«Иногда ко мне подходят после концертов и начинают говорить на академическом языке, а я и слова не могу понять»: интервью с Филипом Джеком

Музыка Филипа Джека пронизана тёплой ностальгией по своей молодости, которую во время нашего разговора он часто вспоминал. В своём творчестве, эмоции и чувства для него первичны. Это похоже на музыку, которая звучит в соседней комнате, к ней приходится прислушиваться, присутствует непреодолимая дистанция, не позволяющая ухватиться за ускользающие звуки. Это полная противоположность звукам настраивающегося оркестра перед концертом или оперой – это не предвкушение, а послевкусие – теряющееся эхо.

Готовясь к интервью, я не рассчитывал на очень долгий разговор, однако вышло иначе: Филип Джек показался мне человеком, у которого очень много историй, и ему хочется ими поделиться. Он часто уходит в прошлое, и это так же характерно для его «архивного» творчества. Я пришёл заранее, и наше интервью закончилось только в тот момент, когда мы услышали начало выступления Automotrice (ex Vulva Sun), которое Филип захотел послушать. Накануне я как раз разговаривал с участником Automotrice, и он был обеспокоен настройкой аудиосистемы и звучанием на сцене «Бутылки» Новой Голландии в целом. С этого я и решил начать наш разговор с Филипом Джеком.

Как вам сцена? Вы успели настроиться?

Я мог бы дотошно подойти к настройке каждого источника звука, и это бы не было так сложно, но я, честно говоря, не вижу в этом особого смысла. К тому же, выступаю на открытом пространстве, и это многое меняет.

Зато это делает каждое выступление чуть более особенным. Ведь так? У вас ведь нет цели получить идеальное звучание?

Нет-нет. Конечно, приятно иметь хорошую звуковую систему, с которой можно поиграть и настроить как угодно. Здесь она отличная, но сегодня интереснее всего будет играть на открытом воздухе, это сильно повлияет на акустику. Сегодня выступление будет особенным.

У вас, в общем-то, нет похожих выступлений.

Всё верно, поэтому настройка не так уж важна, главное, чтобы до слушателей дошёл звук.

Существует ли какой-то нарратив, который вы раскрываете? Насколько спонтанно ваше выступление?

Существует лишь стартовый набор инструментов. Дальше всегда идёт импровизация. У меня очень много материалов: лупы эффекты и т.д. Я и представить не могу, что с ними будет происходить во время выступления.

Как я вижу, вы используете преимущественно винтажные инструменты.

Да, они из 60-х

Вам нравится их звук? Почему именно они?

Да, дело в звуке. С ними не сделать звучание высокого качества, это да. Однако мне нравится то, что в процессе прочтения информации с носителя они начинают искажать её. Искажение стало неотъемлемой частью этих инструментов, а дальше подключаюсь я с семплером и эффектами. Вот, например, старый семплер Casio, ему уже лет 25-30. Есть эффекты в микшере, но я их не особо использую. Что ещё… Есть педаль-дилей, моделирующая педаль для бас-гитары. На бас-гитаре я начал играл лет 6-7 назад, иногда использую её в своих работах.

Вы играли на каких-нибудь инструментах в детстве?

Да, на гитаре, когда был подростком. Не понравилось. Я не увидел достаточное количество возможностей для того, чтобы сделать что-нибудь интересное. Чуть позже я пошёл в колледж искусств: я начинал с художественных классов и вскоре перешёл к работе со звуком через диджеинг. Это было начало 80-х.

Насколько я понимаю, на вас сильно повлияла жизнь в Нью-Йорке. Вы примерно тогда переехали?

Вообще, это моя жена, мы до сих пор вместе. Она была танцовщицей, и у неё были друзья по ту сторону Атлантики. Они-то нам и показали клубную жизнь, это были диско-клубы, ещё до взрыва популярности хауса и техно. Я смотрел на местных диджеев и думал, что я ничем не хуже и могу так же. В Нью-Йорке, кстати, микшеры были в разы дешевле, чем в Лондоне, поэтому я потратился на один и привёз его с собой. В Лондоне я начал организовывать вечеринки и играть на них, мы проводили их на складах и в гаражах. Это длилось недолго, однако после этого я понял, что хочу связать свою жизнь с музыкой. Я начал импровизировать с лупами и полностью ушёл от танцевальной музыки.

Почему именно такая форма музыки?

Для этого нам придётся снова вернуться в Нью-Йорк. Там я вдохновлялся Ларри Леваном, я видел, как он работал. Он одним из первых начал добавлять лупы в свои миксы. Делал он это с помощью катушечных магнитофонов. Многие тогда не знали об этом. Катушечные магнитофоны меня сильно поразили, и, к тому моменту они стали моим основным инструментом. Они, в некотором смысле, грубые. Делая лупы, невозможно идеально обрезать плёнку — в этом есть что-то человеческое. Иногда мне даже нравилось, что лупы из-за этого выбиваются из ритма.

Позже я начал работать с импровизирующими музыкантами и современным театром и подобным. С того момента мои работы начали постепенно меняться. Сейчас это чистая импровизация.

Каково было работать в театре?

Это были преимущественно танец и перформанс. В 1985, когда я наконец перестал играть на вечеринках, я познакомился с хореографом, который попросил меня написать музыку для его представления.

Что это была за музыка? Исключительно из лупов?

Я играл вживую для танцора, который, кстати, стал достаточно популярен. Мы часто ездили на гастроли по Европе и США, и мне, в общем-то, платили за то, чтобы я постоянно экспериментировал и искал новые подходы к музыкальному сопровождению. Всё прямо идеально сошлось, очень приятно об этом вспоминать. За пару лет я выработал чувство того, что людям нравится, а что нет. Тогда я ещё не записывал свои материалы, и мне предложили издаться. В этот момент мои работы отделились от визуальной составляющей и стали чем-то самодостаточным. Я и по сей день пишу музыку для театра, правда, намного реже. Мне нравится работать с людьми, это обогащает и меняет мою музыку и меня самого.

Работая в театре, даже учитывая тот факт, что вы импровизировали, вам было необходимо синхронизироваться с визуальной составляющей. Ведь так? Или подстраивались под вас?

Когда я работал с перформансистами, они просили наполнять музыку какими-нибудь маркерами, на которые они бы могли ориентироваться. С танцорами мне было проще, я интуитивно понимал, в каком направлении мне нужно двигаться. Из-за того, что я не умею читать партитуру, мне приходилось много репетировать — это было самой тяжёлой частью работы.

Вы не пробовали задействовать компьютер в ваших работах?

Честно говоря, мне больше всего нравится играть без него. Иногда я пользуюсь им, он может дать что-то новое для звучания, а я научусь чему-нибудь. Я не молод, поэтому, когда я играю с кем-нибудь в группе на компьютерах, я постоянно опаздываю, и всем приходится ждать меня. Но мне это всё равно нравится. Для меня это вроде марафона — трудно, но ощущения на финише стоят того.

Вы бы могли улучшить качество записи, но осознанно не делаете этого. Что для вас значит низкое качество записей?

Это история звука, которую я пытаюсь сохранить. И ещё мне нравятся проигрыватели. Они не очень надёжные. Например, в зависимости от источника питания они работают на разных скоростях. Они ведут свою собственную жизнь, и мне приходится с этим мириться.

Зато это делает каждое выступление неповторимым.

Именно. Это заставляет меня быть в настоящем моменте. В идеале, я полностью погружаюсь в процесс и сливаюсь с инструментами. В такие моменты чувства переполняют меня. В такие моменты меня ничто не волнует. Именно поэтому я занимаюсь тем, чем занимаюсь.

В одном интервью вы сказали, что интеллектуальный подход к вашей музыке не имеет смысла. Что вы под этим имели в виду?

Ориентир во время импровизации — это мои чувства, эмоции и интуиция. Любые изменения происходят только потому, что я ощущаю необходимость их совершить. Моя музыка является отражением потока моих чувств. Конечно, присутствует некоторый нарратив, но это эмоциональный нарратив. Как-то меня спросили о концептуальном аспекте моей музыки, и я не мог дать ответ на этот вопрос.

Такая абстрактная музыка не вызывает ощущения, будто мной манипулируют с помощью определённых аккордов и звуков, вызывающих необходимые ассоциации, это не игра на моих эмоциях. Я бы сказал, что это очень искренняя музыка.

(Смеётся) Иногда ко мне подходят после концертов, и начинают говорить на академическом языке, а я и слова не могу понять. Мне очень сильно нравится музыка, я уважаю и понимаю любые жанры и направления. Мне нравится музыка, которая переполняет меня чувствами. Именно этим я и пытаюсь заниматься.

А какую музыку вы обычно слушаете?

Если честно, то в последнее время я слушаю преимущественно кантри. Иногда диско времён моей молодости и джаз 60-х. Иногда что-нибудь электронное и авангардное.

Вы делаете из этого семплы?

Нет, у меня большая коллекция винила, иногда я использую что-нибудь из неё. Часто новые материалы я получаю от работы с другими музыкантами.

Вашу музыку часто ассоциируют с таким понятием как «хонтология». Как вы его понимаете?

Когда это понятие только появилось, я о нём ничего не слышал. Как-то раз после выступления ко мне подошёл журналист и спросил, каково мне от ярлыка «хонтолога»? А я его спрашиваю: «Это что?» Я совсем не понимал, о чём он говорил, честно. Только позже я прочитал об этом и ощутил некоторую связь между моей музыкой и хонтологией, хотя изначально такой цели я не преследовал. Думаю, многие люди испытывают тягу к чему-то «настоящему», это заметно по выросшему спросу на винил и модульные синтезаторы. Использование модульных синтезаторов пробуждает во мне ощущение чего-то, что происходит один раз и безвозвратно исчезает. Назад пути нет, остаётся только двигаться вперёд и создавать что-то новое.

Ваши работы напомнили мне о Уильяме Басински с его «The Disintegration Loops». Вы пользуетесь инструментами, которые в процессе старения всё сильнее искажают исходный звук, разрушая пластинки и сами себя.

Уильям отличный музыкант и мой хороший друг. Вы правы, думаю, между нами есть некоторая связь. Осознание того, что музыку, которую я играю, можно услышать лишь один раз, а затем она исчезнет, заставляет меня и, возможно, слушателя подходить к происходящему более осознанно.

Так же можно сказать о нашей беседе с Филипом Джеком. Возможно, встретившись ещё раз, мы будем говорить уже совсем о другом. А возможно, этот разговор станет очередным архивным материалом — портретом музыканта в конкретный момент времени.

Интервью подготовил, провёл и перевёл: Никита Морозов

Дизайн: Алексей Павлихин

Фотоматериалы: Катя Никитина (Новая Голландия), Dave Knapik

Видео: Артур Бергарт

За возможность провести интервью отдельное спасибо Егору Гусеву | do_or_die