Ёна: детство, отрочество, юность. Николай Князев
Никуда не деться, годы не вернуть (из песни).
Фотографии, которые собирает и размещает в контакте Виктор Кузиков, погрузили меня, выражаясь высоким штилем, в далёкое прошлое. А в том далёком прошлом были не только суровые романтики–первооткрыватели и героические труженики– первостроители, но и дети, которые тоже жили-были в те годы. Прожитые годы – это ластик, который неумолимо стирает из памяти многое из того, что с нами было. Вот и подумал я, что надо бы взяться за перо и написать о том, что пока ещё помню из тех далёких времён. Жаль, что не сделал этого раньше, пока ещё все друзья были живы, тогда рассказ мой с их дополнениями был бы гораздо живее и ярче.
Посвящаю свои воспоминания о детстве, отрочестве и юности в Ёне всем,
кого уже нет с нами и тем, которые затерялись где-то на бескрайних просторах нашей Родины. Дай Бог, чтоб они были живы и здоровы.
***
В Ёну мы приехали в 1957 году из Юрюзани, это небольшой городок на Южном Урале. Всех вновь прибывших определяли в барак, сложенный из шпал. Его так и называли - «шпальный». И официальный почтовый адрес выглядел так: «Мурманская область, Кировский район, станция Ёна, шпальный барак».
Но нам и ещё двум семьям с детьми повезло: Ёнское рудоуправление взяло в аренду частный дом, который успел построить, а впоследствии отправить на родину (Украину) инженер по фамилии Прокопюк. Имени его и отчества, к сожалению, не помню. В этот достаточно просторный дом заселились: наша семья, Волчатниковы и Гагины. И одну из комнат заняли четверо мужчин, которые приехали без семей. Итого 14 человек. Мне было 9 лет, младшему брату – 4 года, а в остальных семьях и вовсе груднички. Меня лично бытовые трудности не очень напрягали, на Урале тоже жилось не слишком вольготно, мягко говоря.
Там мы прожили 6 лет, и четыре из них в 9-метровой комнатушке в бараке с печным отоплением. В комнате, когда печь натоплена, с вечера дышать было нечем от жары, а к утру выстывало так, что иной раз и вода в ведре, которое стояло на полу, была подёрнута лёгким ледком. Так что виды мы уже видали!
Кстати, когда Прокопюк разобрал и увёз на Украину свой дом, на этом месте построился В. Лесик. Дом этот и поныне там. Рядом с ним – колодец, куда ходят за вкусной ключевой водой для чая и енчане, и гости посёлка.
***
На новом месте безотлагательно начал обрастать друзьями. Первыми, с кем я подружился, были братья Силуяновы. Дружба наша началась …с драки. Не кровавой и жестокой, а такой рыцарской. Этакий борцовский турнир в глубоком снегу на 30 – градусном морозе! Сближение произошло стремительно: подрались - помирились – подружились! На всё ушло не более получаса. В принципе, делить – то нам близким соседям было нечего, тем более что со Славкой, который был моим соперником в этом быстротечном поединке, мы оказались ещё и одноклассниками.
На станции в нескольких добротных домах жили железнодорожники. Этакая элита, можно сказать. В одном из сараев станционскими ребятами был оборудован ЗКП (замаскированный командный пункт), они называли его штабом. Там же хранилось оружие для игры в войнушку: самодельные деревянные автоматы, пистолеты и кинжалы. Все, кто входил в эту группировку – а я хорошо запомнил только Вовку Юшина, Витьку Фролова и Азарова (имени не помню) – имели удостоверения, вырезанные из тетради в клеточку, где были указаны должности и звания. Ниже капитана званий ни у кого не было! Вошёл в эту команду и я. И, что характерно, мне сразу присвоили звание майора!
Всё было хорошо до тех пор, пока новый член этой вооружённой группировки, Валера Белов, который был постарше нас всех на 2-3 года, решил, что командиром будет он. Начались интриги. Ему удалось переманить на свою сторону несколько «офицеров». По этой ли причине, или просто мы уже переросли эти игры, наше «офицерское собрание» приказало долго жить. Пришли каникулы, а вместе с ними другие игры и забавы: футбол, лапта, штандер …
***
Лето 1957 года выдалось на диво жарким. Озеро на станции – сейчас оно почти высохло из-за того, что болото, которое подпитывало его водой, осушили, с целью оборудовать там бассейн для сточных вод фабрики – было просто битком забито ребятнёй и взрослыми. В Сейдо почти не купались. Особенно после того, как в районе пляжа утонул молодой парень-железнодорожник. Говорили, что озеро очень глубокое, обрывистое дно, вода очень холодная, судороги и всё такое. В общем, мы как-то побаивались там купаться. Мы – это пацаны, которым ещё и 10 лет не исполнилось. Те, кто постарше, жили своей, отдельной от нас жизнью.
В августе меня отправили в деревню, к бабушке, где я прожил почти три года. Но это уже отдельная тема. О ней – в другом рассказе. В этом – только о детстве и отрочестве на Севере.
***
В 1960 году нас с бабушкой, как уже не справляющихся с крестьянским бытом (бабушке уже за 80 перевалило, мне - 13), и после окончания первой четверти в школе нас обоих увезли на Север. Всё бы хорошо, но в Кандалакше выяснилось, что забыли … портфель с учебниками. Это теперь учебники выдают в школьной библиотеке, а раньше такого не было, приходилось самим их покупать или брать у тех, кто перешёл в следующий класс. Благо, что тогда никому и в голову не приходило ежегодно переписывать эти учебники заново. Поэтому они переходили из рук в руки, пока окончательно не обветшают.
А дальше случилось то, чего сегодня даже представить невозможно. На привокзальной площади отец обратился к девочке примерно моего возраста, мол, не могли бы помочь нам.
– Идёмте со мной, - спокойно так сказала девочка, - в школу. Это недалеко, за мостом.
В школе она обратилась к пионервожатой, та быстренько организовала пионерский актив. Не прошло и часа, как мне собрали полный комплект учебников. Ту девочку звали Света Кузнецова. От неё лично я получил в подарок сборник стихов Некрасова «Русские женщины» с памятной надписью «На память незнакомому мальчику». Вот такая случилась со мной попутная романтическая история.
***
За время моего отсутствия семья пополнилась ещё двумя братиками, а родители получили квартиру в новом доме в той части посёлка Ёнский, где было Ёнское рудоуправление. Называли этот район просто – Рудник. «Где живёшь? – На Руднике». Это была однокомнатная квартира, где мы и ютились теперь уже всемером. Родители, бабушка и нас четверо. Младшенькому повезло, он спал в персональной кроватке, бабушку устроили на самодельном диване (мебель тогда мастерили сами), родители – на супружеском ложе, а мы втроём – на одной «панцирной» кровати. К счастью, это длилось недолго и мы, хотя и не без скандала, переехали в новый двухквартирный дом, где было уже попросторней. Правда, спали мы по-прежнему втроём в одной кровати, зато у бабушки и родителей были отдельные комнаты.
***
В посёлке тех лет был настоящий строительный бум: строили дома, подстанцию, поликлинику, столовую и в этом же здании, с торца, открылся промтоварный магазин. Все служебные помещения обогревались угольной котельной, которая стояла на берегу речки Сейдо (работали там Григорий Мужиков и Валентина Полина, остальных не помню). Коттеджи начальников (начальником Ёнского рудоуправления был Татур, а главным инженером Кисель, имен не помню) имели свои персональные мини – котельные. В остальных домах топили печи. Воду (по специальным талонам!) развозили по домам на автоцистерне, бывшей пожарной машине. Один талон – ведро воды. Молоко привозили из колхоза во флягах, на оленях. Летом ребятишки колхозные поставляли свежую рыбу, в основном окуней, прямо к крыльцу. Продавали её за сущие копейки. Вот такой навязчивый сервис был в Ёне в 60-е годы.
***
Понятия посёлок Ёнский в те годы не существовало. Было как бы несколько посёлков: Станция, Северный, Рудник, 78-й километр, Хутор (это в лесочке за поликлиникой, где теперь дачи). Ну и, особняком - Колхоз (тот самый, который потом стал совхозом «Ёна», а в результате перестройки, ускорения и прочего превратился в нечто вроде спального района). Преимущества такого вот слоёного пирога были налицо, каждый микро( пусть будет район) имел свои магазины и снабжение, отличное от других. На Станции – железнодорожный магазин, плюс регулярно прибывающий на станцию вагон-магазин, в Северном – военторг, на Руднике – ОРС, в Колхозе – свой «смешторг». Кино можно было посмотреть в трёх клубах: на Руднике, в Северном, и в Колхозе.
На Руднике кино «крутил» Нестор Пенович Тапио, который приезжал из Колхоза. Кроме этого, довольно часто на станцию приходил ещё и вагон-клуб, где тоже показывали кино. Центром культурной и спортивной жизни был, конечно, Северный. Тут и стадион и клуб размером побольше, чем на Руднике. Рядом с клубом возвышалась круглая танцевальная площадка. Клуб этот был солдатским, но принимал всех. А мы ещё и пользовались этим, чтоб бесплатно кино посмотреть, втирались в солдатский строй, когда их заводили в кинозал. К этому относились лояльно, если и выгоняли, то крайне редко.
Заведовал клубом Ефим Жакович Яллер, рядовой срочной службы, коренной ленинградец. Уникальнейший человек! И музыкант замечательный и шофёр первого класса. За полгода до дембеля он ушёл из клуба и сел за руль лесовоза, чтобы заработать к увольнению денег побольше. Военным строителям платили за работу довольно сносно. Понятное дело, что служил он не со своим годом, ему было уже где-то под 30 лет. Уволившись со службы, Ефим Жакович женился и остался жить и работать в Ёне. В 1965 году он сумел открыть в Риколатве , впервые в этой глуши, шестимесячные водительские курсы. В октябре этого же года их закончил и ваш покорный слуга. Но не будем забегать вперёд, речь пока ещё идёт о 1961 годе.
Стадион был настоящим: футбольное поле, волейбольная и городошная площадки, спортивный городок с лестницей, кольцами, канатом и шестом для лазания, сектор для прыжков – имелось всё, что нужно для занятий любым видом спорта. Зимой заливали каток почти во всё футбольное поле, стоял вагончик с печкой-буржуйкой, где можно было переодеться – переобуться.
***
В Северном находилась и школа, небольшое такое деревянное строение. Здесь наш класс завершил семилетнее образование в СССР. Следующий за нами класс уже переходил на восьмилетку. После седьмого класса за средним образованием нужно было ехать в интернат в Ковдор или в Кандалакшу. Дети железнодорожников уезжали в Кандалакшу, остальные – в Ковдор. Но, неизвестно по какой причине, нас оставили в Ёнской школе ещё на год. Правда, для этого пришлось делать пристройку, которую в ударном темпе воздвигли за лето. Там разместили всех, кто не помещался в основном здании и даже небольшой такой уютный спортзал оборудовали. До этого приходилось в школьном коридоре в сильные холода заниматься.
***
В детстве друзьями и приятелями обрастаешь быстро. Особенно, если есть общие интересы. С Юркой Тимкиным и Мишкой Николаевым нас объединила рыбалка. Зимой ловили налимов в Сейдо, ставили с вечера на самолов снасти немудрёные: леска, крючок – тройник и наживка. За окунями зимой ходили на Железную губу (Железку). Окунь там водился крупный и блондинистый такой, светлого окраса. Червей на наживку разводили дома, в кадушках. Здесь они в природе почти не водились, поэтому привозили из отпуска, а то и посылками посылали из средней полосы. Ледобуров в те годы ещё и в помине не было, лунки долбили пешнёй. Морозы стояли ядрёные, лёд толстенный, приходилось хорошенько попотеть, пока лунку – прорубь выдолбишь. Мы с Мишкой были новичками здешней рыбалки, а Юрка жил и рос в Колхозе среди местных, коренных охотников и рыболовов, поэтому был нашим гуру. К тому же у Тимкиных была лодка, которой ему разрешали пользоваться беспрепятственно. И ружьё 32 калибра ему отец подарил. Напомню, что нам было по 13-14 лет.
Летом мы рыбачили на Кох-пороге. Добирались туда на лодке из Колхоза, потому как ни дороги, ни мостов тогда не было и в помине. Во всяком случае летом это была не дорога, а направление. Гребли по очереди, сменяя друг друга в тех местах, где на берегу были ориентиры заметные: дерево, камень... Лодка тяжёлая, мы ещё не слишком масштабные ребята, поэтому мозоли на руках были обеспечены каждому.
На том берегу Кох-порога мы построили просторный шалаш, Юрка научил нас устройству костра, который он называл «лентяй» и жили там по 2-3 дня, питаясь свежей ухой из форели и хариуса. В пороге ловилась в основном форель. Но бывало, что и кумжа попадётся. Однажды я поймал кумжу почти на килограмм, а Юрка аж на три с половиной кило! Вот такие были трофеи. Внизу порога была привязана лодка-плоскодонка. Ею пользовались все, кто хотел. И никому не пришло в голову сжечь её или пустить по течению. А сегодня, я уверен, что она бы там и дня не простояла.
Сига в то время на удочку не ловили. Всё потому что у него вес большой, а ротик малый. То ли дело хищники! За него взялись позже, когда чуть ли не обручальные кольца пускали на мормышки, дабы соблазнить этого гурмана. А наша снасть для рыбалки на пороге была проста и незатейлива: длиннющее деревянное удилище, толстая леска, здоровенный крючок и большое грузило. Поплавок на таком течении был не актуален. Наживкой служили мальки, которые кишмя кишели в ямках, где не было течения. Мы загоняли их в обыкновенный мешок, который дооборудовали гибкой веткой, чтобы получилось нечто вроде большого подсачка. Распихивали их по карманам, где вскоре они превращались в месиво, но рыбе было всё равно, что там на крючке - хвост, голова или брюшко - хватала всё! Улов хранили в сыром мху, переложив крапивой. Уху, опять же с Юркиной подачи, варили по-лопарски. Рыбу вынимали и ели отдельно, а юшку разливали по кружкам и выпивали. Так что вполне можно было обходиться без ложек.
***
В Ёне, там, где сейчас проходят соревнования «крези-миля» и прошёл фестиваль «Гиперборея», был большой песчаный карьер. Песок отгружали прямо на железнодорожные платформы. Понятное дело, что если есть железная дорога, то нужна рабочая сила по её обслуживанию, особенно летом. Решили и мы пойти на заработки. Мы – это Валера Белов, Вася Аргамаков и я подошли к мастеру Юшину, дескать, возьмите на работу.
Он посмотрел на нас так с прищуром и спрашивает:
- У вас рукавицы дома есть?
- Есть! – отвечаем.
- Завтра к 8 утра приходите в карьер.
И никакой бюрократии!
Платили нам по 5 рублей 40 копеек в день. Так что в то лето я заработал себе на костюм за 60 рублей и на роскошные ботинки за 24 рубля. Совсем неплохо для 13 –летнего пацана, не так ли? Вот что значит отсутствие интернета, игровых приставок и …телевизора. Телевизор, насколько я помню, был только у Ильиных, в Северном. Для этого понадобилось ставить антенну, которая если и была ниже Останкинской телебашни, то не более, чем на метр-полтора. Потом, конечно, появились телеприёмники и у других жителей посёлка. Но одно оставалось неизменным – высота антенны должна быть не менее 20-25 метров, иначе ни одной программы не поймать. Вышек - ретрансляторов тогда ещё не было, они появились года через два. На Руднике первый телевизор купил Юрий Шлемов наш сосед. 25-метровую ель для антенны ему привезли … из Карелии!
Сравнивать ритм жизни взрослого человека и подростка – это всё равно что сравнить скорость бега гепарда и черепахи. У подростка за один день может произойти столько событий, что у взрослого и за год не наберётся.
Даже в разгар учебного года из одного календарного, у нас получалось два, вполне полноценных и насыщенных дня.
Первый день – в школе, где жизнь бурлила и фонтанировала, как в долине Гейзеров. Всех учителей уже и не припомню, но Аркадия Христофоровича Гоман забыть просто невозможно! Это был настоящий универсал, он преподавал у нас: алгебру, геометрию, черчение, физику, машиноведение (был у нас и такой предмет!), вёл уроки труда, где и мальчишки и девчонки пилили, строгали и делали табуретки. Мастерская была в отдельном помещении, которое примыкало к забору воинской части, метрах в ста от школы. Аркадий Христофорович был у нас ещё и классным руководителем. Был он довольно вспыльчив, но отходчив. А ругался настолько артистично и запоминающе, что это и более чем через полвека забыть невозможно. Одну из этих тирад я запомнил слово в слово. Посвящена она была нерешённой задаче по алгебре.
– Летом в отпуске ходил в цирк. Так вот, там такие задачи дрессированные бараны как орехи щёлкают! А вы, шмякнетесь словно с луны, так что дух из вас вон и на урок являетесь!
Мы на него не обижались. Понимали, что злится он не столько на нас, сколько на себя за то, что полкласса эту задачу не решили.
В свои горячие монологи Аркадий Христофорович часто вставлял выражение «японский городовой». И вот, когда на уроке черчения изучали шрифты чертёжные, в домашнем задании мы с Мишкой написали это выражение. Он не обиделся, а от души посмеялся.
Может быть, кто-то ещё помнит, что в журнале «Огонёк», который выходил еженедельно, на развороте печатали репродукции картин известных художников. Аркадий Христофорович решил с их помощью приобщить нас к высокому искусству. Прибил две параллельные реечки к стене, а на реечках этих кнопками закрепил несколько репродукций. Класс отнёсся к этому мероприятию без особого энтузиазма, поскольку знакомить нас с высоким искусством Аркадий Христофорович решил после 6 уроков. Кормили тогда в школе символически: полухлебная котлета и суррогатный кофе – вот и всё, что мы могли себе позволить в школьном буфете за наличный расчёт. То есть, за 20 копеек. Но… были же и другие соблазны, на которые надо было сэкономить. Например, брикет какао в военторге, который стоил 10 копеек. Или сигареты «Спорт» (албанские) в железнодорожном магазине по 14 копеек за пачку (вслед за минздравом предупреждаю и подтверждаю собственным опытом: курение вредно для здоровья!).
Короче говоря, сидели мы на этой лекции осоловевшими и думали лишь о том, чтобы скорей это всё закончилось. И тут случилось то, что внесло оживление в наши ряды, а Аркадия Христофоровича сподвигло на очередной горячий монолог с цирком, баранами и японскими городовыми.
Рассказывая о картине Сурикова « Боярыня Морозова» он указкой нечаянно проколол боярыне глаз. Мы, конечно, не могли удержаться от смеха, а Аркадий Христофорович преломил через колено указку и … Ну а что было дальше см. выше! Несмотря ни на что мы его любили.
Когда по телевизору шёл проект «Народный артист» и в нём принял участие Алексей Гоман, я написал в чате Евгению Гоман, брату Алексея, спросил, не является ли они родственниками нашему Аркадию Христофоровичу, потому как из Ёны он переехал в Мурманск. Оказалось, что нет, просто однофамильцы, но о нём слышали, как о заслуженном учителе. Царствие Вам Небесное, Аркадий Христофорович. Я не знаю, как остальные одноклассники, но мы с Мишкой будем помнить его, пока живы.
Жила семья Гоман в железнодорожном доме, но на Руднике, он там был один, на отшибе. По соседству жила семья машиниста паровоза Пароходова, а его старший сын Генка был моим одноклассником.
Жена Аркадия Христофоровича (к сожалению, забыл её имя) заведовала клубом на руднике. Такая была колоритная дама! Помню её за бильярдным столом, в лихо заломленном берете и с папиросой «Беломорканал» в зубах. В бильярд она играла просто мастерски. Клуб был небольшим, но очень уютным. В фойе все находили себе занятие: кто в бильярд играл, кто в шашки, кто в домино. А те, что покрепче – в «жучка». Была такая молодецкая забава. Выглядела она так: водящий стоит спиной к участникам, одной рукой прикрывает ухо, другая - в подмышке. Его задача угадать: кто ударил? Тот, кого угадал – вставал на его место. Как тут не процитировать М.Ю. Лермонтова: - Да, были люди в наше время, Не то, что нынешнее племя: Богатыри - не вы!
Однако я отвлёкся. Итак, день в школе закончился! Да здравствует день второй, послешкольный. Быстренько справившись с домашним заданием ( какую-то часть его удавалось сделать ещё в школе), сходить в сарай за дровами для печки, сбегать в магазин, если есть в этом надобность, а дальше – свобода! Если уже полярная ночь отступила, то - за речку, покататься с горы на лыжах. Если с самого верха стартовать, то можно было аж до железнодорожного моста доехать. Тогда ещё мостики деревянные через ручей и речку Сейдо были целы. Неплохой базой для игр и забав были новостройки. Дома из бруса на Руднике росли как грибы. А вечером – кино! Билет стоил 5 копеек. Но самым популярным нашим развлечением зимой 1961 года было … сено.
Тогда ещё вовсю использовали лошадей в хозяйстве. Пришли вагоны с сеном в тюках, которые разгрузили возле клуба ( и конюшня была рядом). Вот там и строили из этих тюков лабиринты и ползали в них до самозабвения. Это всё было доступно на Руднике. Но ведь был ещё и Северный, где зимой на стадионе каток заливали. Оказывается для счастья не так уж много нужно!
Вот сейчас смотрю в окно – во дворе ни души! А в наше время как в песне: « Выйду на улицу, гляну на село – ребята гуляют и мне весело!» От детворы разного возраста на улицах было тесно. И все находили себе занятие по душе: кто крепости снежные строил, кто с горки катался, кто просто в снегу валялся. Стоило лишь будьдозеру нагрести где-нибудь кучу снега – её тут же обживала ребятня. Веселый смех, визг, щёки у всех горят румянцем, будто свёклой натёрты. И никаких гаджетов!
Зимой 1961 года, кроме денежной хрущёвской реформы, случилось ещё одно знаменательное событие: доселе безымянные улицы посёлка обрели названия, а дома – персональные номера. Ленинградская – улица, на которой проживали, в основном, руководители высшего и среднего звена; Железнодорожная — та, что ближе всех к железной дороге и параллельна ей; Северная, которая больше всех была похожа на улицу и домов там было побольше, и располагались они ровненько в два ряда. Видимо, на примере Северной уже появились некие строгости в планировании строительства жилья, чего не наблюдалось ранее. А также Центральная и Набережная улицы.
Это я про Рудник. А что касается Северного, то там, наверное, уже были названия улиц, а я просто не помню этого. Наверняка были, потому что посёлок большой и запомнить, кто и где живёт, почтальону было сложно. Тем более, что ротация шла непрерывно – одни уезжали, другие приезжали. Перевозили дома из мест, где ранее базировались «лесные» роты ВСО Северного флота. Два таких дома почему-то поставили прямо на стадионе. Видимо, больше места не нашлось. Сейчас на этом месте стоит панельный «железнодорожный» дом.
На каждой из этих улиц было всего несколько домов, но зато теперь у каждого проживающего в них появился персональный адрес. Не то что, как прежде: «Мурманская область, Кировский район, станция Ёна, рудоуправление». Это вселяло в нас гордость, ибо отныне мы стали полноценными адресатами! Как говорится, мелочь, а приятно.
В эти же годы на руднике на улице Ленинградской построили экспериментальный двухэтажный дом. Благодаря облицовке керамическими плитами он имел весьма представительный вид, а на самом деле стены его были каркасными, из досок, а между ними – шлак.
В этом доме жила директор нашей школы Ангелина Фёдоровна Магорина. Она работала в Ёнской школе с 1954 года, но в 1961 году ей пришлось оставить работу и уехать из Ёны. Причиной стала трагедия, потрясшая посёлок. Начало этой жуткой драмы я не знаю, но закончилась она так: в квартиру Магориных ломился пьяный мужик с топором, прорубил дверь (мужик местный, но фамилию я не помню). Муж Ангелины Фёдоровны выстрелил в него из ружья. Рана оказалась смертельной. Магорина судили за превышение пределов необходимой обороны.
В конце февраля этого же года Аркадий Христофорович решил устроить нашему классу экскурсию в Риколатву. Мороз стоял жуткий, автобус неотапливаемый, за рулём – Жойкин. Доехали довольно быстро, не успели и замёрзнуть как следует. Тогда ещё не было в Риколатве капитального административного здания, все службы ютились в каких-то времянках, а контора была в посёлке. Выдали нам каски шахтёрские, фонари и повели в штольню. Сразу же по ушам ударил оглушительный грохот, по штольне к устью тянулся шлейф каменной пыли. Мужик в шапке ушанке завязанной под подбородком, сидел на каком-то явно самодельном устройстве, на велосипедном сиденье, к которому был прикреплен дико грохочущий и вибрирующий перфоратор. Нам объяснили, что это бурильщик, бурит шпуры под взрывчатку. Причём бурит на сухую. Ну что тут можно сказать? Если Аркадий Христофорович хотел нас «профориентировать», дабы мы полюбили эту профессию и захотели стать бурильщиками, то здесь он потерпел полное фиаско. Это зрелище напугало нас так, что никто из нашего класса так и не стал покорителем подземных кладовых рудника Риколатва. Только Витя Тапио, отслужив во флоте 4 года, несколько лет работал на руднике Риколатва крепильщиком, но это всё-таки полуподземная специальность. Ни в какое сравнение с бурильщиками не идёт.
У Юрки Тимкина, как я уже писал, было ружьё. И вот как-то втроём мы пошли на охоту. За дичью и прочими дарами природы тогда далеко ходить не приходилось. Должен признаться, что из представителей фауны так никто и не пострадал. Кое-какой ущерб понёс только Мишка, выставив на спор свою шапку вместо мишени: мол, не попадёте! Попали.
Вспомнилась ещё одна забавная деталь. В Северном жил козёл. Кто был его хозяином – сказать не могу. Скорей всего он был ничейным, кормился возле солдатской столовой, не гнушался подбирать и употреблять в пищу окурки. Иногда пытался на нас нападать, если был не в настроении. А однажды появился на улице… в тельняшке и с дощечкой прикрученной к рогам, на которой красовалась надпись «Ищу работу». Нашел он работу или так и остался безработным козлом – неизвестно.
Начиная эти записки, я думал, что смогу придать им некую хронологическую последовательность. Но сходства с дневником-ежедневником достичь не удалось. Память выхватывает из прошлого эпизоды и выстраивает их как в калейдоскопе, в случайном порядке. Не обессудьте, дорогие читатели.
***
В километре от станции Ёна на 78 километре, на берегу озера стояли два добротных дома, в которых проживали семьи железнодорожников. Из тех, кого я знаю и помню, это были семьи: Жидовых, Вороновых, Рыцаревых. С Витей Жидовым и его младшим братом Колей мы дружили, что называется в школе и дома. Нас объединяла любовь к чтению. В библиотеке, которая тогда ютилась в бараке на руднике, мы перечитали всю авантюрно-пиратско-приключенческую литературу, буквально передавая её из рук в руки, один – сдаёт, другой – берёт. До серьёзной литературы мы тогда ещё не доросли. Здорово выручал Мишка Николаев, у него была замечательная домашняя библиотека и подписка на полдюжины толстых журналов, включая журнал «Иностранная литература». Забегая вперёд скажу, что когда Мишка уезжал в Ленинград, всё это добро досталось мне, мы с ним полдня носили корзинами журналы в наш сарай, в моё летнее лежбище, где можно было читать, не напрягая остальных членов семьи. Не то что зимой, когда надо было прятаться с фонариком под одеяло. Коля Жидов был ещё и замечательным художником-самоучкой. А какие копии известных картин он делал обычными цветными карандашами!
По соседству с ними жили Вороновы. Их старшая дочь, Лариса - наша одноклассница. Сейчас она живёт в Днепропетровске. Её брак с Толей Цукановым объединил две железнодорожные династии Цукановых и Вороновых. Но Толя пошёл по военной стезе, стал офицером, и ушёл в отставку в звании полковника. Цукановы жили на станции. Это была по-настоящему большая, дружная семья. Кстати, с Люсей Цукановой мы два года сидели за одной партой. Сейчас она живёт в Кандалакше, на Ниве-2.
Чтобы рассказать о Рыцаревых, мне надо вернуться к воспоминаниям о работе в песчаном карьере. К тому же я попутно вспомнил, что нас было не трое, а четверо. Четвёртым был Витя Варвась. Бригада путейцев, как было принято в те годы, состояла в основном из женщин. «Бетонные дороги и железные пути везде у нас прокладывают дамы» - эти строки из стихотворения Владимира Смирнова (Семёнова) «Равноправие», очень точно отражает тогдашнюю особенность в разделении труда между мужчинами и женщинами. Поэтому усиление бригады четвёркой подростков было вовсе не лишним.
В этой бригаде самой яркой и запоминающейся была Эмма Рыцарева, высокая, статная и очень красивая молодая женщина. И что особенно запомнилось, едва ли не через слово, из её уст звучало: «А вот мой Ильюшка!» И всё о нём, о своём Ильюшке, с такой любовью, с такой нежностью. Остальные женщины в бригаде, хотя и пытались пошучивать на эту тему, но видно было, что они завидуют её счастью.
Ильюшка – Илья Макарович Рыцарев - тоже работал в карьере. Я не помню на какой он был должности до того, как его назначили бригадиром нашей юниорской команды. Карьер понемногу расширялся, а для этого надо было убирать то, что мешало этому расширению – деревья. Вот мы под руководством Ильи Макаровича валили эти сосны, распиливали их (ручной пилой) на 2-метровые брёвна и складывали в штабеля. Относился он к нам бережно, жалел. Пацаны ж ещё совсем, почти дети! То и дело говорил: «Отдохните, ребята, плохо работать на ветру, когда спина мокрая». Хороший был мужик, Царствие ему Небесное. Он ушёл из жизни 9 лет назад.
Эмма Петровне Рыцаревой уже немало лет, но она и сейчас ещё сохранила следы былой красоты и стати. Сына её Володю и невестку Галину, хотя и не часто, но встречаю в Ковдоре. Володя работает (а может уже и на пенсии внуков нянчит?) на руднике «Железный», а Галина – учителем начальных классов в школе №1. Это говорит о том, что Рыцаревы были, есть и будут на Ковдорской земле! А если принять во внимание то, что Эмма Петровна из большой семьи Асмоловских, то круг их близких и дальних родственников безграничен.
Работали мы в карьере где-то около месяца, а лето оно же гораааздо длиннее! И многое ещё можно успеть до первого сентября. В это же лето мы с Мишкой решили самостоятельно построить лодку. Доски брали из штабелей возле лесопильного цеха. Подходили, брали и уносили, по две штуки за один раз. За шесть ходок мы обеспечили себя строительным материалом. И что интересно, никто на нас даже и не прикрикнул, не говоря уже о том, чтобы дать подзатыльника, хотя мы и не скрывались вовсе. Носить доски было достаточно далеко: от лесопильного цеха до Рудника, где мы собирались заложить и построить маломерное судно, как минимум полкилометра. Доски-то сырые, тяжёлые, а мы, как муравьи. Полдня носили.
В эту затею никто кроме нас не верил. Но мы были уверены: судну – быть! И мечтали, взахлёб, как будем бороздить воды озера Сейдо, возможно даже под парусом. Начали с того, что вкопали на задворках Мишкиного дома два столба, которые обозначили ширину лодки в центре, на нос обтесали брёвнышко, на корму – обрезок шпалы. Процесс происходил так: приколачивали к носу доску, перегибали её через столбик и приколачивали второй конец к корме-шпале. На каждый борт по две доски – встык и одна – внахлёст. Когда дно было готово, сняли с помощью взрослых со столбиков, сделали скамейки-банки, вёсла, уключины. Рулевое весло и место на корме мы планировали доверить моему младшему брату Витьке, который постоянно вертелся рядом, подавая мастерам то инструмент нужный, то гвозди…
Лодка была готова, оставалось сделать её непротекаемой. Добыли мы битум, разогрели его, большие щели законопатили и густо покрыли всё слоем битума. Осталось только доставить лодку до ближайшего водоёма, то есть до речки Сейдо около железнодорожного моста. Помочь нам вызвался Феликс Борисович Кампель. Он жил в доме напротив, спортивный, подтянутый. Отлично играл в волейбол - тогда сетки волейбольные и площадки импровизированные, равно, как и столы для настольного тенниса, были обязательными атрибутами посёлка. А когда у него появился мотоцикл ЯВА, то он стал настоящим кумиром для нас подростков. С помощью Феликса Борисовича мы, подкладывая катки из брёвнышек, дотянули лодку до речки.
Уже и вёсла приготовили, чтобы сразу – в плавание. Увы… Пока мы катили лодку, весь битум отлетел от днища, вода хлынула во все щели. Расстроились мы, конечно, здорово. Но унынию не поддались! Решили мы полузатопленную лодку спустить чуть пониже по течению, где у берега поглубже, загрузить её камнями и затопить. Мы с Мишкой решили, что когда она там как следует намокнет, то щели сомкнутся и всё будет в прядке. Так и сделали.
И ничего бы у нас не вышло, если бы Витя Тапио не помог. Он посмеялся над нашим способом устранения протечки, помог вытащить лодку, просушить хорошенько и уже просмолил её по-настоящему, лодка, благодаря его профессиональной поддержке, обрела вполне приличную плавучесть и герметичность. Ни капли нигде не просачивалось! Мы даже успели на ней сплавать в гости к Олегу Байбакову, на Приозёрную улицу. Потом, сдуру, привязали её на пляже цепью к сосне, и она стала как говорится общественным достоянием. Когда мы пришли покататься – лодку отцепили солдаты в увольнении и ныряли с неё, с полузатопленной. А потом она и вовсе пропала. Кто-то угнал – и с концами. На этом наша судостроительная деятельность закончилась. И мы полностью переключились на рыбалку. Ходили пешком по шпалам на 72 километр, там хороший окунь ловился.
Послушать некоторых историков, а точнее тех, кто рядится в их одежды, то получается что мы, дети того времени, только и делали, что ходили строем под бой пионерских барабанов и поднимались с зарёй под медные раскаты горнов. А при встрече салютовали друг другу пионерским салютом, звонко восклицая: - Будь готов! - Всегда готов! Фантазёры, однако…
А мы с Мишкой ещё с вечера договорились пойти на рыбалку. Местечко у нас было заветное окунёвое на Кох-озере, там, где оно плотно прижималось к железной дороге своей Длинной Губой. Это было по нашим тогдашним меркам совсем близко, всего 5 километров по шпалам – и мы на месте! Но прежде всего надо был набрать в баночку наживку, короедов. Этим мы занимались на месте крушения состава с лесом. В озеро Сейдо, примерно в полутора километрах от посёлка, сошли с рельсов и сорвались с высокой насыпи в озеро платформы гружёные лесом – кругляком. Там - небольшой мостик, опоры которого были деревянные вот эти опоры кто-то то ли случайно, а может и умышлено, поджёг.
Не исключено, что источником пожара стал паровоз, тогда поезда ходили исключительно на паровой тяге. И перед объектами такого рода всегда стояли предупреждающие знаки, на которых было начертано: « Машинист! Закрой сифон и поддувало!» Так что вполне возможно, что какой-то нерадивый машинист поддувало не закрыл – из топки попала искра или шлак раскалённый и мост загорелся. Там место такое, что его из посёлка не видно и путевой обходчик, видимо, заметить не успел. Паровоз и две платформы успели проскочить мостик, пока он не рухнул, а всё остальное – в озеро. Какая-то часть брёвен и остовы платформ образовали нечто похожее на небольшой полуостров. Из этих брёвен мы и добывали наживку. И вот тут-то мы, совершенно случайно, открыли новый способ рыбалки. Между брёвнами, которые находились в воде оставались пространства, которые буквально кишели окунями. Да не мелочью с детскую ладошку, а такими уже с горбинкой, приличного размера полосатиками! Оказывается, тут была их кормовая база. А ловили их так: к отрезку лески длиной чуть более метра привязываешь крючок и грузило, наматываешь другой конец на ладонь, насаживаешь на крючок короеда и подводишь наживку прямо ко рту окуня. Некоторые отворачиваются, но стая большая, находится такой, что соблазнится лёгкой добычей – подсечка! – и очередной окунь оттопыривается на кукане.
Это ноу-хау тут же пошло в массы. Уже на следующий день на брёвнах промышляли десятка полтора юных рыболовов. У каждого было своё обжитое местечко, и без улова никто не оставался.
Забегая немного вперёд, чтобы не забыть, расскажу ещё об одном случае, но уже на зимней рыбалке. Мы с дядей Гришей Мужиковым рыбачили на Кох-озере. У него был большой такой термос, китайский с драконами. И так случилось, что он поскользнулся и упал на спину. А на спине – рюкзак с этим термосом, который, конечно же, разбился. И клёва нет, и термос разбился, настроение – хуже некуда! Вытряхнул он эти зеркальные осколки на лёд, один из них упал в лунку, и вихляясь и отсвечивая пошёл ко дну. И тут же начался клёв! А когда ещё несколько осколков легли на дно рядышком друг с другом, можно было видеть в отражении, есть там рыба или нет. Вот так разбитый термос лишил нас горячего чая, но помог вернуться домой с богатым уловом.
Эту историю о Большом Камне я уже рассказывал, но приведу её еще раз, чтобы не оборвалась нить повествования. История эта, несмотря на кажущуюся фантастичность, абсолютно правдива и поэтому имеет место быть. Мы с Мишкой и теперь её часто вспоминаем и при встречах редких, и в телефонных разговорах. Особенно в связи с темой Гиперборейской. Мы-то с ним всегда были уверены, что наше озеро Сейдо ничуть не менее загадочно, чем его тёзка Сейдозеро в Ловозерском районе.
Летом 1961 года моему другу Мишке купили велосипед. У меня велосипеда не было, поэтому мы оба катались на Мишкином. Один - за рулём, другой – на багажнике, а педали крутили по очереди.
Понятное дело, что когда у нас появился транспорт, то захотелось освоить нечто большее, чем железнодорожный мост через речку Сейто, и знаменитые, любимые всеми поколениями местной ребятни, скалы, грозно нависающие над железной дорогой. На мосту мы назначали девчонкам свидания, под мостом украдкой покуривали, а на скалах оттачивали искусство скалолазания. Кстати, озеро и речку тогда называли СейДо ( местные до сих пор так называют). Буква «Т» появилась позже, а по каким причинам — неизвестно. Нечто подобное случилось и с КовдОром — это знает и подтвердит любой старожил, в то время имя города произносилось с ударением на первом слоге — КОвдор.
Однако, я отвлёкся…
Итак, мы с Мишкой решили съездить к Большому Камню, о котором слышали, конечно, но ещё не успели там побывать. Сборы были недолгими, оседлали велосипед и покатили по дороге в сторону Риколатвы. Камень этот лежит рядом с дорогой в нескольких десятках метров от озера Сейто.
В те времена, окрестности посёлка Ёнский кардинально отличались от нынешних. Там, где заправка, гараж, подстанция, котельная, водозабор, дачный посёлок и несколько десятилетий пытались построить фабрику, был пустырь. Сюда свозили отходы лесопильного цеха: опилки, кору и прочий древесный мусор. Больше ничего не было. Расстояние от посёлка небольшое, но диковатое и мало посещаемое пешеходами.
Приехали мы к Большому Камню, где-то после полудня. День был пасмурный, но без дождя. Обследовали камень тщательно, забрались наверх, туда, где торчала застрявшая буровая штанга. И странное дело, вроде бодримся, посмеиваемся, а на душе как-то неспокойно. И непонятно с чего бы такое? Вот просто хочется подхватиться и бежать ... подальше от камня этого.
- Помнишь, что нам Витька рассказывал? – почему-то почти шёпотом спросил Мишка.
- Когда? – спрашиваю.
- Ну, когда мы его домой провожали? Помнишь?
- Да он много чего рассказывал…
Витька — наш одноклассник. Мы, хотя и жили здесь с детства, но всё-таки были, как теперь говорят, «понаехавшими». Нас родители привезли: меня — с Урала, Мишку — из Ленинграда. А Витька здесь родился. Коренной! С малых лет отец и старшие братья брали его с собой на рыбалку, на охоту. От них он и наслушался разных историй, которыми щедро делился с нами. А эта история, как он уверял нас, произошла именно с ним.
Вспомнил я этот рассказ.
– Я тогда ещё совсем маленьким был, — рассказывал Витька, — пока отец и братья с сетями управлялись, я на берегу костёр поддерживал, чаёк кипятил. Расположились мы у большого камня. С одной стороны у него был выступ, под которым можно было укрыться от дождя. Обычно отец и братья ставили сети на другой стороне озера, и там же была избушка, в которой мы ночевали. Здесь мы ещё ни разу не промышляли, почему-то стороной обходили это место. Уже и темнеть стало, а взрослых всё нет и нет. Ветер усилился, волну поднял высокую, а лодка тяжёлая и мотора у нас ещё не было, на вёслах ходили. Как-то они там? Сижу у костра, переживаю. И тут случилось чудо! Камень, будто огромная ракушка, раскрылся и из него вышел высокий сутулый человек. Хотя на человека он был похож меньше, чем на зверя. Никакой одежды на нём не было, а всё тело покрыто густой белой шерстью. Стоит, смотрит на меня молча. Глаза огромные и горят в темноте как у собак или волков — зелёным светом. Я со страху — как во сне, когда хочешь бежать, а не можешь. Весь как ватный. Сижу ни жив, ни мёртв. А он покачал головой вроде как с укоризной и … пропал, будто растворился в камне этом. Когда отец и братья вернулись я, дрожа от страха и заикаясь, рассказал им о том, что тут было со мной. Отец, выслушав мой рассказ, сказал:
- Не поверил я людям, которые предупреждали, что в этом месте останавливаться опасно. Говорили, что здесь владения Белого Старика, а тех, кто посмеет сюда зайти, ждёт неминуемая расплата. А я ещё посмеялся тогда: «Всё ещё старым сказкам верите!» Давайте-ка, ребята, быстренько уходим!
- Бать, куда мы в такую темень и в непогоду, - говорят ему братья, - сейчас-то еле добрались. Вымокли до нитки. Надо хоть одежду просушить. Уйдём с рассветом. И сети же надо снять.
Отец, однако, никаких возражений слушать не стал:
- Радоваться надо, что он нас не погубил, а только предупредил. А сети… Бог с ними с сетями! Сети другие сплетём.
И тут случилось ещё одно чудо. Когда мы сели в лодку, отчалили от берега, и ветра, и волн - как ни бывало. Полный штиль! В небе — ни облачка, только яркие звёзды и молоденький месяц. А на берегу стоял Белый Старик и грозил нам пальцем, как нашкодившим ребятишкам…
Вспомнив этот рассказ, мы с Мишкой быстренько слезли с Камня, и словно кем-то подталкиваемые в спину, резво покатили домой. И тут случилось то, чему мы до сих пор не можем найти объяснение. Мы успели отъехать от Камня метров на сто, не больше. И вдруг, просто как бы ниоткуда возник этот человек, хорошо нам знакомый саам. Мы встречали его в посёлке, здоровались. Нормальный такой мужик. А тут он так свирепо на нас накинулся, схватил велосипед за руль, мы упали. А когда встали и, подхватив велосипед, бросились наутёк, он - за нами! И не молча, а что-то яростно выкрикивая. Жуть! Прыти нам 13-летним пацанам, конечно, хватило, чтобы и самим убежать, и велосипед не бросить. А вот что его заставило напасть на нас? – это остаётся загадкой. Наиболее верной нам обоим кажется версия, связанная с Большим Камнем. Он увидел, что мы ползаем по Камню, который для саамов был святыней – и это вызвало в нём такую неконтролируемую вспышку гнева.
А другая наша версия связана с Витькиным рассказом о Белом Старике. Хотя та история и случилась на другом озере. И вот почему. Говорят, что Старик может предстать в любом облике, владения его бесчисленны, а Большие Камни – это знаки, коими он отмечает зоны своего влияния. Вот и думаем: а вдруг этот Белый Старик решил нас припугнуть, приняв обличье хорошо знакомого нам человека. И в самом деле, это ведь гораздо страшнее, когда такие вот метаморфозы происходят с теми, от кого ты их совсем не ожидаешь.
Посёлок рос и хорошел прямо на глазах. На Руднике построили основное здание рудоуправления (пристройки, и Т-образная форма здания появились гораздо позже), поликлинику построили недалеко от речки, из ветхого барака переехала в новое здание столовая. Открылся отдельный промтоварный магазин, а раньше был обычный так называемый «смешторг». В сосновом лесочке, на задворках домов со ставнями по улице Ленинградской ( они и сейчас целёхоньки) оборудовали детскую площадку: с качелями, столом для настольного тенниса, волейбольной площадкой и большой деревянной горкой. Новосёлы облагораживали территории возле домов, сажали в палисадниках: черёмуху, рябину, кусты смородины красной, которая в изобилии росла по берегам реки Ёны, шиповник. Разбивали небольшие огородики, где выращивали кое-какую зелень. А некоторые и картошку уже свою выращивали и скотинку домашнюю заводили. Но это в основном те, кто жил в частном секторе как, например, дядя Миша Тябин, бессменный бригадир плотников-строителей. У него и дом был собственный на Руднике и баня, и огород вполне приличных размеров и кабанчик хрюкал во дворе.
Вместе с посёлком подрастали и мы. А это значит, что летом имели не только право на отдых (каникулы), но и обязанности помогать родителям в заготовке дров на зиму. Бензопилы тогда уже может и были где – то, но мы в основном ручной пилой и топором орудовали. А потом всей семьёй носили и складывали поленья в сарае. Зимы были суровые, дров требовалось много на две-то печки. К концу лета, когда созревала черника, появлялась ещё и такая «лесная» повинность, точнее плата за свободу: надо было набрать, как минимум, бидончик ( 3 литра) черники. Благо, за ягодами далеко ходить не нужно было, всё – рядом, стоило лишь речку перейти.
Простой рабочий люд был в основном из деревень и во многом сохранил деревенский уклад жизни. Осенью обязательно закупали капусту на засолку, заготавливали её бочками. А зимой, поскольку хранилась она в холодной кладовке, приходилось вырубать куски топором, чтобы щей сварить. Семьи были большие, поэтому вопрос пропитания был далеко не праздным для новосёлов. Особенно, если ещё полярки не набежали. Магазины, конечно, не пустовали, но … случалось, что око видит, а зуб неймёт. Выручала зубатка, рыба очень дешёвая, но мясистая. Жареная зубатка с картошечкой – вполне сносная еда. Поэтому летняя рыбалка была не только удовольствием, но и подспорьем для семьи.
Дома, которые строились из бруса на Руднике, были поначалу с «удобствами во дворе». Потом стали пристраивать «удобства» к крылечкам с тамбурами. Это был уже заметный прогресс, хотя и холодно, но зато близко! Воду, кроме той, что развозили по талонам на допотопной бывшей пожарной цистерне, носили из речки. Когда появился колодец на руднике я, честно говоря, не помню. Колодец был рядом с двухэтажкой, напротив директорского коттеджа. Водоснабжение посредством водопровода появилось на Руднике гораздо позже. Это случилось где-то в конце 70-х, в начале 80-х годов. На Станции и в Северном были колонки. На 78 километре были, насколько я помню, и колодец с воротом, и баня. К тому же там и до озера – рукой подать. Славное было местечко! Жаль, что его так безжалостно ликвидировали. Подлатать бы эти дома, облагородить – великолепная база отдыха получилась бы. Не хуже, чем в Калюжном и гораздо доступнее.
Однако, я отвлёкся. Вернёмся в лето 1961 года.
Незаметно закончилось лето. Возвращались сверстники, которых вывозили на лето: кого к бабушке в деревню, кого к южному морю. А кто-то и в пионерлагере побывал. На излёте лета, в третью смену туда и друг мой Мишка поехал. Вернее, сослали, поскольку упирался он всеми фибрами. Мол, что я там буду делать с мелюзгой! Себя-то мы уже вполне взрослыми считали: как-никак семилетка за плечами. Лагерь был под Ейском, в станице Широчанка, если судить по Мишкиным рассказам, то там ему категорически не понравилось. Море мелкое, дно какое-то глинистое, помыться толком негде. Видимо и лагерь ещё переживал детские болезни роста, и Азовское море по всем показателям проигрывало нашему славному озеру Сейдо.
Этой осенью случилось сразу два достаточно крупных события. Первое – это то, что мы пошли в школу, которая нынешним летом обрела совершенно другой вид. Она стала похожа на большую букву «Г» и что особенно приятно, в школе появился пусть и невысокий, и не такой уж просторный, но, всё-таки, это был спортзал. Вторым , весьма для нас значимым событием стало то, что мы стали самостоятельно… ходить в баню.
Баня принадлежала военным строителям, но пользовались ею все жители посёлка, обоего пола. Основной поток посетителей приходился на вечер, а мы ходили пораньше, днём, когда народу поменьше. Кстати, это вызывало неприкрытую зависть у наших сверстников, которые всё ещё ходили в баню с отцами. Баня, конечно, здорово пополнила наш словарный запас, здесь мы наслушались разных историй, шофёрских баек, рыбацких легенд… Подшучивали друг над другом мужики, прикалывались как бы теперь сказали. Вот один из таких приколов. На базе ОРСа работал грузчиком –экспедитором молодой парень по имени Ибрагим. Деньги, видимо, у парня водились, связи в ОРСе появились и он купил мотоцикл «Урал» М-62. Круче этого мотоцикла была только «ЯВА» Феликса Кампеля. Да и то не факт. Так мужики такую прибаутку сочинили: « Ибрагим! Вот раньше тебя конь возил, а теперь – 28 лошадиных сил!».
В рудоуправлении работал электриком дядя Миша Сайгумян, Светлая ему память. Тамара, его единственная дочь, живёт в Ковдоре, я встречаю её иногда на улице. Так про дядю Мишу такая ходила шутка: « Самый северный из армян – дядя Миша Сайгумян». Хотя, это тоже весьма спорное утверждение. Фотограф Оганесян был здесь, как минимум, одновременно с дядей Мишей. В бане работали в бойлерной (служба такая) солдаты. Но о них – в следующей части моего повествования.
Все, кто родился раньше нас, были неисправимыми романтиками, они «рождены, чтоб сказку сделать былью». Но и наше поколение, как говорится не лыком шито, мы всегда находились на острие всяческих реформ. Особенно те, кто родился в 1947 году. Взять, хотя бы, денежные реформы. Судите сами. Родились мы в тот год, когда случилась первая послевоенная денежная реформа – в 1947 году, а 14-летними подростками, в 1961 году, мы встретили уже хрущёвскую денежную реформу. И после этого началось! Реформаторы взялись за образование. Неполным средним образованием, вместо семилетнего, сделали восьмилетнее, а средним – одиннадцатилетнее. Мы стали последними «семилетниками» в СССР! И нашего брата (и сестру!) надо приравнять к ветеранам советского школьного образования, с вручением памятных медалей. На медали должна быть изображена цифра «7» , вокруг неё надпись « Выпускнику 1961 года». А на обратной стороне медали – Никита Сергеевич с ботинком в руке и надпись « Я вам покажу Кузькину мать!»
И теперь школа стала не просто средней, а с производственным обучением. Учащиеся, начиная с девятого класса, два дня в неделю осваивали какую-либо профессию.
Но это уже ковдорская тема, а мы пока ещё в Ёне.
Восьмой класс… Ничем особенным он не запомнился в образовательном смысле, зато шалунишка Амур уже распростёр над нами свои крылья. От парты к парте полетели записочки с изображением пронзённых чернильными стрелами чернильных сердец. Тёмными осенними вечерами мы уже не просто гуляли по улицам и шпалам, а старались уже быть поближе к девочкам, дабы обратить на себя их внимание. Девчонки же при этом старались делать вид, что мы им совершенно безразличны, и они гуляют сами по себе. Иногда выражение симпатии к своей избраннице было столь неожиданным, что могло стать причиной для ссоры между друзьями - приятелями. Как-то зимой идём мы с Мишкой по улице, болтаем о пустяках каких-то. В общем, гуляем. И вдруг он набросился на меня, пытаясь повалить, но споткнулся о мою ногу и упал сам. Я – в изумлении, а он ещё и обиделся:
- Тоже мне, друг называется! Ты что поддаться не мог?
Оказывается, он увидел краем глаза, что из дома вышла девочка, к которой он был неравнодушен – вот и решил показать ей свою удаль, используя меня в качестве спарринг-партнёра. Только вот предупредить забыл, и получился конфуз. Ну, а в остальном, зима как зима: рыбалка, лыжи и всё такое…
В конце учебного года к нам, теперь уже восьмиклассникам Ёнской школы, приехал из Ковдора некий представительный мужчина, имеющий отношение к образованию. Этот визит был откровенно агитационным: нам настоятельно рекомендовали продолжить образование в Ковдорской средней школе с производственным обучением. Ребятам обещали в дополнение к аттестату зрелости «корочки» автослесаря и водительские права, а девчонкам – самую популярную в то время профессию штукатура-маляра. Дело в том, что осенью 1962 года в Ковдоре готовились открыть новую школу и заранее беспокоились о том, чтобы школа не пустовала.
Забегая немного вперёд скажу, что учеников было предостаточно, а девятых классов - два. В одном из них, в основном, ковдорские ребята, а в параллельном классе – мы, интернатские, «понаехавшие» из посёлков.
Весной 1962 года мы закончили Ёнский цикл нашего образования. Экзаменов в 8 классе не сдавали, нам выдали переводные свидетельства в 9 класс – и всё. Прощай, Ёнская школа!
Летом Мишка уехал в Ленинград. Не один, конечно, а с мамой и бабушкой. Они – коренные ленинградцы. Витя Варвась уехал к родственникам мамы во Владивосток, почти на всё лето. Остальные тоже – кто куда. В то лето мы с Васей Аргамаковым подружились с солдатами, которые работали в котельной бани. Их было трое: Петя Ненад из Днепропетровска, Володя Щуров из Ростова на Дону и Сергей Мартынов из Казахстана. Сергей Мартынов был спортсменом всесторонним: бокс, акробатика, лёгкая атлетика – всё было ему подвластно. Он стал тренером Васи по боксу. Володя Щуров был отличным футболистом. Петя Ненад в этой компании был главным специалистом – наставником по эксплуатации водогрейного котла.
Военно-строительная часть, в которой парни служили, могла дать фору по дисциплине любой строевой части. Работа работой, а в кино, например, только строем под раскатистый командирский рык. Особенно лихо командовал сверхсрочник Осадчий – И рррааз! И ррраз! И ррраз-два-тррррри! В увольнение – все одеты с иголочки, отглажены-отутюжены! По посёлку ходили патрули. Всё как положено, всё по уставу.
Каждое воскресенье на стадионе проходили футбольные баталии. Роты сражались друг с другом и с местными командами. Помню, что в футбол неплохо играл Анатолий Клименко. Хотя позже, уже будучи штатским, говорил, что это был просто способ вырваться из казармы в люди. А такую возможность давали только спорт и художественная самодеятельность. Кстати, Анатолий Клименко, отслужив остался в Ёне, а супругой его стала Валентина Григорьевна Клименко. К сожалению Анатолия уже нет с нами. Светлая ему Память!
Многие из тех, кто служил здесь, остались жить и работать в Ёне, оказав мощное влияние на демографию посёлка. Вот лишь те, кого я могу вспомнить навскидку: Миша Кульбачко, Петя Охрименко, Коля Полуян, Ефим Яллер, Сергей Мартынов и многие, многие другие, всех перечислить невозможно. В начале пятидесятых годов сюда прибыли первые воины-строители, которым пришлось жить в землянках и начинать с нуля. В числе первых был Пётр Павлович Музалёв. Светлая Память всем, кого уже нет с нами. И здоровья их детям, внукам и правнукам!
Этим летом понемногу разъезжались в разные стороны одноклассники. Витя Жидов поступил в училище в Елизаветино (Ленинградская область), чтобы получить профессию тракториста-машиниста широкого профиля. Саша Владыкин - уехал в Новую Ладогу, поступать в речное училище. Ребята из семей железнодорожников отбывали в Кандалакшу. А я решил поступать в Кировский горный техникум. Отправил по почте нужные документы, заявление и вскоре получил вызов на экзамены в третьем потоке, в августе.
В то время выезд на большую землю из наших мест был возможен только по железной дороге. На пригородном поезде до Кандалакши, а дальше – кто куда. Автомобильной дороги, с выездом на «ленинградку» ещё и в помине не было. Выдали мне родители на все про всё девять рублей (почему именно девять, а не десять - объяснили необходимостью экономии семейного бюджета) и поехал я в Кировск на вступительные экзамены в горный техникум. Здесь мы в первый же день объединились в сплочённую такую команду, своего рода землячество. Нас было восемь человек, и все мы считали себя земляками, хотя и приехали из разных городов и посёлков Мурманской области: Африканды, Кандалакши, Мурмашей, Мурманска, Ёны и Слюды. Там мы познакомились и дружим до сих пор с Валерой Шаровым, поскольку мы-то с ним были совсем близкими земляками: я – из Ёны, он – из Слюды. Поселились в соседних комнатах на шестом этаже общежития, на улице Хибиногорское шоссе. Были неразлучны, помогали друг другу на экзаменах.
Экзамены мы сдали все, но по конкурсу не прошли. Горными электромеханиками, кроме нас, хотели стать многие, конкурс – шесть человек на место. Ещё больше желающих мечтали стать геологами. А вот разрабатывать рудные и россыпные месторождения хотелось гораздо меньшему количеству абитуриентов, там был недобор. Нам предложили переписать заявления, но … пока мы, что называется, «телились» - и эту группу укомплектовали. Удивительное дело, но судьба дала нам ещё один шанс! Чем-то наша восьмёрка глянулась техникумовскому начальству, всех пригласили в кабинет и предложили пойти на заочное отделение. С гарантией, что некоторое время спустя, переведут на очное. Четверо парней согласились, а остальные, включая нас с Валерой, отказались. Решили продолжить школьное образование.
Итак, с дальнейшей перспективой мы определились, но с ближней было гораздо сложнее. Денег у нас не осталось ни на дорогу, ни на еду. Спасал бесплатный хлеб в столовой и чай на оставшиеся копейки. Густо мазали хлеб горчицей и запивали чаем, пополам со слезами. Горчица в столовых была ядрёная! Хлеб на столах лежал горкой в плетёнках таких металлических, и мы, под жидкий столовский чаёк, за одну трапезу дружно уминали две-три плетёнки. Официантки относились с пониманием, жалели стайку голодных пацанов, и хлеба для нас не жалели. Но надо было разъезжаться по домам, а денег нет. Что делать? И тут кто-то подкинул идею пойти на базу ОРСа – там, говорят, всегда есть работа. На базу мы пришли вшестером, двоих уже не было с нами: Валерку Лымаря ( он из Африканды) мама увезла домой, а один из мурманчан получил травму: ему на ногу упал со шкафа плафон, такой большой матовый шар. Хромой грузчик – это обуза для бригады, и мы оставили его в общежитии.
На базе стояло всего два пустых вагона, один надо было загрузить пустыми пивными бочками, а другой – поллитровыми стеклянными банками. Нам предложили выбор и мы, но неопытности своей, выбрали банки. И о выборе этом горько пожалели! От штабелей коробок с этими злополучными банками до вагона – метров 10-15. В общем, начали мы где-то часов в шесть вечера, а закончили уже утром. Голодные, в мокрой одежде (после полуночи моросил дождик) пришли в контору за гонораром. И выдали нам на всех за эту каторжную работу… 18 рублей. По три рубля на брата. Зажав эти трёшки в кулаки мы сразу же отправились в столовую , её называли « кривой» из-за архитектуры здания, где заказали еды побольше и набросились на неё , как волчата голодные. Принесли котлету и хлеба раненому товарищу, отдохнули, завершили все здешние дела и разъехались по домам. До начала учебного года оставалось меньше двух недель. В Ковдоре нас ждал интернат и новенькая, пахнущая свежей краской, школа № 17. Та самая, которая позже стала школой № 1, а теперь вот гостеприимно распахнула свои двери, и запустила в аудитории, коридоры и залы очередной вещевой рынок, с метким названием «Шанс». Как бы намекая нам, что нынче в стране шанс выжить даёт вовсе не образование. Но к этому мы придём ещё не скоро.
А пока на календаре осень 1962 года. Мы идём в девятый класс в только что открытую школу. Ну чем не повод для радости? А если к этому прибавить то, что мы на целую неделю остаёмся в интернате без родительской опеки, то можно считать, что жизнь, по крайней мере, на этом этапе, удалась!
Интернат… Он научил нас главному: умению выживать в экстремальных условиях. Всё это, конечно же, пригодилось в будущем. После такой закалки рабочее общежитие и армейская казарма казались уютными и обжитыми гнёздышками. До 1963 года мы, иногородние школьники, жили в бараке с печным отоплением и без водопровода на улице Горняков. Это примерно там, где сейчас «милицейский» магазин. Слева от нас был небольшой обувной магазинчик, который запомнился тем, что там продавали мужскую обувь, позволяющую выглядеть модно всего за 6 рублей 80 копеек. Это были остроносые такие полуботинки из свиной кожи на тонкой резиновой подошве. Надо было лишь зашпаклевать поры гуталином и навести глянец полоской суконной ткани.
Однако, я опять забежал вперёд.
Итак, осенью 1962 года началась интернатская жизнь. А первый её день запомнился тем, что в выгребную яму туалета на девичьей стороне барака каким-то непостижимым образом угодил нетрезвый мужчина. Что его туда занесло, так и осталось для нас загадкой. Вытащили его пожарные, зацепив багром за что-то очень чувствительное, потому что кричал он так, что чуть ли не полгорода сбежались на этот крик. Потом его отлили водой из колонки и куда-то увезли. Может быть, и не следовало о таком рассказывать, но что было, то было…
Кстати, о пожарных. Они были нашими близкими соседями, «пожарка» тогда находилась на улице Кирова, примерно там, где сейчас ютится полиция, а дровяные сараи наши стояли рядышком. Конечно же, у них дрова были качественнее и мы, ничтоже сумнящеся, потаскивали дровишки из поленниц соседей. Доблестные огнеборцы решили проучить замерзающих детишек. Подложили в поленницу начинённое порохом полено. К счастью, полено это не попало ни в одну из печей, коими отапливались жилые комнаты, а рвануло в кухонной печи, где грели воду для бытовых нужд в баках на большой плите, а кое-кто готовил здесь вечером что-нибудь на ужин. И только случайно никого рядом не оказалось в момент взрыва. Пороху добрые дяди не пожалели! Взрывом разворотило печь, выбило стёкла. Вот такие «добрые» и «отзывчивые» нам достались соседи! В интернате началась паника, все выбежали раздетые на улицу. И увидели там… весело хохочущих и откровенно нетрезвых пожарных.
Конечно же, такое вероломство не могло остаться безнаказанным. Интернат объявил пожарным вендетту! На одной из строек города добыли карбид, зарядили им бутылки и натыкали их в снег перед «пожаркой». Когда бутылки начали взрываться, то настала наша очередь посмеяться над тем, как эти дюжие мужики праздновали труса, боясь выйти из помещения. Кроме этого, в школе подвергли остракизму сына начальника пожарной команды, что выражалось, откровенно говоря, не только в словесной форме. На следующий день он пришёл в школу в сопровождение пожарного – отец выделил ему охрану. Всё это длилось четыре дня. На пятый день пожарные привезли в интернат четыре машины отборных, уже наколотых дров. И починили печь на кухне.
Ребята из Слюды и Куропты жили в интернате, начиная с пятого класса. В их посёлках тогда были только начальные школы. А мы приехали уже после восьмого класса – это большая разница. Первый месяц жили в комнате вшестером: Олег Байбаков, Витя Варвась, Вася Ульянков, Юра Тимкин, Саша Пьянов и я. Потом Тимкина и Пьянова отселили в другую комнату, и мы остались вчетвером. Надо признать честно, жизнь в интернате, если и влияла на школьную успеваемость, то с жирным знаком минус.
Всё-таки, Ковдор, по сравнению с Ёной, был почти городом, хотя официально ещё не имел этого статуса. Главным препятствием на пути к знаниям был кинотеатр «Юность», где утренние сеансы начинались в 11 часов. И, что греха таить, наша компания, после завтрака, нет-нет да и сворачивала с широкой дороги знаний на «тропу прогульщиков». Пока стояли тёплые осенние дни, тропа вела к стадиону, который находился там же, где и сейчас, только футбольное поле располагалось иначе. Разводили костерок и ждали начала сеанса, у меня были часы «Победа» - подарок отца на день рождения – поэтому всё было выверено до минуточки. Когда погода стала по-настоящему осенней – холодной и дождливой – «тропа прогульщиков» привела нас, по предварительной договорённости, на конспиративную квартиру к Валерке Козлову, нашему однокласснику. Он часто приходил к нам в интернат к своему родственнику Коле Филиппову, учил нас танцевать чарльстон под мелодию фокстрота «По набережной», в исполнении одного из первенцев электронной музыки ансамбля электромузыкальных инструментов под управлением В. Мещерина. А жил Валера напротив кинотеатра, на улице Кирова в доме, где сейчас кафе «Бистро», магазин «Атлант» и прочее, и был таким же ярым киноманом, как наша троица. Тут мы коротали время, играя в карты в «подкидного дурака» или в «козла». Как говорится, кот из дома, мыши в пляс. Но эта наша идиллия длилась недолго. Ковдор и сейчас-то невелик, а уж тогда и поныне, все были на виду. Поэтому, недолго «мышам» веселиться пришлось. Собрались мы на конспиративной квартире в третий и, как оказалось, в последний раз. Внезапно вернулся с работы отец Валеры, который был милиционером, мы получили хороший нагоняй – и явка была окончательно провалена. Но это, как оказалось, вовсе не последняя засада на нашей тропе. Сидим как-то уже в зале, идёт фильм. И вдруг слышим: - Виктор Варвась, срочно на выход! Вышел Витька, а там его отец встречает, и, понятное дело, не с пряниками. Всё это, конечно, несколько остудило наш пыл и мы, в дальнейшем, если и прогуливали иногда уроки, но уже не столь радикально, не все подряд, а лишь те, во время которых демонстрировался сильно заинтересовавший нас фильм. А фильмы тогда шли такие, что очень трудно было устоять перед соблазном! К тому же, тут ведь ещё и материальная заинтересованность присутствовала: билеты на дневные сеансы стоили вдвое, а то и втрое дешевле. Сэкономленные 20-30 копеек – это немалые по тем временам деньги. А деньги нужны были нам не только на кино…
Первым делом надо было обновить, если не весь гардероб, то хотя бы некоторые его аксессуары. Например, шарф. В нескольких десятках метров от нашего интерната, по улице Кирова был магазин «Ткани», там мы массово скупали фланель ярко-красного цвета на шарфы. Вспомнилась и песня-переделка той поры на мотив знаменитой «Палубы» Геннадия Шпаликова, где были такие слова, описывающие якобы модно одетого парня:
Он - в пальто,
В белой кепочке,
Красный шарф на груди…
С шарфами вопрос был решен без всяких затруднений. Благо, фланель в магазине не переводилась. Но этого было недостаточно, чтобы не выглядеть среди городских сверстников белой вороной. Главное, что нас, сельских, от них отличало – это ширина брюк. Значит, надо было срочно заузить брюки. А для этого требовались немалые средства. В единственном ателье, которое располагалось в подвальном помещении на углу улиц Парковой (ныне Сухачева) и Зелёной (ныне Коновалова), эта услуга стоила 3 рубля. Но, как говорится, форс ни мороза, ни прочих трудностей не боится. У меня был замечательный китайский фонарик, который я выписал по посылторгу. Вот его я и решил продать, а на вырученные деньги ушить брюки. Продать фонарик не смог, в городе на него спроса не было. Но я обменял его в Ёне на зажигалку, а зажигалку продал в Ковдоре за 3 рубля. Отнёс брюки в ателье, где мне их заузили до шестнадцати с половиной сантиметров. Этакие дудочки! Одевал я их самостоятельно, а вот снимать приходилось в первое время с помощью друзей, выворачивая брюки наизнанку. Теперь, с высоты прожитых лет, представляю, как смешно я выглядел. Но в те годы это было нормой. Вслед за мной, экономя на прочих расходах, потянулись в ателье и остальные. Только Юрка Тимкин ушил свои брюки вручную, корпел над ними целую неделю. Но зато вволю посмеялись надо мной дома, когда я впервые предстал в этих своих дудочках пред взорами отца и соседа нашего дяди Саши Васенёва.
Этой зимой началось постепенное переселение интерната из барака на улице Горняков, где надо было топить печи, в такой же барак на улице Победы, но с той разницей, что это было здание бывшей больницы с центральным отоплением. Первыми переехали девчата и младшие ребята. Постепенно переселяли и остальных. Мне, к примеру, пришлось мёрзнуть в старом здании до весны.
Жилось нам в интернате весело, но с успеваемостью были большие проблемы. Лишь немногие из нас, интернатских ребят ( девчонки не в счёт), продолжили учёбу после 9 класса в обычной школе: кто-то поступил в техникум, кто-то в училище. А кому-то родители, как мне, прямым текстом заявили: «Ступай-ка ты в люди!» И пошли мы в люди. Точь-в-точь, как Алёша Пешков в автобиографической повести Максима Горького «Детство».
А о том, как жилось-былось 15-летнему подростку «в людях» расскажу в следующих главах…
Электронная версия книги Князева Н.С. «Ёна: детство, отрочество» размещена в открытом доступе в электронной библиотеке «Кольский Север», веб-ресурсе Мурманской государственной областной универсальной научной библиотеки.
Справка:
Князев Николай Сергеевич (17.12.1947) – ковдорский поэт, журналист, член Союза журналистов СССР (1992).
Родился в Мордовской АССР. Семья поэта приехала на Север в посёлок Ёна Ковдорского района в 1957 году. Работал в тресте «Ковдорстрой», на строительстве Ждановского комбината в городе Заполярном. Служил в зенитно-ракетных частях ПВО в Архангельске.
Участвовал в областных семинарах-совещаниях молодых и начинающих литераторов, которые проходили под эгидой комсомола и газеты «Комсомолец Заполярья».
Являлся корреспондентом газеты «Полярная правда», «Рудный Ковдор», собкором и главным редактором газеты «Ковдорчанин», в которой проработал более 10 лет.
Стихи публиковались в газете «Знамя пятилетки» с 1981 года, а также в сборниках «На пятом круге» (2019), «Мы о войне стихами говорим...» (2020). Автор книг «Сорок семь» (1988), «Осень» (1997), «Ёна: детство, отрочество» (2019).