательно, страстно, но если вдуматься, то и из него можно было понять, что Ленин добивается организационной чистки и порядка. А если поразмыслить, то это необходимо для настоящей работы.
В комнате с низким потолком, с запорошенными снегом маленькими окнами было тихо. Слышен был только лёгкий шелест переворачиваемых листков. Чем дальше читал Шаповалов, тем больше хмурился.
- М-да! – только и сказал он, дочитав письмо.
Ещё минуту длилось молчание.
- Итак, что вы обо всём этом думаете?
Шаповалов молчал, прихлёбывая чай.
Заговорила Прасковья Францевна.
- Я думаю, что нужно с большой долей неверия отнестись к тому, что здесь говориться о Ленине… Я уверена, что во всей этой истории прав именно Ленин.
Она даже слегка пристукнула кулаком по столу.
Шаповалов усмехнулся, как-то озорно посмотрел на неё, видимо, радуясь молодой запальчивость этой женщины, которая была старше его на целых двенадцать лет.
- Я тоже глубоко убеждён, что правда в этой истории не на стороне Мартова, - сказал он веско, уже без улыбки.
- Так, отлично. Но теперь надо провести решение в Тверском комитете и на районных собраниях… Решение о том, что мы становимся на сторону большинства партии до получения более подробных сведений. Я постараюсь убедить в этом членов комитета. А вы должны привести это решение на собрании представителей района… среди рабочих…
Шаповалов не сомневается, что ему это удастся в городе, где давно начали складываться боевые традиции рабочего класса, где уже насчитывается добрых полтора – два десятка марксистских кружков.
Молчаливое рукопожатие завершает разговор, которому предстоит претвориться в действие.
В результате острой борьбы и упорной разъяснительной работы Тверской комитет единодушно примкнул к большевикам. И в этом была немалая заслуга Прасковьи Францевны Куделли.
***
Долгая жизнь и большая жизнь – понятие разные, но, если большая жизнь к тому же и долгая, она становится ещё больше. Ещё больше свершений, ещё больше принесено пользы.
Прасковья Францевна Куделли прожила без малого восемьдесят пять лет. Родившись в середине прошлого столетия в царской России, она имела счастье более четверти века жить и работать в Советской стране.
После Октябрьской революции Куделли как бы обрела вторую молодость. Аресты, тюрьмы, ссылки остались позади.
Энергично и вдохновенно трудилась Прасковья Францевна в советское время на разных поприщах. До конца своих дней она оставалась верным пропагандистом идей Маркса и Ленина. И руководя вначале революционной агитационно-пропагандистской работой среди женщин, и в качестве члена коллегии лекторско-агитационного отдела Петроградского губкома партии, и как преподаватель Военно-морской академии и других учебных заведений, и наконец, как директор Ленинградского института истории партии при обкоме ВКП(б).
В орбиту её кипучей деятельности всегда входила работа в печати; была одно время секретарём газеты «Правда», руководила газетой «Рабочий м солдат». Неизменно сотрудничала в журнале «Работница» и, наконец, была ответственным редактором журнала «Красная летопись». Живой свидетель многих дореволюционных событий, подготовивших Великую Октябрьскую революцию, знаток жизни рабочего класса, истории крупнейших ленинградских заводов – Путиловского, Балтийского и других, Куделли оказалась как нельзя более полезной и нужной на этом посту.
У Прасковьи Францевны незаурядный пропагандистский талант, - писала о ней Крупская, дружбу с которой Куделли пронесла через всю жизнь. – Я мало видела таких талантливых руководителей занятий».
Когда Куделли прочла эти слова, они всколыхнули в ней яркие воспоминания о незабываемых уроках и воскресной школе, о том, как хорошо было ехать на Невскую заставу ы дачном поезде, слушать пронзительные вскрикивания паровичка, предвкушать разговоры с рабочими, неизменно завязывавшиеся после занятий, видеть, как с каждым днём расширяется их кругозор.
Иногда одна строчка из письма современника может раскрыть многое в жизни человека. О том, что Прасковья Францевна трудилась не покладая рук, не зная отдыха, можно судить хотя бы по письму Анны Ильиничной к ней, где есть такие слова: «Что это Вы только хвораете? Очевидно, Вы чересчур налегаете на работу и чересчур отодвигаете отпуск?»
С Анной Ильиничной и Марией Ильиничной (Ульяновыми) Прасковью Францевну связывала многолетняя нерушимая дружба. Это были отношения, основанные на глубоком взаимопонимании, на общих творческих интересах. Щедро делились они друг с другом своими творческими планами, посылали на отзыв одна другой свои статьи, очерки, мемуарные записи. «По поручению московских пионеров написала брошюру о детстве Ильича. Посылаю её Вам на суд», - пишет ей Анна Ильинична. Она же откликается тёплым словом на статью Куделли об Александре Ульянове.
Прасковьей Францевной были написаны и воспоминания о Ленине, в которых, как писала та же Анна Ильинична, «так хорошо… выступает его облик».
И конечно, воспоминания о Ленине облегчили ей, совсем уже старой и больной женщине, жизнь в блокированном Ленинграде, когда в промёрзшей комнате она плохо слушающимися пальцами писала свою последнюю, так и не дописанную статью «Ленин и рабочий класс…»
Один из товарищей, познакомившийся с Куделли, когда она была уже в пожилом возрасте, на вопрос о её внешности сказал:
- Удивительно молодые, горящие и в старости у неё глаза были.
Эти горящие глаза отражали незатухающее до последнего вздоха горение сердца, полного любви к людям и глубокой веры во всемирную побуду коммунистической идеи.
Людмила Баталова. Женщины русской революции.