Энджел Бэт Давид: «Собирайтесь с друзьями и играйте музыку»

For the English version of the interview please scroll down

«Духовная прорицательница» — так говорит о себе Энджел Бэт Давид (в миру Энджел Элмор), кларнетистка, певица и композиторка из Чикаго. Её дебютный альбом, выпущенный в начале 2019 года, называется «The Oracle», оракул — название позаимствовано из фильма «Матрица», с героиней которой, оракулом Пифией, саму Энджел частенько сравнивали друзья и знакомые в реальной жизни. Оракул и «Матрица», человек со способностью видеть будущее из древних легенд и современный фантастический боевик со спецэффектами — отчасти неожиданное, но очень важное для музыки Энджел соседство.

Как и большинство ярких джазовых артистов поколения XXI века — многие из которых выпускаются на одном с ней лейбле, International Anthem, издающим Макайю МакКрейвена, Джейми Бранч, Джеффа Паркера и многих других, она ищет способы навести мосты между музыкой прошлого и днём сегодняшним. Энджел копает глубже многих своих коллег, обращаясь не столько к джазовой традиции, сколько к самим глубоким её культурным корням; «The Oracle» — это госпел XXI века, записанный, в соответствии со временем, целиком на айфон. И музыка Энджел находит свой отклик в сегодняшнем дне — по итогам года альбом попал в списки лучших релизов по версии Vice, Wire и PopMatters. Осенью 2019-го Энджел, вместе с коллективом соратников под названием Tha Brothahood (Братство), отправилась в свой первый европейский тур, перед которым, благодаря содействию фестиваля Le Guess Who, нам и удалось провести с ней упоительную часовую беседу, затронувшую огромное количество самых неожиданных тем, от музыки Моцарта до сообществ сбежавших рабов в тропических лесах Бразилии.

В 2019-м году вы стали героиней заголовков и участницей международных фестивалей благодаря своему первому альбому The Oracle. Но, насколько я знаю, альбом был чем-то, что с вами как бы случилось само собой; вы не записывали эти треки для того, чтобы сделать альбом. Как там всё получилось?

Вы правы, я не собиралась записывать альбом. Со Скотти МакНисом, со-основателем (чикагского джазового лейбла) International Anthem, я дружу уже много лет. Мы даже в одной группе играли, на самом деле, он был нашим ленивым ударником. То есть, он всегда был моим другом, всегда меня поддерживал, но я никогда не пыталась выпустить альбом с его помощью. Все знают, что у него отличный лейбл, но я никогда не хотела быть таким другом. Но я начала делать какие-то сольные штуки, собирать разные ансамбли, а он начал ходить на мои выступления и говорит:

«Блин, я, кажется, хочу сделать с тобой альбом». И я такая: «Серьёзно?», и он такой: «Ну да! Есть записанные песни?» И я такая: «Ну вроде есть. На телефон записала, пока путешествовала и всё такое».

Он сказал прислать их, и я стала нервничать, потому что это не были записи в профессиональной студии, я просто записывала всё по ходу дела. Он послушал и говорит: «На самом деле, всё отлично, ты их просто записала на телефон?» А я говорю: «Ну да, но это было чисто для собственного удобства, понимаешь?» (смеётся) Я пыталась сказать что-то про качество, но они такие: «Нет, нам нравится и так!» Вот так всё и получилось, понимаешь, очень органично. Думаю, просто настало время, чтобы что-то такое произошло.

Некоторые треки были записаны в других странах, в Лондоне и Южной Африке, в местах, где действуют довольно активные джазовые сообщества, в рамках которых люди как бы пытаются перепридумать джаз сегодняшнего дня. Это имело отношение к тому, что вы вообще решили туда поехать?

Да! Сначала я услышала, что в Лондоне что-то происходит. В Чикаго всегда была классная музыкальная сцена, там всегда что-то делается, и сейчас, я бы сказала, там снова появилось повышенное внимание к тому, как люди играют музыку вживую. Что-то такое, в общем, в Чикаго сейчас горит. И мой друг, диджей, поставил мне однажды альбом, и я такая: «А ЭТО что?» «Это Шабака Хатчинс». Я услышала, и подумала: «БОЖЕ мой, ЧТО это такое» (смеётся). Это был альбом группы Shabaka and the Ancestors, и я стала просто одержима этим альбомом, одержима Шабакой, стала следить за ним и слушать всю его музыку. Оказалось, что там вокруг него есть целая группа музыкантов, которые знают друг друга, понимаешь, как Теон Кросс или Нубайя Гарсиа. И мы с друзьями здесь стали смотреть все их видео, кричать друг другу: «Боже мой, вы это слышали!»

Был 2017-й, и International Anthem вместе с ещё одной организацией из Лондона делали такой обмен Лондон-Чикаго. Музыканты из Чикаго и музыканты из Лондона должны были играть вместе, и я такая говорю: «Знаете, что? Я бы с таким удовольствием поучаствовала в этом!» Блин, так круто было бы просто взять и поехать! Это к тому же было где-то в районе моего дня рождения. АПМТ (Ассоциация за продвижение музыкантов-творцов, основанная в Чикаго организация музыкантов с более чем 50-летней историей – прим.авт.) тоже принимала участие, а я находилась под большим её влиянием. То есть, АПМТ участвовали, мои друзья участвовали, все эти клёвые лондонские чуваки, которых я слушала, тоже участвовали, и я сказала: «Классно было бы съездить». И на свой день рождения решила ехать. И Бен ЛаМар Грей и Джейми Бранч, они оба выпускаются на International Anthem, тоже туда ехали. Мы были как-то вечером в баре, а Бен мой большой друг, и я ему говорю: «Бен, прикинь? Я еду в Лондон!» А он такой: «Что? Будешь там играть?» И я такая: «Да». А он говорит: «Сыграешь в моём сете?» А я ему: «ЧЕГО?!» Это было такой дополнительной вишенкой на торте в мой день рождения.

Я съездила в Лондон, встретила там кучу новых друзей — с Шабакой мы не встретились, я представляла, что мы с ним встретимся, но мы не встретились. Но все там его знали, все эти люди были его друзья, и атмосфера была просто огонь. Меня это всё так, ох, как бы это правильно сказать — вдохновило! И так вышло, что в доме, который я сняла через Airbnb, было пианино. И я такая: «Идеально просто!» Вот откуда появился трек «London». Я сочинила и записала его прямо там и никому потом не показывала. Оставила его для себя, потому что он напоминал мне о том, как я здорово провела там время. Так что, когда я его слышу, я сразу такая: «Ууу, это моя классная поездка в Лондон!», понимаешь (смеётся)!

У всех песен на альбоме есть такая история, понимаешь? Всё случилось очень органично, я не пыталась ничего конкретного сделать.

Типа, чтобы появилась песня, должно было что-то произойти в моей жизни, а не то, что я говорила: «Так, давайте я песню напишу».

Как, например, «We Are Starz», да? Я написала её в этом году (2019), к своему первому большому выступлению с группой Tha Brothahood, в Нью-Йорке на фестивале Winter Jazzfest. Мы были так рады, я рассказала всем своим друзьям и решила, что надо в честь такого дела написать новую песню. При этом я уже использовала все свои треки для альбома, их должно было быть семь. И я такая: «Блин, мне так нравится эта песня, поздно уже ставить её на альбом?» Там, типа, два дня до объявления выпуска альбома оставалось (смеётся)! Я говорю: «А можно её добавить?», а они такие: «Да, конечно, добавляй!» И всё просто идеально получилось, потому что я очень хотела, чтобы песен было восемь. Для меня очень важна нумерология, и у всего есть свои причины, понимаешь. Восемь песен там по своей причине, это не просто случайность.

На самом деле, “We Are Starz”, наверное, моя любимая песня на альбоме.

(Смеётся) Да, она похожа на… (пауза) Знаешь, когда я сочиняю, я обычно полагаюсь на свои пластинки, из-за этого я так ошарашена тем, что у меня сейчас есть своя пластинка, понимаешь, винил как раз недавно вышел, это мечта просто — я просто долго работала в музыкальном магазине, и у меня у самой МНОГО пластинок, и я использую их в своём творчестве. Обычно, когда я сочиняю, я слушаю свою пластинки, у меня большая коллекция джаза, и я играю под пластинки, а потом выключаю и пытаюсь играть уже сама. Мне что-то понравится, я начну это повторять, и думаю такая: «Так, а что я хочу сказать? Я не знаю!», и потом раз, из ниоткуда появляется слово. Не знаю, откуда взялась песня «We Are Starz», но для меня это было логично, я была так рада, что мы поедем на такой классный фестиваль, Winter Jazzfest в Нью-Йорке реальное важное мероприятие, вот и получилось — мы звёзды, мы просто звёзды!

Мне кажется, было бы классно, если бы все могли это ощущать, давать своему свету сиять, быть настоящими собой и просто сиять! Я правда хочу, чтобы все вокруг могли так делать; в моей музыке есть послание, она не просто для развлечения. В смысле, есть старшие, есть сообщество… Знаешь, сообщество у нас в Чикаго очень классное. Тут много старших, которые занимаются тем же, чем я, гораздо дольше меня, они мастера своего дела и всегда открыты для нас, более молодого поколения, пытающегося изучать такой тип музыки, творческой музыки, которую сочиняют здесь в Чикаго. Один из старших, его зовут Аврийал Ра, он потрясающий барабанщик — потрясающий! Удивительный, очень духовный, и он сказал кое-что, что со мной особенно созвучно, он сказал, что он не просто развлекает, что он делает то, что делает, не ради развлечения, а ради внутреннего обретения. И моя музыка такая же. Я умею играть на разных инструментах и делать всякое — но это не имеет никакого значения, если оно не меняет мир к лучшему, понимаешь?

К вопросу о сообществе и о том, что вы говорили чуть ранее, о новом отношении к живым выступлениям в Чикаго — город играет огромную роль в истории джаза, не только в смысле традиционного «чикагского» джаза, но и современного джаза 20-го века. И я подумал — а насколько это вообще широко известная история в городе, в смысле, среди обычных людей? Люди говорят: «Мы из Чикаго, родного города Art Ensemble of Chicago»?

Нет. И это область, в которой я очень хотела бы добиться перемен. Потому что я и сама об этом очень поздно узнала. О том, какой огромный вклад Ассоциация за Продвижение Музыкантов-Творцов внесла в развитие всего мира, я узнала только лет пять назад. У меня тогда сильно поменялись жизнь — я работала на работе, которую ненавидела, деньги были хорошие, но я её ненавидела. Я занималась музыкой с самого детства, ходила в музыкальную школу, очень старалась в учёбе, столько занималась, и оказалась вдруг на этой тупиковой работе, где можно было заработать, но нельзя было делать, что любишь. Так что мне надо было многое поменять в мыслях и подходе, сказать себе: «Не-а, я буду жить той жизнью, какой хочу». И когда я стала думать по-другому, вокруг меня всё начало меняться, появились возможности заниматься тем, что я люблю. Это было волшебно — в тот год, это был 2014-й, я решила целый год заниматься только творчеством, соглашаться на всё, от чего я отказывалась из-за работы. И это открыло мне возможность встретиться с сообществом, которое устраивало в городе все эти джемы.

Знаешь, я всегда знала про более современную и авангардную музыку, так как у моего папы дома были записи Фароа Сандерса и Сан Ра. Знала, но не то, чтобы понимала при этом, хотя и знала, что во всём этом есть что-то очень-очень важное. В моих плейлистах всегда было немного Сан Ра, Сан Ра и Фароа Сандерс и всякое такое, но я тогда ещё не прониклась этим, как следует. Ещё не прониклась, да? Потому что если я чем-то увлекаюсь, то влезаю в это ОЧЕНЬ сильно. В общем, как-то один человек мне говорит: «Ты не знаешь про АПМТ?», а я такая: «Что, это кто?» «Ты не знаешь про АПМТ? Они же здесь, в Чикаго!» Есть книга Джорджа Льюиса «Сила сильнее себя самой», про АПМТ. Я стала её читать и просто не могла оторваться. И я так разозлилась! Я думала: «После всех моих занятий по истории музыки, особенно чёрной музыки Америки, как так выходит, что вот мне уже за тридцать, а я только сейчас узнаю про АПМТ? А я живу с ними в одном городе!» Понимаешь? Я читаю книгу, а по каким улицам они там ходят? Я в том же самом квартале сейчас! Я такая: «Безумие просто, с нашим образованием что-то фундаментально не так, это просто неправильно». Потому что об АПМТ должны знать в каждом доме. Ты спрашивал о такой музыке, я называю её «творческой чёрной музыкой».

Люди говорят: «Это странно, дико, это фри-джаз», неважно, называйте, как хотите, я просто говорю «творческая чёрная музыка». Это просто наше самовыражение, в этом нет ничего странного или непонятного.

Я правда хочу, чтобы мир об этом знал, чтобы Чикаго сиял на карте мира в качестве города музыкантов-импровизаторов. Типа, если правда хочешь научиться импровизации и стать спонтанным композитором, надо ехать в Чикаго.

Сама я родом не из Чикаго вообще-то, приехала в подростковом возрасте с Юга. Я увлекалась хип-хопом, и поэтому, кстати, смогла сама записать альбом. Я очень сильно торчала по хип-хопу, и я не знала этого, но я конструировала биты примерно так же, как потом стала сочинять импровизационные вещи. Я не знала, что я экспериментальная — знала, что во мне есть что-то особое, знала, что, когда ставила людям свою музыку, они говорили: «Странно как-то звучит, Энджел». «В смысле странно, по мне, так всё нормально!» Я знала, что умею слышать что-то такое, к чему большинство ещё не готово. В Чикаго есть такой вайб, что в джазовой, что в хип-хоповой сцене. Если ты что-то умеешь, здесь ты сможешь развить своё мастерство и экспериментировать с чем хочешь.

Сейчас в Чикаго, мне кажется, всё меняется — да и во всём мире, не только в Чикаго. Сейчас мы живём в мире, где все уткнулись в телефоны, люди могут провести так весь день, в телефоне, в машине, не вступая в контакт ни с одним человеком. И мне кажется, что со временем эта нужда в человеческом контакте должна вернуться. Что будет только на руку музыкантам, потому что они ведь объединяют людей! Людям нужна эта связь. И я думаю, что, поскольку люди снова захотят сесть друг с другом, именно поэтому сейчас музыка может быть какой угодно, авангардной, экспериментальной, нет никаких границ для твоего самовыражения, ты можешь выразить себя, как тебе угодно. Без жанра; хип-хоп это или джаз, уже неважно, это просто моё самовыражение. Мне кажется, больше людей будет открыто к такому, и успех моего альбома это подтверждает. Я записала его сама, безо всякой студии: так может сделать каждый! Сделать что-то, что трогает людей за душу, необязательно связанное с религией или чем-то таким. Я не пытаюсь сделать что-то конкретное, понимаешь, я просто такая, какая есть. И Чикаго — отличное место для этого. Хотя денег на этом много не заработаешь (смеётся). В Чикаго едут, чтобы заработать? Нет. Но всё равно все большие джазовые музыканты сначала останавливались в Чикаго. Потом они ехали в Нью-Йорк, а потом покоряли весь мир, но сначала приезжали сюда. Есть в Чикаго что-то такое, что заставляет тебя работать над всей той хренью, что у тебя есть. Проявлять самого себя.

Вы говорите, что хотите, чтобы Чикаго стал известен в качестве такой импровизационной столица мира — и насколько я знаю, вы и сами работаете в этом направлении, участвуя сразу в нескольких импровизационных проектах, верно?

Абсолютно! На самом деле я прямо сейчас еду на выступление, будем играть вместе с Норманом Лонгом, одним из участников нашей группы. Эта группа, Tha Brothahood — есть особые причины на то, почему я играю с ними. Норман Лонг — саунд-художник, и я всегда хотела, чтобы у меня в группе было это, элемент работы с электроникой и звуком, не музыкой, но чистым саундом. Он в этом настоящий мастер — он делает такие иммерсивные звуковые прогулки, объясняет людям экологию звука, устраивает сессии глубокого слушания. И это чёрный парень, понимаешь, о чём я?

Для меня это очень важно, что такими делами занимается чёрный. Важно, чтобы люди видели это, вклад чёрных в развитие современной экспериментальной музыки, потому что в книжках по истории ничего этого нет.

Норман, он всему этому учился, он ещё и визуальный художник, сварщик, он сам делает собственные инструменты, играет на саксофоне, и сегодня мы с ним играем в саду. Ещё раз, такие концерты вряд ли можно найти где-то ещё кроме Чикаго, понимаешь?

Вы говорили, что группа Tha Brothahood только начала играть в этом году, значит, ваши европейские выступления будут у вас самыми первыми?

Да, всё так. Всё началось с меня, Нормана и Криса. Не я одна находилась под большим влиянием АПМТ. Несколько человек ходило на джемы, которые устраивал музыкант Дэвид Бойкин. Он удивительный, играет, типа, на сотне инструментов, и делает джемы под названием «Проповеди звукового излечения». Был год, когда я ходила на эти джемы каждое воскресенье, и это мне прямо глаза открыло.

У меня классическое музыкальное образование, в смысле, я умею читать ноты с листа, могу прочитать что угодно, но это ограничивало меня как исполнителя, потому что я только так и умела, не могла просто играть. Если передо мной не было нот, я не могла играть. У меня из-за этого были некоторые сомнения в своём исполнительском мастерстве.

Помню я пошла послушать, как он играет на пианино, а он говорит: «Приходи на мой джем». А я такая, типа, нервничала: «У, а если я сыграю не ту ноту?» И он говорит: «Ну и сыграй». А я такая: «В смысле, сыграй? Не понимаю! Можно сыграть что угодно?»

«Ну да!». И я ему: «Погоди, я могу сыграть всё, что хочу?»

Иногда получалось совсем безумно, будто мы инструменты в ванной купали. Но в этом есть и своя красота тоже. Мы стали экспериментировать; нас было несколько человек, которым так нравились джемы у Дэвида Бойкина, что мы захотели сами устраивать такие же. Кто-то не хотел беспокоить соседей шумом, а я тогда как раз жила во флигеле, да и мои соседи были не против того, чтобы люди ко мне приходили и играли музыку, так что мы стали устраивать джемы постоянно. «Ты чё делаешь? А ты чё делаешь? Приходи, приходи, приходи! Джем, джем, джем!» Нам так это всё нравилось, мы все читали книгу, все были одержимы АПМТ, слушали их альбомы и говорили: «Мы не группа! Мы не хотим быть группой с дурацким названием!» Так что мы решили, что мы будем коалицией, понимаешь? Типа мы как АПМТ, коллектив музыкантов, которые хотят время от времени делать что-то своё! Мы назвали всё это «Коалицией Партиципаторной Музыки», потому что мы всегда хотели, чтобы все наши ивенты были партиципаторными; мы живём в эпоху, когда главное — это презентационная музыка, когда группа играет на сцене, на неё смотрит аудитория зрителей, и это нормально. Но партиципаторное событие — это более чёрная история, понимаешь, когда ты можешь присоединиться, если захочешь. В общем, мы начали делать свои собственные ивенты, концерты, сами по себе, никто нас не приглашал. Есть место, называется Transition East, там заправляет старейшина, который всегда нас поддерживал, его зовут Элил Шерман Стори, и мы спросили его, можно ли что-нибудь сделать в Transition East, и он такой: «Да!» В общем, мы начали делать свои события, на них готовили еду, мы брали с собой дополнительные инструменты, чтобы люди могли включаться. Мы играли свои новые песни, были танцы, была поэзия, и люди нас спрашивали: «Как это всё вообще работает?» А мы такие: «Сами не знаем!» И всегда всё работало!

Коалиция стала расти, потому что нам было не важно, продвинутый ли ты музыкант, или только начал. И вот в этих рамках, которые нам всем нравились, я начала сочинять тоже, это была ещё одна причина последовать по стопам АПМТ, потому что мы думали: «Так, у нас есть весь этот набор музыкантов, нам надо пробовать делать всякое». Отсюда, кстати, появились и некоторые мои записи. У нас были все эти музыканты, и кто-то умел читать с листа, а кто-то нет, но все хотели продолжать играть, независимо от того, хорошие это были музыканты или нет, поэтому я стала просто записывать все голоса! Как в случае с “What Shall I Tell My Children Who Are Black”, это как раз трек нашей Коалиции, мы получили грант на выступление на фестивале Day in the Park в часть Маргарет Берроуз, и я написала эту песню на её стихотворение. Я знала, что у нас есть музыканты, которые умеют читать с листа, и подумала: «Я просто запишу всё, чтобы они могли услышать, и когда они услышат, они поймут». Много песен с альбома появилась таким же образом. Когда я стала больше сочинять, я подумала, что мне, типа, нужны люди, которые умеют читать с листа. Я стала подкручивать то и это, экспериментировать с разными людьми из Коалиции, собирать небольшие ансамбли и всё такое, и люди, понимаешь, стали меня чаще звать выступать! Я была просто в восторге! «Энджел, ты не могла бы выступить там-то и там-то?» И я такая: «Да не вопрос!» Я просто звала с собой несколько человек из Коалиции, и так люди стали замечать меня, видеть мои выступления.

Я просто собирала вместе своих чёрных братьев, каждый из которых был, в общем-то, самостоятельным артистом, каждый! Они все играют на нескольких инструментах, все работают в разных художественных дисциплинах, все до единого. Прелесть Tha Brothahood для меня в том, что мы можем просто выйти вдвоём, я и Джулиан Отис — и это уже будет Tha Brothahood. Он оперный певец, он реально этому учился! И не только опере — он вхож в весь этот мир классической музыки, современной классики. Это целый отдельный мир, и я в нём не состою, а он прямо хорошо в нём ориентируется. Он и театром занимается тоже. Он может балансировать между всеми этими направлениями, и он к тому же прекрасный композитор.

Мы с ним можем просто вдвоём выйти на сцену, и это уже будет концерт! В группе нас семь человек, и каждый такой же!

Эшер (Гамедзе), единственный человек на моём альбом, кстати о Кейптауне, поедет с нами в тур этой осенью. Айзея, он обычно с нами играет, не смог поехать — а Айзейя даже не барабанщик! Вот какой он талантливый! Айзейя Колльер — ему всего 21, а он уже композитор и мультиинструменталист. Я знаю, что ему 21, но он сильно старше своих лет. Я работала в магазине, и мне нужен был барабанщик на выступление в Нью-Йорке. С нами играл его брат, Джеремайя Колльер, прекрасный барабанщик, но ему всего 17. Он был слишком юн, чтобы ехать с нами, и я как раз говорила с Айзеей и его семьёй об этом, и тут он мне говорит: «Я могу играть на барабанах». Я такая: «Что?» Никто даже не знал, что он отличный барабанщик! Это был такой мой тайный сюрприз, потому что все видят, что Айзейя Колльер играет на концерте и думают, что он играет на саксофоне, а у меня он играет на ударных (смеётся)! Он на самом деле ещё студент, и ему из-за этого сложно с нами гастролировать. Но Эшер в любом случае будет в Лондоне, так что всё хорошо сложилось, он будет играть с нами в туре. И это прямо красиво, потому что на альбоме он единственный музыкант кроме меня, и получается, что мы практически продвигаем альбом.

И «Capetown» — ох. Эта запись — я в буквальном смысле только с ним познакомилась. Я его знала на тот момент минут двадцать. Это всё благодаря лондонским связям. Когда я поехала в Лондон, я завела там много новых друзей, и я знала, что у кого-нибудь будут международные связи с Южной Африке. Сама я там никого не знала, просто случайно туда поехала. И было так классно! Мы ездили с Виктором (ЛеГивенсом), который тоже играет в Tha Brothahood; он сказал: «Я еду в Южную Африку», и я такая: «И я тоже!» И я спросила подругу в Лондоне: «Знаешь кого-нибудь в ЮАР?» Она такая: «Ну да! Знаю Эшера, вам надо потусить вместе!» Мы встретились, поговорили примерно секунды две — а в своей поездке в ЮАР, после всех наших джемов в Чикаго, я хотела узнать вот что: «Где все сумасшедшие чуваки? Где фри-джазовая сцена?» Так этот чувак именно это и изучает! Что случилось со всеми экспериментальными музыкантами — многие из них, как Джонни Диани, были вынуждены отправиться в ссылку, ещё во времена апартеида и всего такого. И он это всё изучает! Он говорит: «Энджел, хочешь, пойдём ко мне домой и поиграем вместе?» И я такая: «Да!» И вот что слышно на этой записи, радость нахождения человека, который… Знаешь, когда говоришь про АПМТ, или про Энтони Брекстона, или про Роско Митчелла, люди часто в ответ такие: «Кто?», а он их всех знал, у него были их альбомы, безумие просто!

И я просто нажала на «запись» в айфоне, и мы просто погрузились в музыку. И вайб был такой же, как у нас в Чикаго; эти джемы, которые мы начали делать, стали менять нашу жизнь. И теперь всё так поменялось, что у Эшера выходит свой альбом, удивительный альбом, и он гастролирует со мной, и всё это из-за того, что мы решили встретиться и поиграть вместе музыку. И мне кажется, именно на это я бы хотела вдохновлять всех в мире. Играйте музыку вместе! Я не говорю: «Начните брать уроки игры на пианино». Я не говорю: «Подтяните технику». Я говорю: «Собирайтесь с друзьями и играйте музыку». Просто сделайте это.

Вы говорили, что не очень знакомы с миром современной классической музыки, но в то же время у вас есть собственная опера, сделанная по мотивам «Песни Соломона», верно?

Да, есть опера, а на прошлых выходных я закончила реквием. Мир современной классики — когда я говорю, что я не там, я имею в виду, что я не вхожа в этот мир, не обладаю узнаваемостью музыканта, который в нём участвует.

А вообще классическая музыка — это моя первая любовь. Моцарт — моя первая любовь.

Поэтому я захотела стать музыкантом, из-за фильма «Амадей», на который нас сводил отец. Мне было года четыре, и эта музыка меня просто захватила. Этот саундтрек со мной с самого детства. Он у меня есть на виниле, он у меня есть на телефоне. Я его часто слушаю, и музыка меня всегда захватывает. Я всегда хотела играть классику, это была моя основная идея — я не знала, что буду заниматься джазом, у нас были занятия в джазовом оркестре в школе, и меня это не особо захватило.

Мне нравилась классика, нравился хип-хоп, регги и r&b — джаз немного тоже, но не так сильно, как сейчас. Джаза я долгое время несколько побаивалась, из-за импровизации. Я умела читать с листа, но не умела импровизировать, не понимала, как это делается. А если хочешь этому научиться, надо идти участвовать в джемах. И когда я начала это делать, было очень трудно, очень страшно. А что, если я напортачу? Нужно быть готовым к этому, понимаешь? Если ты мажешь на джеме, тебе вполне могут об этом сказать. И ты идёшь домой, работаешь над этим, возвращаешься на следующей неделе и смотришь, стал ты лучше или нет, и именно так всё это и устроено, понимаешь (смеётся)?

Но да, классика всегда была моей первой любовью. Я написала оперу, потому что хотела новых свершений, пыталась сочинять что-то новое для каждого своего нового выступления. У меня должен был быть концерт в феврале, и я подумала: «А не написать ли мне что-нибудь про любовь?» А я обожаю «Песнь песней Соломона», это практически Кама Сутра Библии, очень чувственная, эротичная вещь. Люди не думают об эротике в контексте Библии, а она там есть, и это прекрасно. И они были чёрными! Я думала: «Хочу показать чёрную любовь», потому что мне не кажется, что вокруг нас достаточно образов чёрных людей, которые любят чёрных людей. Ты их не видишь; я не видела, и меня это расстраивало. Я хотела сделать оперу об этой истории любви, и я очень люблю, когда в подобном контексте используют мифологию. Не то чтобы я всё придумала, я просто дала истории возможность быть такой, какая она есть. Это не совсем царь Соломон и царица Макеба, это были влюблённые чёрные существа, живущие не знаю даже в каком времени и каком измерении. Я очень втянулась в эту историю; у меня много музыки, которая основана на каких-то историях.

И с реквиемом так же получилось, это было моё самое большое произведение, и я его только что закончила на выходных. Этот реквием мне заказал джазовый фестиваль в Гайд-Парке, и они меня типа направили в сторону того, чтобы он был как-то привязан к Чикаго. Есть такой фильм «Крик джаза», очень редкий, никто его не знает, который нужно включать во все образовательные программы, связанные с джазом. Он короткий, и он посвящён взаимоотношениям джаза и расы, и это фильм 50-х годов с интегрированным актёрским составом, там о джазе говорят и белые, и чёрные актёры, и обсуждается, могут ли только чёрные играть джаз, или белые могут тоже. И они там очень глубоко в это всё вдаются! Мне этот фильм показал папа, лет десять назад, и я помню, как я смотрю и думаю: «Как так вышло, что никто об этом не знает? Тут такая полемика!

И когда ко мне пришли с этим реквиемом, мне почему-то вспомнился этот фильм, я его пересмотрела, потому что давно уже дело было, и главное спорное утверждение, которое произносится в этом фильме, такое: «Джаз мёртв». И ты думаешь: «Чего? Как это они говорят, что джаз мёртв, в 1959-м, когда это был важнейший год для джаза?» Вышел альбом «Kind of Blue», вышел альбом «The Shape of Jazz to Come», а тут какая-то короткометражная документалка, в которой так говорят. Это как раз показывает, что в Чикаго такие разговоры велись давно, на самом деле. Вместе белые и чёрные, а это ещё время сегрегации, которые обсуждают такое, что и сейчас тяжело обсуждать! Ведут разговор о джазе, чем он является и как связан с цветом кожи, и как огромное количество людей не желает признавать эту связь. И там говорят: «Если джаз мёртв, то нам нужны похороны джаза». И я такая: «Божечки! Музыка для похорон — это же реквием! Я должна написать реквием по джазу!» Именно это я и сделала за выходные. Взяла католическую заупокойную мессу, ну, знаешь, двенадцать частей, Господи, помилуй, Агнец божий — и эта структура так выстроилась с фильмом, очень странно и круто.

Простите, что перебиваю, но фильм тоже является частью выступления?

Да. Это такая мультимедийная история. Были танцоры, был ансамбль из 18 человек и хор из четырёх человек, и видеопроекции видеохудожника Джонатана Вудса. Обожаю его, он делает такое импровизационное изображение. Я говорю, что будет в этой части, а что в этой, и он делает видеоколлаж прямо по ходу исполнения. Большая штука вышла (смеётся).

Есть планы выпустить это? Его вообще записывали?

Записывали. Есть кинокомпания, Raw Music International, они снимали фильм про Лонни Холли, не знаю, знаешь ты Лонни Холли или нет, он офигенный, и вот они услышали про мой альбом и сказали, что хотят снять про меня документалку. Но сначала они не знали, что именно снимать, поснимали какие-то мои концерты и всё такое, а потом узнали про реквием, посмотрели сам фильм и говорят: «Ух ты, Энджел, какая интересная тема, мы бы очень хотели зафиксировать весь твой процесс работы над этим». Так что всё было отлично задокументировано, они снимали весь наш процесс, репетиции и всё такое, и получилось, что мы как будто делаем нашу версию «Крика джаза», потому что на самом деле прошло ровно 60 лет. Этот разговор из фильма, он всё ещё актуален. Прошло 60 лет, и на него всё ещё нет правильных ответов. Моим ответом было создание этого реквиема, но и привязанный к нему фильм тоже важен. Я играю с белыми музыкантами; четыре парня, квартир, мы с ними много играем, я обожаю их музыку. И я хочу, чтобы были сцены, где мы джемим вместе, где мы обсуждаем фильм вместе. Получился такой большой проект, я не знала, что будет такое, будут кадры из фильма и документальные съёмки, но я очень рада, что так сложилось, потому что документирование — это очень важно. Особенно сделанное на профессиональном уровне.

Я почему спросил — потому что когда прочитал об этом проекте при подготовке к интервью, подумал, что очень хотел бы его увидеть!

(смеётся) Ну да, у нас там большой ансамбль, и в нём только самые лучшие музыканты, а как иначе (смеётся)? Я соглашаюсь на такие в основном для того, чтобы можно было платить людям столько, сколько они заслуживают. Такой проект дорого стоит, понимаешь?

Так, сейчас у вас по плану выступления с Tha Brothahood, а что дальше в плане будущих записей и всякого такого?

О, я обязательно воспользуюсь тем, что мы будем в Европе, и буду там записываться. Наше последнее выступление с Tha Brothahood будет в Эдинбурге, в Шотландии, и потом я поеду на несколько дней в Лондон и попытаюсь поиграть там с кем-нибудь. После этого у меня в планах поездка в Гану, потому что связь с Африкой очень важна для меня. Я очень хочу, чтобы моя музыка звучала в Африке, а для этого нужно как минимум там быть. Я найду какой-нибудь способ там выступить, где угодно (усмехается). В Гану я еду в декабре, я там знаю несколько человек, может, получиться записаться, как в Южной Африке. А потом в феврале я еду в Бразилию. Я участвую в обмене, в августе к нам приезжали бразильские музыканты, а теперь мы поедем к ним. Ещё я занимаюсь исследованием одной большой темы под названием «тихие гавани»; мой реквием как раз был такой службой в тихой гавани. Так называли тайные религиозные службы, которые мои предки-рабы проводили тайком в лесах. У них не было инструментов. Их за это могли убить. Именно на таких службах зародилась традиция спиричуэлз. А из спиричуэлз вышел госпел, вышел блюз, вышел хип-хоп — вся классная чёрная музыка вышла из спиричуэлз. И сейчас об этих тихих гаванях не так уж много информации. Я кое-что знаю об этом, потому что выросла в церкви. Я знала, что есть песни, которые поют в церкви и нигде больше, и эти песни как раз о походах в тайные гавани. Я устраивала их постановку — типа, если тайные гавани прошлого дали нам всю эту прекрасную чёрную музыку, какая музыка получится, если устраивать такие службы сейчас? Со всем этим реквиемом, мы как бы пригласили всех зрителей на такую тайную службу. Мы ускользнули вместе в лес. В мире до сих пор много несправедливости и всякой херни. Людей до сих пор притесняют.

Мы едем в Бразилию, и моё предложение для поездки было такое: «Так, что есть такого в тайных коллективных действиях при режиме угнетения, что создаёт такую сочную музыку? Я хочу в этом разобраться». Когда я искала всякое про Бразилию, я всё время натыкалась на штуки под названием «киломбо», так назывались поселения, которые основывали в тропических лесах рабы, сбежавшие во время восстаний, такие тайные, нетронутые сообщества. И я подумала: «Какая у них рождалась музыка?» Услышу ли я в ней что-то схожее с музыкой, появлявшейся в тайных гаванях Северной Америки? Вот что я собираюсь исследовать, и на основе чего собираюсь написать что-то своё. С таким предложением я еду. Путешествия в целом очень важны для меня. Я люблю говорить, что я звуковой археолог. Как ты ищешь окаменелости в земле, так же можно искать и звуки. И до сих пор есть много звуков, не воспетых должным образом. Они всё ещё есть, я слышу их, они влияют на мою музыку. Меня очень интересуют такие штуки.

Angel Bat Dawid: Get with Your Friends and Play Music

“Spiritual soothsayer” — that’s what Angel Bat Dawid (Angel Elmore), a singer, clarinettist and composer from Chicago prefers to call herself. Her debut record issued in early 2019 is called The Oracle — though it bears mentioning that the name actually comes from the movie The Matrix, via the character of The Oracle, who Angel often found herself compared to in real life by acquaintances and friends. The oracle and The Matrix, a figure capable of foreseeing the future mentioned throughout human history since ancient times, and an ultra-modern cyberpunk sci-fi epic with state of the art visual effects — these are the things that Angel Bat Dawid’s music is capable of bringing together.

That’s what Angel does, looks for ways to update the music of the past to the realities of today without sacrificing its fundamental essence — a task that’s mostly shared by other prominent jazz artists of the XXI century generation, many of whom share a label with Angel, Chicago’s International Anthem. Yet Angel seems to be digging deeper than others, going back not just to jazz tradition but to its deeper cultural roots; in many ways, “The Oracle” is gospel of the XXI century, recorded, in accordance with the times, entirely to the musician’s iPhone. And it doesn’t go unheard, too — “The Oracle” wound up in many a year-end list, by the likes of Vice, Wire and PopMatters. In the fall of 2019 Angel took her band Tha Brothahood on their first ever European tour, and that’s when we were able, thanks to the cooperation with Le Guess Who! Festival, to have an incredible one-hour talk with her and discuss a number of often quite unexpected topics, ranging from Mozart to runaway slave communities founded in the rainforest of Brazil.

In 2019, you were making headlines and playing to international audiences thanks to The Oracle, your first record. But as far as I know, the album was something that more or less happened to you; the tracks on it were not recorded to be an album. How did it all come together?

You’re correct, I did not set out to make an album. I’ve been friends with Scottie McNiece, who’s a co-founder of the International Anthem, for years. We were in a band together, actually, he was the lazy drummer. So, he’s always been my friend, always supported me, but I never tried to get him to put out an album of mine. Everybody knows he’s got a really good label, but I never wanted to be that friend. I’ve started doing this solo stuff, putting together different groups and ensembles, and he started coming to my shows and was like:

“Damn, I kinda wanna make an album with you!” And I was like: “For real?”, and he’s like: “Yeah! Do you have some songs?”

And I’m like: “I do have some songs. I recorded them all on my phone, as I was travelling and doing stuff”. He told me to send it to him, and I was really nervous, cos I didn’t do it in a professional studio, I just recorded it as I went along. And he listened and said: “I actually think these are cool, did you just record them all on your phone?” And I’m like, Yeah, but it was mostly out of convenience, you know (laughs)? I tried to say something about quality, but they were like: “No, we like it how it is!” And that’s just how it’s been, you know, really organic. I think it was just the right time, the right time for all of it to happen.

Some of the tracks were recorded abroad, in places like London or South Africa, places that have really active jazz communities with people who are sort of trying to rediscover the jazz of today. Was that part of the reason you decided to go there in the first place?

Yes! First I heard that London was having something. There is always this great music scene in Chicago, you know, there is always something’s happening and there is, I will say, a new appreciation for people playing live music. There seem to be like a spark happening in Chicago. And a friend of mine, a DJ, played a record one day, and I was like: “What is THAT?” “This is Shabaka Hutchins”. I heard him and was like, Oh my GOD, what is THIS (laughs). It was Shabaka and the Ancestors, and I got obsessed with the record, I got obsessed with Shabaka, I just started following him and getting all his music. And there was this whole group of musicians around him, musicians who knew each other, you know, Theon Cross (tuba player from Sons of Kemet) and Nubya Garcia (saxophone player). So, me and my friends here, we’re looking at all their videos, like, “Oh my god, have y’all heard this!”.

It was 2017, and International Anthem and another organisation in London were doing this London-Chicago exchange. They were getting Chicago musicians and musicians from London playing together, and I was like: “You know what? I would really love to go to that!” Man, it would be cool to just go! And it was also happening around the time of my birthday, too. And the AACM (Chicago-based Association for Advancement of Creative Musicians) was taking part, too, and I was so influenced by the AACM. So, AACM was gonna be there, all my friends were gonna be there, I’m getting all these London cats I’ve been following, so I was like: “I’d be happy to go”. And I just went for my birthday. And Ben LaMar Grey and Jamie Branch, who are both artists for International Anthem, were there also. I was out at the bar one night, and Ben’s like a good friend of mine, and I was like: “Guess what, Ben? I’m gonna go to London!” And he’s like: “What? Are you ready to play?” And I’m like:” Yeah”. And he says: “Will you play in my set?” I’m like: “WHAT?!” So, it was like this extra cherry on top for my birthday. I went to London, met a lot of new friends – I didn’t meet Shabaka there, I envisioned that I’d meet Shabaka, but I didn’t, but everybody knew him, all these people were friends with him, and there was this really awesome vibe. I was so incredibly, ooh! – what’s the word? Inspired! And it just so happened that my Airbnb that I stayed in had a piano. I was like: “This is so perfect!” And this is where “London” came from. That track, I wrote it and recorded it there, and I didn’t show it to anybody. I just had it for my own personal self, because it reminded me of my special time there. So, when I hear it, I’m like: “Oooh, it’s my special time in London!”, you know (laughs)!

All the songs on the album have stories to them, you know? It was very organic, I wasn’t trying to do anything.

It’s like something would happen in my life for the song to exist, instead of me going: “Let me write a song”.

Like “We Are Starz”, right? I wrote it this year (2019), because this was like my first really big gig with my band, Tha Brothahood, in New York, at Winter Jazzfest. We were stoked, I’ve told all my friends, and I felt that I had to compose a new song for that. And I’d already used all my tracks for the album, there were supposed to be seven of them. And I was like: “Man, I really like this song, is it too late to use it for the album?” And it was, like, two days before the announcement of the album (laughs)! I was like: “Can I add it?”, and they were like: “Yeah! Put it in there, too!” And I just think it was perfect, cos I really wanted there to be eight songs. I’m all about numerology, and everything has a reason, you know. I have eight songs on there for a reason, it’s not just a random eight.

Actually, “We Are Starz” is probably my favourite track of the record.

(laughs) Yeah, it sounds like… (pauses) You know, usually in my compositional process I rely on records, that’s why I’m so amazed right now that I have my own record, you know, vinyl just came out, it’s just a dream — I’ve worked in a record store for a long time, I have A LOT of records, and I use them in my artistic practice. Usually when I’m composing, I listen to my records, you know, I have my jazz collection, and I’d play with the record, then turn the record off and try to play it on keyboard. Then I’d like something and I’d stick to that, and be like: “Well, what do I wanna say? I don’t know!”, and then a word will come out of nowhere. I don’t know where “We Are Starz” comes from, it just made sense with me still being so excited to go to such a great jazz festival, New York Winter Jazzfest is like a big deal, and it was just – we’re stars, we are just stars!

I guess it’s great if everyone could feel this way, to let their light shine, to be their authentic selves and just shine! I really want everyone to do it; my music sends messages, it’s not about just entertainment.

It’s like, there are elders, there’s a community… You know, this community in Chicago is really great. There are so many elders who’ve been doing what I’ve been doing for way longer than me, they are masters of their craft and they are very accessible to us, younger generation who are trying to learn about this particular type of music, creative music made down here in Chicago. One of the elders, his name is Avreeayl Ra, he’s an amazing drummer – AMAZING! Amazing spiritual drummer, he said this and it particularly resonated with me, he said he was not an entertainer, he was doing this not for entertainment, but for inner attainment. And that’s how my music is. I can play a lot of instruments and do all this stuff — that’s nothing if it’s not doing anything to make this world better, you know?

Speaking about the community and something you said earlier, about new appreciation for playing live in Chicago — the city is a huge part of the history of jazz, not only in terms of traditional, Chicago-style jazz, but also contemporary jazz of the 20th century. So, I was wondering — is this something that is known and shared by everybody in town, I mean, among regular people? Does anybody say: “We are from Chicago, the proud hometown of Art Ensemble of Chicago”?

No. And that’s something that I really want to change. Because I’m a late person about that, too. I’ve only discovered massive contributions that the Association for Advancement of Creative Musicians had made to the entire world about five years ago. I had a major change in my life; I was working a job that I hated, it was good money, but I hated it. I’ve been playing music since I was a little girl, I went to school for it, studied real hard, had so much training, and all of a sudden I was doing this dead-end job, where I could get paid well, but was not doing what I loved. So, I had to make some drastic changes in my mentality and my mind, going: “Uh-huh, I’m going to live the life that I want”. As I started changing my mind, things started shifting in my life, made it possible for me to do what I love. It was amazing; that year, it was 2014, I decided to take the whole year just to be an artist, to say yes to every project that I would say no to because I had to work. And saying yes opened me up to this community that was there about these jam sessions around the city.

You know, I was always familiar with more avant-garde and contemporary music, as my dad had Sun Ra and Pharoah Sanders in the house. I never really completely understood it, though, but I knew there was something really-really important about this stuff. There always was Sun Ra in my playlists, bits of Sun Ra and Pharoah Sanders and stuff, but I wasn’t, like, really-really dep into it, yet. Not yet, OK? Cos once I get deep into something, I get really DEEP into it. So, that year one person said to me: “You don’t know about AACM?”, and I was like: “What, who’s this?” “What, you don’t know about AACM? They’re right here in Chicago!” There’s this book called “A Power Stronger than Itself” by George Lewis, about AACM. I got the book and I could not put it down. And then I got so angry! Cos I was like: “In all my studies of history of music, especially black music in America, how is it that I’m standing here now, in my thirties, and just learning about AACM? And I live right here in this city!” You know? I’m reading the book, and the streets that they are walking on? I’m on that very block! I’m like: “This is crazy, there’s something very wrong with the way that we’re educating the world about music, it’s just not right”. Because AACM should be a common household name.

You asked about this type of music, and I call it “creative black music”. Cos I got people say: “Oh, it’s weird, out, free jazz”, whatever, call it whatever you wanna call it, but I just call it creative black music. That’s just us expressing ourselves, and it’s nothing weird or obscure.

I really want the world to know, to put Chicago on the map as the city of improvising musicians. Like, if you want to really learn how to improvise and be a spontaneous composer, come to Chicago.

You know, I’m not originally from Chicago, I came to the city when I was a teenager, from the South. I was heavy into hip-hop, and that’s why I was able to record my own album. I was really-really into hip-hop, and I didn’t know this, but I was constructing beats the same way I would compose an improvised piece. I didn’t know I was experimental – I knew there was something off about me, I knew when I would play music for people they would be like: “That sounds weird, Angel”. “What do you mean, it sounds all right to me!” I knew that my ear always had a thing for stuff that most people weren’t ready for. Whether it’s jazz scene or hip-hop scene, there’s this vibe to Chicago. If you have something, this is where you can really work on your craft and experiment with different things.

I think right now in Chicago the climate is changing — worldwide, not only in Chicago. Right now, we live in a world where everyone is stuck on their phone, people can go through an entire day, in their car, on their phone, and not be in contact with one human being. And I think what’s gonna happen over time is the need to connect with other humans is going to come back. Which is going to be great for musicians, because musicians bring people together!

There’s gonna be a time when we’ll need to sit with each other, sing with each other, talk to each other. Human beings need that connection.

I think because people are gonna wanna sit down together is probably why right now music can be anything, avant-garde, experimental, there are no lines as to how you can express yourself, because you can express yourself any way you want. Without genre; call it hip-hop or call it jazz, it doesn’t matter, it’s me expressing myself. I think there’s gonna be a lot more people wanting that, and I think the success of my album is about that. I made an album by myself, without going to the studio; you can do this, too! It can be something that touches people’s soul, it doesn’t have to be about religion or anything. I’m not trying to do anything, you know, I’m just being myself. And Chicago is a really great place to do that. There’s not a lot of money in it (laughs). Do you come to Chicago to make money? No. Still, all the major jazz artists stopped at Chicago first. Then they went to New York and around the world, but they all came here first. There’s this special thing that Chicago has that makes you work on your shit. Develop who you are.

You say that you want Chicago to be sort of known as an improvisational capital of the world, so to speak — and as far as I know, you are actually doing something to that effect yourself, being involved with numerous improvisational projects, is that right?

Exactly! I’m actually on my way to a gig right now, to play with one of the members of our band Norman W. Long. This band, Tha Brothahood — I play with them for a specific reason. Norman Long is a sound artist, and I always want to have that in my band, the element of electronics and sounds, not music but sounds. He’s a master of that, he does these sound walks, he’d take people through ecology of sound and into deep listening sessions.

And this is a brother, you know what I mean? That’s important to me that he’s a black man who’s doing this. That’s important for people to see, the contributions that black people have made to contemporary experimental music, it’s important, cos it’s left out of history books.

Norman, he’s got degrees in all this, he’s a visual artist as well, a welder, he makes his own instruments, he plays saxophone, and we’re playing in the garden today. Once again, this type of gig, you’re unlikely to find anywhere but Chicago, you know?

You said before that Tha Brothahood only started earlier this year, so this means that the European dates that you’re playing now are your very first, is that right?

Yes, it is. It started out with just me, Norman and Chris. It wasn’t just me who was heavily inspired by AACM. A bunch of us was going to these jam sessions by an artist David Boykin. He is amazing, he plays, like, a hundred instruments, and he had these jam sessions called Sonic Healing Ministries. During that year I would go every Sunday to these jam sessions, and it really opened my eyes. I am classically trained, meaning I can read music, I can read anything, but I was so limited as a musician, cos that was all I could do, I couldn’t just play. If I didn’t have music in front of me, I couldn’t play. I kinda had conflicts about my musicianship because of that. I remember going to just listen to him play piano, and he said:

“You should come to my session”. And I was, like, so nervous: “Oooh, what if I make a wrong note?” And he’s like: “Just play it”. And I’m like: “What do you mean, just play it? I don’t understand this! I can just play anything?” “Yeah!”

I’m like: “Wait, I can just play whatever I want?”

Sometimes it would go way out, where it sounds like we are just bathing instruments. But there’s a beauty in that, too. We started experimenting; a bunch of us liked what we were doing at David Boykin’s sessions so much, we wanted to do that as our thing. Some people didn’t want to disturb their neighbours, but I was living in a coach house, I had my neighbours loving people playing music at our house, so we would have jam sessions all the time. “What are you doing? What are you doing? Come to, come to, come to! Jam session, jam session, jam session!” We enjoyed it so much; we all have read the book, we were obsessed with AACM, we listened to their records, and we were like: “We are not a band! We don’t want to be like a band and have a corny band name!” So we just decided to think of ourselves as a coalition, you know? We’re like AACM, we’re just a group of musicians, who wants to do its own thing sometimes! We called in Participatory Music Coalition, because we always wanted our events to be participatory; you know, right now it’s the age when presentational music is the main thing, which means that the band is on stage, there’s an audience of spectators looking on, which is fine. But a participatory music event is more black, you know, you can join in, if you like. So, we started to make these big events, concerts, on our own, nobody was booking us. There’s a spot called Transition East by an elder named Eliel Sherman Storey that we know, who was always supportive, so we asked if we could do something at Transition East, and he was like: “Yeah!” So, we started doing these events, where there was cooking, and we would take extra instruments so people could play with us.

And we would do our new songs, and there was dancing and poetry and everything, and people were like: “How is that gonna work?” And we were like: “We don’t know!” And it always worked!

The coalition started growing, cos it didn’t matter if you were a really advanced musician or just started. So, within that, we were all loving it, and I started to compose, too, that was another reason, too, to follow in the footsteps of AACM, cos we were like: “OK, we got this whole roster of musicians, we’ve got to try out stuff”. And that’s where some of my recordings came from, too. Having all these musicians, where some could read music, and some could not, but they all want to keep playing music, whether they’re good musicians or not, so I would just record all the voices! Like “What Shall I Tell My Children Who Are Black”, that’s a Participatory Music Coalition track, we got a grant to this Day in the Park [festival] in honour of Margaret Burroughs, and I wrote that from her poem. I knew there were some musicians who could read music, as I went: “I’ll just record it all, so they could hear it, cos once they hear it, they’ll know”. A lot of the songs on the album are because of that, too. When I started to compose more, I thought that I kinda needed somebody who could just read. I started fine-tuning, I started experimenting with different people in PMC, having smaller ensembles and all that, and people, you know, they started wanting me to play more! I was getting off! “Angel, could you play a set at tra-la-la-la?” And I’m like: “OK, cool!” And I would just throw a few people from PCM together, and that’s where people started seeing me, you know, playing around.

I just started putting together my brothers, all of them basically artists within their own rights, all of them! They all play several different instruments, they are all interdisciplinary artists, every single one. The beauty of Tha Brothahood for me is that Tha Brothahood can be me and Julian Otis as a vocalist – that’s Tha Brothahood. He’s an opera singer, he went to North-West and studied opera! And not just opera – he’s in the whole classical, contemporary classical world. That’s a whole different world that I’m not a part of, and he’s heavy into it. He’s doing theater, you know. He can slip in between any of those type of things, he’s an amazing composer as well.

It could be just me and him on stage, and we would have a show! And it’s like that with all seven of us!

Asher (Gamedze), who’s the only person on the album, speaking of Capetown, he’s actually gonna be on tour with us this fall. Isaiah, who usually plays with us, couldn’t do it — and Isaiah isn’t really known for being a drummer! That’s how talented he is! Isaiah Collier — he’s only 21, but he’s a composer, a multi-instrumentalist. I know he’s only 21, but he’s wise behind his years. I was working at a record store and I needed a drummer for the New York gig. His brother, Jeremiah Collier, is an amazing drummer, but he’s really young, he’s like 17. He was too young to be travelling with us, and I was talking to Isaiah and his family about this, and he’s like: “I play drums”. And I was like: “What?” Nobody knew that he was a good drummer! I wanted this to be my secret surprise, cos, you know, everybody sees Isaiah Collier playing the gig and think he’s playing saxophone, but he’s playing drums for me (laughs)! He’s actually still at school, so it was going to be hard for him to go on tour with us. But Asher is going to be in London anyway, so it worked out fine for him to tour with me. That’s perfect for me, cos he’s the only other person on the album, and he’s going on tour with me, and we’re kinda like promoting the album.

And “Capetown” – uh. That session — I literally just met him. I only knew Asher for about twenty minutes. And there it was, the London connection. When I went to London, I made a lot of new friends, and I knew some of them would have international connections in South Africa. I didn’t know anybody there, I just took a random trip to South Africa. And it was so amazing! I went with Viktor (LeGivens), who’s also in Tha Brothahood; Viktor said: “I’m going to South Africa” and I said: “I’m going, too!” We didn’t know nobody. So, I asked my friend in London: “Do you know anybody in South Africa?” She’s like: “Oh, yeah! I know Asher, you should go hang out with him!” We met, we talked for, like, two seconds — cos one thing I was trying to find in South Africa, after I went to all these jam sessions, was: “Where’re all the out cats at? Where’s the free jazz scene?” And this is what this dude studies! What happened to all the out musicians out there — a lot of them, like Johnny Dyani, were exiled back in the day, because of apartheid and all that. And he studied it! He’s like: “Angel, wanna go back to my house and play some music?” I’m like (shouts): “Yeah!”

And that’s what you hear there, that excitement of finding someone… You know, when you’re talking about AACM, or Anthony Braxton, or Roscoe Mitchell, and people are going: “Who?”, and he knew all of them, he got their records, this was crazy!

And that was me just literally hitting “record” on my iPhone and us going deep into the session. And it was the same vibe I felt in Chicago; these jam sessions that we started to have were changing our lives. And now it’s changed our lives to a point, where Asher now has an album coming out, an amazing album, and he’s on tour with me, all because we decided to meet up and do music together. And this is what I feel I really want to encourage everyone in the world to do. Play music together! I don’t say: “Go get piano lessons”, I don’t say: “Get your technique up” — I say: “Get with your friends and play music”. Just do it.

You were saying that you were unfamiliar with the world of contemporary classical music, but nevertheless you have your own opera, based on “Song of Solomon”, right?

Yes, I have an opera, and I’ve just completed a requiem last weekend. The contemporary classical world — when I say I’m not in I mean I’m not in the world of it, recognized as a participating musician.

But classical music was my first love. Mozart was my first love. That’s why I wanted to be a musician, because my dad took us to see the movie “Amadeus”.

I was, like, four years old, and this music just gripped me. And from the very young age I always had that soundtrack. I have it on vinyl, I have it on my phone. I listen to it, and the music always grabs me. I always wanted to be a classical kid, that was my ultimate idea — I didn’t know I’d be doing jazz, I did jazz band in high school and I wasn’t really into it. I was into classical, I was into hip-hop, I was into reggae and r&b — and I was into jazz, but never as heavy as I am now, you know? There’s an intimidating factor that I had for a long time about jazz. The improvisational factor. I could read music, but I couldn’t improvise, I didn’t know how to do that. And if you wanna learn, how to do it, you gotta go to the jam session. And when I started going, it was very hard, very intimidating. What if I mess up? You gotta be ok with that, you know? If you mess up in a jam session, somebody might call you out on that. And you go home, you work on it, you come back next week and see if you can do better, that’s just a part of the process, you know (laughs)?

But, yeah, classical music has always been my first love. I did an opera because I was trying to challenge myself, to compose something new for any new gig I had. I had this gig in February, and I was like: “What if I write something about love?” And I love “The Song of Solomon”, it’s like the Kama Sutra of the Bible, a very sensual, erotic book. People don’t think of eroticism when they think of the Bible, but it’s there, and it’s beautiful. And they were black! I was like: “I wanna show black love”, because I don’t feel that you see enough images of black people loving black people. You don’t see it; I didn’t and that was discouraging to me. I really wanted to do an opera with this love story, and I’m a fan of using mythology in such a context. It’s not like I’ve made up stuff, but I just let the story be. It wasn’t really King Solomon and Queen Makeda, there were these black love beings in I don’t know what time or space or dimension. I’ve really gotten into the story of this; a lot of my music have got to have a story.

Like this requiem that I did, this was the biggest thing that I’ve done, and I’ve just finished it over the weekend. Hyde Park Jazz Festival commissioned me to do this new requiem, and they had me kinda centre it around Chicago. There’s this movie called “The Cry of Jazz”, a very obscure movie that nobody knows about, and it should be a very important addition to any jazz studies program. It’s very short, it’s about jazz and its relations to race, and it’s an 1950’s movie with an integrated cast, where white people and black people talking about jazz, about whether only black people can play jazz or white people can play it, too. And they get really deep into it! My father, he showed me this film about ten years ago, and I remember watching it like: “How does no one know about this? It’s so controversial!” So, when they approached me about this requiem, this film came into my head for whatever reason, and I re-watched it cos it’s been a while, and there’s this main controversial statement said in this film is “Jazz is dead”. And you go: “What? How is jazz dead in 1959, when that was the biggest jazz year?” “Kind of Blue” came out that year, “The Shape of Jazz to Come” came out that year, and here’s this short documentary saying that. And I think it shows that this kind of conversation was always happening in Chicago, for real. When you have black and white, and we’re talking like the Jim Crow era, talking about shit that’s hard to talk about right now! This conversation about jazz, what it is and how it relates to being black, and how so many people don’t want to acknowledge that. And they say: “If jazz is dead, then we need a funeral for jazz”. And I was like: “Oh, my Gosh! Funeral music is a requiem! I need to write a requiem for jazz!” So, that’s what I just did over the weekend. I took the Roman Catholic requiem mass, the twelve parts, the Kyrie Eleison, the Agnus Dei — and it wound up perfectly with the movie, in a sick weird way.

I’m sorry to interrupt, but is the film a part of your performance as well?

Yes. This is a sort of multi-media extravaganza. I had dancers, I had an 18-piece band with strings and a four-piece chorus, and I also had visual projections by this visual artists Johnathan Woods. I love him because he does improvised footage. I’ll tell him about this part or that part, and he’ll collage it while we play. It’s a huge deal (laughs).

Are there any plans to release this? Was it even recorded?

It was recorded. There’s this film company, Raw Music International, they did some work with Lonnie Holly, I don’t know if you heard of Lonnie Holly, he’s amazing, so they heard about my album and said they wanted to document me. But they didn’t really know what to document at first, they shot some of my shows and everything, but when they heard about this requiem and saw the movie, they were like: “Wow, Angel, this is very interesting, we really want to capture your whole process on this”. So, it’s been well documented, they filmed the whole process, our rehearsals and everything, and it’s like we’re recreating “The Cry of Jazz”, cos it’s actually 60 years later. That conversation from the movie, it’s still on the table. It’s 60 years later, and it’s still not been tackled correctly. I responded by creating this requiem, but the film that’s tied with it is important, too. I’m playing with white musicians; these four guys, a quartet, we played together a lot and I love their music. I want to have scenes of us having jam sessions together, of us talking about the movie. So, it’s a larger project, you know, I didn’t know it was gonna be like this, with footage from the movie and documentation, but I’m very happy about that, because documentation is so important. Especially a professionally solid documentation.

I’m asking because when I read about this performance while preparing for this interview, I felt like I would really love to see that!

(laughs) Yeah, it’s a really large ensemble, and I only got the best musicians, I had to, you know (laughs)? Mostly I take these commissions so I could pay people what they deserve. This thing really costs to put on, you know?

So, now that you’re performing with Tha Brothahood, what’s next for you in terms of your future recording plans or something like that?

Oh, I’m absolutely gonna take advantage of being in Europe and do a little bit of recording there. Our last show with Tha Brothahood is in Edinburgh, Scotland, and I’m gonna go to London for a few more days and try to do some collaborative things. After that I’m planning to go to Ghana, because my connection to Africa is very important. I want my music to be in Africa really bad, and part of that is that you just have to be over there. I’m gonna find a way to perform, somewhere (chuckles). So, I’m going to Ghana in December, I know a few people there, maybe we’ll do some recordings there like I did in South Africa. And then I’m going to Brazil in February. I’m part of this exchange thing, they brought Brazilian musicians to play with us in August, and now we’re gonna go play with them. Another greater thing that I was researching was hush harbours; this requiem was a hush harbour service. Hush harbours were these services that my slave ancestors would have, they would sneak off into the woods and have these religious services. They had no instruments. They could have been killed for this. Within those services was where you would get spirituals. And from the spirituals you get gospel, you get blues, you get jazz, you get hip-hop — all the great black music that you hear comes from the spirituals. So, hush harbours, there’s not a lot of information about it. There’s some information I know because I grew up in the church. I knew there were songs that you could only hear at church and nowhere else, songs that were about going to hush harbours. I’ve been re-enacting them — like, if the hush harbours of the past created all this great black music, if we do hush harbours right now, what kind of music might come out of that? The whole requiem, we kinda took an entire audience to a hush harbour service. We’re sneaking into the woods. There’s still a lot of bullshit in this world that ain’t right. People are still oppressed.

We’re going to Brazil, and my proposal was: “OK, what is this thing about secret scene and oppression that creates this juicy music? I wanna know what it’s about.” When I was looking up things about Brazil, I kept on running into things about quilombos, which were like communities founded in the rainforest by slaves who ran away during slave revolts, these secret, untouched societies. I was like: “What kind of music came out of that?” Is it the same thing that I’m going to hear as in the music that came from North American hush harbours? That’s the research that I’m gonna do, and I’m gonna compose something out of that. So, that’s my proposal for that. Travelling is also important for me. I’m a sonic archaeologist, I like to say. Just as you can find fossils in the ground, you can find sounds as well. And there are sounds that are underappreciated. They’re still intact, you know, I hear them, they influence my music, big time. I’m really interested in all that.