The Raincoats: Четыре человека собираются вместе, чтобы нащупать что-то свежее

For the English version of the interview, please scroll down

8 ноября на фестивале Le Guess Who? в Утрехте, Голландия, британская группа The Raincoats даст специальный концерт в честь 40-летия своего дебютного альбома. Хотя с момента его выпуска уже прошло столько лет, The Raincoats по-прежнему остаются одним из главных секретов эпохи панка и пост-панка, группой, о которой тебе должен кто-то рассказать — прямо как в старые добрые времена, когда о классной музыке приходилось узнавать от старших сестёр или братьев или от одноклассников.

Среди людей, считавших себя большими их поклонниками — Курт Кобейн, написавший сопроводительный текст для переиздания первого альбома The Raincoats на компакт-диске в 90-х, и Саймон Рейнольдс, посвятивший группе отдельные главы в своих антологиях пост-панка «Rip It Up and Start Again» и «Totally Wired», Джон Лайдон, заявивший ещё в 1980-м, что «вся музыка говно, кроме The Raincoats», и музыканты группы Sonic Youth (Ким Гордон писала о них в своей книге, а Стив Шелли выступал в роли концертного барабанщика). Накануне выступлений на фестивале Le Guess Who [moisture] поговорили с одной из основательниц группы, басисткой и вокалисткой Джиной Бёрч, и расспросили её о наследии группы и её текущих делах, а также почти растрогали в процессе до слёз.

Концерты, которые вы сейчас играете, посвящены 40-летию вашего дебютного альбома. Какие ощущения отмечать такую дату?

Это нереальное что-то. Штуки типа Facebook, они тебе внезапно показывают: «Вот что было пять лет назад». А ты такой: «Нет, всего два года назад же!» Время — странная штука, правда же? Оно так странно устроено. И сам факт, что 40 лет спустя людям всё ещё интересна эта маленькая пластинка, что мы записали — он такой странный и классный. Это удивительно просто. Для нас это большая часть, серьёзно. Если ты записал 40 лет назад альбом, который разошёлся… не знаю, каким тиражом, двенадцать, двадцать, тридцать тысяч копий? Ты точно не мог подумать, что кому-то захочется праздновать его выпуск. И это классно.

Вы говорите, что это невероятно, что люди всё ещё интересуются вашим первым альбомом 40 лет спустя — а вам самим он как, когда вы к нему сейчас возвращаетесь?

В нём всё ещё что-то есть, да.

Мне кажется, в том, что ты делаешь на ранних этапах своей карьеры, художника, музыканта или ещё кого-то, обычно есть некоторое странное величие.

Оно всегда более сыро, и ещё, быть может, дело в том, что оно какое-то время настаивалось. Шли все эти годы детства и взросления, и что-то вдруг взрывается. Фантастика. Так что, я думаю, такая ранняя сырая работа всегда остаётся особенной. Мы не пытались никому подражать. Это уже позже начинаешь иногда думать: «О, как этот человек делает вот это, это интересно!», и принимаешься делать что-то так или эдак, но, когда мы только собрались, мы не пытались ни на кого походить. И поэтому, мне кажется, на этом альбоме сохранилось это ощущение — как четыре человека собираются вместе, чтобы нащупать что-то свежее.

Знаешь, мы ведь ещё были довольно разными, мы не то, чтобы особенно дружили (смеётся). То есть, с Аной (да Сильвой, гитара, вокал — прим.ред.) мы познакомились в художественной школе, но это было быстрое знакомство, она приехала в Лондон из Португалии, с Мадеры, а я приехала из Ноттингэма. Палмолив (барабанщица, творческий псевдоним Паломы КакКарди — прим.ред) приехала из Испании, а Викки (Аспинолл, скрипачка — прим.ред.) из Йорка. Нас только группа и объединяла. Нам пришлось узнавать друг друга, прислушиваться к инструментам друг друга. Мы собрались вместе потому, что нас одинаково вставляло одно и то же, и поэтому всё получилось. Хотя не знаю, как складывались другие группы, возможно, у них было то же самое.

Много групп из тех, кто появились на свет примерно в то же время, что и The Raincoats, частно называли поворотным моментом концерт Sex Pistols. Был ли у вас с вашей группой какой-то похожий опыт?

Определенно. Я много видела панк-групп, из мальчишек, и была очень большой их поклонницей. Мне это действительно казалось чем-то, адресованным именно мне.

Но когда я увидела, как это играют девчонки, как играют The Slits, а я знала Палмолив, барабанщицу — мне до этого и в голову не приходило, что я тоже так могла бы. Когда я увидела их, я поняла, что это возможно. Хотя я и не умела ни на чём играть, я поняла, что хочу собрать группу. Импульс был очень сильный.

В смысле, обычно, когда решаешь собрать группу, это, вероятно, случается потому, что у тебя есть гитара, или ударные, или ты всегда хотел их иметь. У меня никогда ничего такого не было. Так что импульс собрать группу для меня был такой, ого (смеётся), как гром среди ясного неба, шарахнул по мне очень сильно.

Множество групп, сложившихся в то время, состояли из таких же студентов арт-факультетов, как и вы. Как думаете, что такого было в панке, что сделало его особенно привлекательным именно для них?

Хм. Думаю, студенты, изучающие искусство, часто тянутся к музыке. Возможно, у панка действительно были особые отношения с арт-школами, хотя не могу сказать точно, почему. На факультетах искусства тогда изучали не только живопись, там было кино, был перформанс, был лэнд-арт, всё было довольно открытым для разных форм самовыражения. А панк, он был… в Лондоне, да и в других частях Великобритании, чувствовалось, что в нём была страсть. В нём была и политика, и вообще много разных граней, что очень в нём привлекало. И он был классным, в нём для молодых людей было очень много энергии. Музыкальная сцена тогда несколько отдалилась от молодёжи, а потом внезапно появилась эта энергия, что-то такое вибрирующее. Словно в комнату заходит внезапно что-то такое, делает «Бзззз!» (издаёт жужжащий звук), и всё, невозможно игнорировать, тебя буквально тянет туда. У некоторых это вызывало такую реакцию: «Это что-то чуждое, избавьтесь от этого!» А для многих из нас было наоборот: «Боже мой, мы должны пойти к этому!» Нас очень сильно тянуло туда. Это было что-то очень сильное. Хотя должна сказать, что в моём институте панком заинтересовалось человек пять-шесть, а училось около ста. Так что не сказать, что все арт-студенты туда ушли. Многие из тех, кто увлёкся панком, ничего такого не изучали.

И многие из них в результате сами стали что-то создавать, группу, музыку, не только ходили на концерты, так ведь?

В ранние дни всё было так… В клубе «Рокси» большая часть людей в зале собрала свои группы. Это была очень заразная штука. Как было на этих ранних концертах, если оглядеться — люди в зале были те же, что и через несколько недель на сцене. Сообщество у нас было довольно небольшое.

А почему Raincoats (Плащи)? Как появилось название, что за ним стоит?

Думаю, потому что Ана была с Мадеры, и ей сама идея дождя казалась очень романтичной. Плюс идея какой-то защиты, наверное, тоже, ну, и то, что тут есть такой городской аспект. Мы с этими названиями долго ходили кругами, и в конце концов это уже потеряло своё значение. А тебе как оно? Не знаю уже, нравится мне это название или нет, это просто название.

Помните какие-нибудь из вариантов, которые вы отвергли?

Нет, не помню. То есть, мы говорили о том, что нам на разогрев нужна группа The Coathangers (Вешалки), такая всякая тупость. У групп названия обычно довольно тупые — ну, то есть, The Clash вполне неглупое, да.

Не знаю — какие есть хорошие названия? The Stranglers (Душители)? Ненавижу это название (смеётся).

Да и группу саму я тоже как-то не очень, мне казалось, что они не столько панки, сколько просто… Была тогда такая странность, мне кажется. В молодости у тебя бывают особенно сильные представления о всяком, как надо, и как не надо, типа: «Вот так, а не вот эдак, вот этого нельзя, вот того нельзя». В смысле, наверное, многим не нравилось, когда за дело брались девушки или женщины. Но потом другие люди, женщины, писатели, сказали, что панк придумали женщины, что все женщины, которые им увлеклись, придали ему дополнительный класс и историческую ценность.

Вы встречались с такой негативной реакцией публики, вызванной тем, что у вас в группе были девушки вместо парней?

Думаю, если кому-то не нравилось, то в основном потому, что мы не делали так, как девушкам должно делать. Мы не обязательно одевались так, как многие думали, что нужно одеваться девушкам в группе — более сексуально, более в духе: «Мы одеваемся для вас».

Мы, на самом деле, одевались сами для себя (усмехается), у нас не было целей никому угождать, и это многих раздражало.

Это как на концерте The Slits, куча людей говорила: «Да они играть не умеют!», а мне казалось, что они поют мне, для меня и обо мне. Я думала: «Да пошли вы, раз вы не врубаетесь, значит, это не для вас!» Думаю, такого поведения на сцене у меня не было, потому что не хватало уверенности. Я была довольно застенчивой, вообще-то (усмехается). Но кто понимал, тот понимал, а кто нет, тот нет. На самом деле, до многих дошло позже, они такие: «О, сейчас я понял! Тогда мне альбом не нравился, а сейчас я слышу, что он отличный!» Мне кажется, там был такой аспект некоторой оторванности от времени, всё звучало по новому, и некоторым потребовалось время, чтобы это осознать.

Одна из самых интересных и классных штук в группе The Raincoats — это тот прыжок, который вы совершили от первого ко второму альбому, который звучит совершенно иначе, как будто это совсем другая группа. Вы не могли бы рассказать, как произошёл этот переход к альбому «Odyshape»?

Поскольку мы были студентами художественного, мы, полагаю, были в постоянном поиске. Когда мы писали первый альбом, у нас там были аккорды и слова, как такие кирпичики, что ли, крепкие довольно. А когда мы стали делать «Odyshape», там были скорее такие ниточки, часто очень непрочные, и мы словно плели вокруг них. К тому же у нас большую часть времени не было барабанщика. Так что это был вопрос поиска новых путей, думаю.

Это как с песней «No Side to Fall In»; когда мы начали её играть, в туре на 28 дней, который у нас был непосредственно перед записью первого альбома, у неё не было этой сбивки, где а капелла во второй половине. Но мне нравилось чувство пространства, я услышала это в студии и говорю: «Надо так и оставить!» Тогда вокруг было очень много музыки реггей, и свойственные ей идеи о пространстве и разложении всего на элементы были для меня особенно важны. И на «Odyshape» мы сильнее двинулись в эту сторону. Мы все пришли с более странными идеями (смеётся), и нам было весело это делать. Наверное, если бы у нас был постоянный барабанщик, было бы больше связности. А так всё было несколько хаотично; на паре песен играла Ингрид (Уэйсс — прим.ред.), потом Роберт Уайатт пришёл в студию, когда мы уже записали всю песню без ударных, даже без метронома, и ему пришлось догонять бас! Потом кое-где сыграл Чарльз Хэйворд (барабанщик группы This Heat — прим.ред.), на своей колеснице (смеётся). У Чарльза всегда было столько барабанов, гораздо больше, чем мы когда-либо использовали, и мы называли это его колесницей. Как будто он был покоритель земель, выезжающий на битву. Чарльз по характеру совсем не такой, так что это было немного смешно даже, но всё равно было в этом какое-то благородство. Странный, в общем, альбом был.

Мне кажется, на альбоме также есть довольно сильное влияние этнической музыки.

Видимо, просто в воздухе что-то такое носилось в то время в Лондоне. Панк же был не очень долго; довольно быстро его сумасшедшая интенсивность обернулась пост-панком. Вокруг Rough Trade было много всяких интеллектуалов, там было такое пересечение идеологий хиппи и панка. То есть, были хиппи, были раста, и панки. И этническая музыка как бы просачивалась к нам. В путешествиях мы покупали разные странные инструменты, и процесс, можно сказать, вышел из-под контроля (смеётся). На самом деле, мы просто веселились. Мы словно открыли для себя новую коробку с красками, цветов, которые мы не видели раньше. Может, мы немного чересчур ими увлеклись, но мне нравится.

А как альбом принимали в то время?

Я знаю только одного человека, который что-то говорил об этом, и это Тёрстон Мур из Sonic Youth. Он тогда жил в Нью-Йорке, а в Америку наши музыкальные газеты приходили раньше альбомов.

Они покупали НМЕ и читали его; а там Вивьен Голдман написала рецензию на «Odyshape», в которой было обозначено некоторое родство альбома с Орнеттом Коулманом (смеётся). И он такой: «Что за фигня? Орнетт Коулманн, джаз?!!»

Мне кажется, альбом несколько всех запутал. Наверное, тем, кому нравился первый альбом за то, что он весь такой энергичный, «Odyshape» совсем не понравился. Нравится ли он им сейчас, я не знаю! Я не особо… Я всегда очень переживаю о том, что подумают другие люди, поэтому стараюсь не особо много читать. Если кто-то говорит: «Так здорово!», я прямо слушать не могу. А если говорят, что всё плохо, я такая: «Ну, ладно…» Я просто не умею получать отзывы. Вот ты что думаешь?

Мне альбом очень нравится. Я его нашёл в книге Саймона Рейнольдса о пост-панке — я читал и старался слушать те группы, что были мне незнакомы, и The Raincoats оказались самым долгоиграющим открытием, группой, к которой я стал потом возвращаться. Мы, в общем, и разговариваем с вами поэтому — когда фестиваль Le Guess Who связался с нами и предложил поговорить с кем-то из их лайнапа, я вызвался поговорить с вами именно из-за этого опыта открытия вашей музыки, а особенно альбома «Odyshape», через книжку Саймона Рейнольдса.

Прелесть какая! Моя дочь думает, что я сейчас расплачусь, но это не так (смеётся)! Она сидит тут со мной за столом, делает уроки и слушает, как я болтаю.

Кстати, об открытии вашей музыки — в 90-е был важный для вас момент, когда ваш первый альбом переиздали на компакт-диске, и есть история, что это произошло благодаря прямому вмешательству Курта Кобейна и чуть ли не с него началось, хотя в других рассказах об этом другая картина. Как всё было на самом деле?

Мы собирались что-то сделать, потому что появились компакт-диски. Когда-то их просто не было, сейчас не так просто это представить (смеётся), но вот был такой новый на тот момент формат. И они собирались… не знаю даже, кто были это «они», видимо, Rough Trade, но они собирались выпустить первый альбом на диске. И я сказала Ане, что было бы здорово, может, сыграть несколько концертов, хотя бы парочку, в Лондоне и в Нью-Йорке. Нам всегда нравилось приезжать в Нью-Йорк. В общем, у нас была такая маленькая фантазия сыграть пару концертов. Однажды Ана пришла ко мне домой, мы включили гитары и сыграли, наверное, «In Love» и «Fairytale», что-то такое. И мы такие: «Боже мой! По-прежнему классно звучит!» В общем, мы решили сыграть пару концертов, а я тогда заканчивала изучать кино в Королевском колледже, помню, как раз монтировала клип, который я сделала для The Pogues. И тут мне звонит промоутер тура Nirvana и спрашивает меня, не хотят ли The Raincoats поехать в тур с Nirvana!

Но там до этого была другая история — Курт приезжал в Лондон и искал наш альбом. Он пришёл в магазин Rough Trade, но у них, конечно, всё закончилось. Зато они отправили Курта и Кортни в магазин, где работала Ана. Это была португальская антикварная лавка, где у неё в среднем был один клиент в день, и именно в тот момент у ней этот самый один клиент действительно был! Прямо трагедия. Зашли два человека, а она не знала, кто это, они просто сказали, что фанаты The Raincoats. Спросили про альбом, Ана сказала, что, возможно, у неё есть копия дома, и что она посмотрит потом. Когда они ушли, Джуди, которая работала в лавке, говорит: «Ты знаешь, кто это был?!!», а Ана такая: «Нет» (смеётся). Она встретилась с Куртом, но даже не поняла в тот момент, кто это был. Потом мы все подписали эту пластинку и отправили ему. Он нам написал в ответ, а потом написал текст в буклет, когда альбом в конце концов вышел на диске, и позвал нас с ними в турне, только на британские выступления. Но ничего этого не было, потому что… (пауза) у него была тяжёлая наркотическая зависимость. Да. Дети, не принимайте наркотики.

Но в то же время для вас всё обернулось неплохо, потому что вы в итоге записали новый альбом и даже выступали, верно?

Да, с нами играли Стив Шелли, барабанщик Sonic Youth, а потом на альбоме играла Хэзер Данн. Это действительно дало нам толчок; без этого мы вряд ли бы продолжили так, как продолжили. Но это поставило крест на моей карьере в кино (смеётся)! Это шутка — ты занимаешься чем-то одним, потом занимаешься чем-то другим, а сейчас я пытаюсь заниматься всем сразу, от чего немного схожу с ума.

Как The Raincoats функционируют сейчас? Вы только выступаете по каким-то конкретным датам? Есть у вас расписание выступлений?

Очень, очень короткое (смеётся). У Аны вышел сольный альбом, она его записала с женщиной из Японии по имени Phew. Я сейчас делаю сольный альбом с продюсером по имени Youth (участник группы Killing Joke — прим.ред.), выйдет в декабре. У меня много своих занятий — я снимаю фильмы, пишу картины, в основном я художник, большие холсты, всё такое, вот моя главная страсть.

К этому переизданию у нас будет концертов 6-8, потом, может быть, сыграем ещё по весне. А потом подождём годовщины «Odyshape» (смеётся)!

Да, мы не выступаем массово, а когда выступаем, стараемся сделать каждое выступление как можно более особенным.

Вы сказали про ваши картины — в одном интервью вы говорили, что собираетесь написать свою автобиографию картинами. Этот проект ещё в силе?

Я работаю очень по-разному. То есть, ну здорово же было бы сделать книжку, которая состоит в основном из картин, с небольшой добавкой текста. Никогда не думала написать книгу; и потом, представь, писать книгу о себе, это два года работы, а потом ещё два года бесконечных разговоров о ней. Четыре года говорить о себе! Боже! Этого хватит, чтобы кто угодно превратился в очень неприятного человека (смеётся). В общем, да, я бы хотела что-нибудь придумать с картинами. У меня скоро выставка, сначала вечер киноработ в Институте Современного Искусства в ноябре, а потом выставка моих картин на шесть недель. Меня это очень радует. Я пишу каждый день, песни тоже сочиняю. Я, в общем, всё ещё студентка художественного. Изучаю жизнь!

The Raincoats: Four People Coming Together to Make Something Fresh

The shows you are about to play now are devoted to the 40th anniversary of your first record. How does it feel to be celebrating something like that?

It’s unreal. Things like Facebook, they suddenly show you: “This happened five years ago”. You’re going: “No, this was only two years ago!” Time is really odd, isn’t it? The way it works is strange. And the fact that 40 years later people are still interested in this little record we made is kind of fantastic and bizarre. It feels really amazing. That’s such an honour, really. You could’ve made a record 40 years ago that sold… I don’t know how many it sold, twelve, twenty, thirty thousand copies? You wouldn’t imagine people would still be wanting to celebrate it. And that’s great.

You’re saying it’s unbelievable that people are still interested in the self-titled record 40 years later, but how do you feel about it when you come back to it now?

It still has something, yeah.

I think typically the work that you make early in your career, as an artist or musician or whatever, has some kind of strange splendour to it.

It’s rawer, and, perhaps, it’s taken its time to percolate. All these years of being a child and growing up, and then suddenly something explodes. It’s fantastic. So, I think that early raw work is always quite special. We weren’t trying to emulate anybody else. Maybe a bit later you start to think: “Oh, that’s interesting, the way that person does that!”, and you start doing things more this way or that way, but when we started we weren’t really trying to be like anybody else. And I think that record has a feeling of four people coming together to make something fresh.

You know, we were all quite different as well, we weren’t like friends, particularly (laughs). I mean, Anna and I met at art school, but we met quite quickly, she’d come to London from Portugal by Madeira, and I’d come to London from Nottingham. Palmolive came from Spain, Vicky’d been in London from York. We were only brought together by that thing. We had to learn about each other, and we had to listen to each other’s instruments. It came together because we were all excited about the same thing, and that’s why it happened. I suppose it happened the same for most bands, I don’t know how other bands were formed.

A lot of the bands that were formed around the same time as The Raincoats often named visiting a Sex Pistols concert as the defining moment for starting a band. Did you have any similar experience with your band?

Yes, definitely. I had seen a lot of punk bands, the boy bands, and I was very, very enthusiastic about it. It really felt like it was something for me.

But when I saw girls doing it, when I saw The Slits play, and I knew Palmolive, the drummer – it hadn’t occurred to me before that I could do it. But when I saw them do it, it made me realize that that could be possible.

Even though I couldn’t play an instrument, I knew I wanted to form a band. It was quite a strong impulse. You know, normally when you decide to form a band that’s perhaps because you’ve got a guitar or a drum kit, or you’ve really wanted one. I’ve never owned one. So, the impulse to do it was completely kind of, whoa (laughs), out of the blue, hit me quite hard.

A lot of the bands that were formed around that time were comprised of art students, like yourself. What was about punk that made it so specifically attractive to art students?

Hmm. I think art students often gravitate to music. I think punk was particularly engaged in the relationship with art schools. I don’t really know quite why. Art schools at the time were not so much about painting, there was film, there was performance, there was land art, it felt it was open in a way, was open to different forms of expression maybe. And punk felt very much… In London, in different parts of UK, it was very passionate. It felt political, it had a lot of different facets to it that made it really appealing. It was very fun, it was energized for young people. The music scene had become partly disconnected for young people, and then suddenly there was this energy, this kind of vibrating thing. It`s like this thing, it`s going into the room and kind of «Bzzzz!» (makes a buzzing noise), you can`t ignore it, it just pulls you in. For some people it was like: “It`s alien, get rid of this alien!” But for many of us it was like: “Oh my God, we must go to the alien”. So, we were really drawn to it. It was something very powerful. I must say in my art school five or six people were really attracted to it, and there were maybe hundred people. So, it wasn`t like all the art school flow into it. But the people who were attracted to punk a lot of them weren`t art students.

And a lot of them ended up starting bands, making a music, not just going to the shows but making something as well.

In those yearly days it was quite… In the Roxy club most of the people in the audience form a band. It was very infectious. If you looked around on these early shows you probably will see all those bands in the audience, then few weeks later on the stage. It was quite a small community.

Why Raincoats? What was the story behind the name?

I think it was because Ana was from Madeira, and she found the idea of rain very romantic. That, and the idea of protection, I suppose, and the urban aspect of it as well. We kept going round and round with names and in the end all names became kind of irrelevant somehow. What do you think of the name? I don`t know really whether I like the name or not, it is just the name.

Do you remember any previous versions that you didn`t go for?

No, I don`t. I mean, we talked about having a support band called The Coathangers, it was so stupid. Band names at the time were quite stupid – well, you know, The Clash was quite clever.

I don’t know – what names are great? The Stranglers? I hate that name (laughs).

I don’t like the band much either, I felt they weren’t so much punk, they were just… There was a kind of a weirdness, I think. When you’re young, particularly, you have very strong ideas about things, what is and what isn’t, like: “This IS, this isn’t, you can’t have this, you can’t have that”. I mean, I suppose a lot of people didn’t like girls or women doing it. But then other people, women, writers, said that punk was made by women, it was given some extra class and historical value by all the women who became involved in the music.

Did you face that sort of negative reaction from the audience, neglecting you for the reason of being a girls’ band as opposed to a boys’ band?

I think if people didn’t like it, it was because we didn’t do what girls should do. We didn’t necessarily dress in a way they would think a girls’ band should dress – a bit more sexy, a bit more like: “We’re dressing for you”.

We were, actually, dressing for ourselves (chuckles), we weren’t there to please, and that annoyed some people.

But it’s like when I saw The Slits play; lots of people said: “Oh, they can’t play”, but to me they were playing to me, and for me, and about me. And I was like: “Fuck you, if you don’t get it, that’s because it is not for you!” I think I didn’t have that attitude when we were playing, because I wasn’t that confident. I was quite a shy person, you know (chuckles)? But people who’ve got it, they’ve got it, and those who didn’t, didn’t. Actually, some of those got it later, they went: “Oh, I get it now! I didn’t really like the record at the time, but it sounds great now!” I think there was an aspect to it that it was a little bit out of its time, it was a little bit new, and people have taken their time sometimes to come around to it.

One of the things that I find most interesting and exciting about The Raincoats is the sort of leap that you made from the first record to the next that sounds completely different, almost like a product of another band. Could you talk about how that transition to Odyshape happened?

I suppose as we were art students, we were always exploring. When we made the first record, we had chords and words, and they were like little blocks, if you like, they were quite sturdy. And when we came to make Odyshape, it was more like little threads, very fragile sometimes, and we would like weave around them. And we didn’t have a drummer a lot of the time. It was about finding new ways, I suppose.

It was like with “No Side to Fall In”; when we were first playing it, on the 28-day tour we did just prior to recording the album, it didn’t have the breakdown, the a cappella second half. But I really liked the space it, I heard it in the studio and was like: “We’ve got to keep it like that!” There was a lot of reggae happening at the time, and the idea of space and things breaking down was particularly important to me. I think we just pushed it further in “Odyshape”. We all brought more peculiar ideas to the table (laughs), and we had fun with it. I think if we had a drummer the whole time, it would have more cohesion. It was a little bit all over the place; we had Ingrid (Weiss) playing a couple of songs, and then Robert Wyatt came to the studio, after we already recorded the whole song without a drummer, or even a click or anything, and he was chasing after the bass! Then Charles Hayward played on some of it, in his chariot, you know (laughs). Charles always had a lot of drums, more than we were used to so we used to refer to it as his chariot. Like he was riding to battle or to conquer! That’s not how Charles is, so it was ironic in a way, but it felt noble and powerful. So, it’s an odd record.

It seems that there is also a rather strong world music influence on that record.

That’s what was happening in London, I suppose. Punk didn’t last very long; the crazy intensity of that thing became post punk very quickly. Around Rough Trade there was a lot of intellectual thinking, a kind of hippie ideology meets punk. So, there were hippies, there were rastas, and punk. And world music was kind of seeping in. As we travelled, we bought crazy instruments, and it got sort of out of control (laughs). We were having fun, really. It was like we discovered a new paint box with all the different colors we haven’t seen before. Maybe we went a bit mad with them, but I quite like it.

And what was the reaction to the record at the time?

The only person I know who’s talked about it is Thurston Moore from Sonic Youth. He was living in New York at the time, and the music papers would come to America before the records.

So, they would get hold of NME and read it; and Vivienne Goldman had written a review of “Odyshape”, and she described it as having some affinity with Ornette Coleman (laughs). He was like: “What the hell is this? Ornette Coleman, jazz?!!”

I think there was an element of confusion about it. I guess the people who liked the first record for being punchy-punchy didn’t like “Odyshape” at all. Whether they like it now, I don’t know! I’m not really… I always feel nervous about what people think about things, so I try not to read too much. If people say: “It’s great!”, I can hardly listen. If they say it’s terrible, I’m like: “Oh, fine…” I’m just not very good at getting feedback. What do you think?

I love it. I discovered it through Simon Reynolds’ books about post punk. I was reading it and listening to all the bands that I didn’t know, and The Raincoats turned out one of the most enduring discoveries, became something I would come back to. That’s why we’re doing this interview, really – when we were offered to choose artists to interview from the Le Guess Who line-up, I volunteered to talk to you because of that experience if finding your music, particularly “Odyshape”, through Simon Reynolds’ book.

Really lovely! My daughter thinks I’m going to cry now, but I’m not (laughs)! She’s sitting here doing homework at the table and listening to my mad talking.

Speaking about discovery and rediscovery of your music – there was a big moment for you in the 90s, when your first record was re-released on CD, and there’s a story that it happened through direct involvement of Kurt Cobain, even originating with him, though other accounts disagree with it. How did it really happen?

We were going to do something because of CDs coming out. CDs didn’t exist, you know, it’s hard to imagine now (laughs), but they were this new format that’d come out. So, they were gonna… I don’t know who “they” were, actually, Rough Trade, maybe, but they were gonna release the first record on CD. And I said to Ana it would be nice to do some shows, just two gigs, maybe one in London and one in New York. We always liked going to New York. So, we had this little fantasy of maybe just doing two shows. One day she’d come to my house, and we plugged in our guitars and played maybe “In Love” and “Fairytale”, or something. And we were like: “Oh my god! It still sounds really great!” So, we had a little plan to do some shows, and I was just finishing film at the Royal College, I remember I was editing a music video for The Pogues that I’ve made. And I got a phone call from the promoter of Nirvana tour, who asked me if The Raincoats would go on tour with Nirvana!

But prior to that, the other story was that Kurt had come to London and was looking for a copy of our first album. He went to the Rough Trade shop, and, of course, they didn’t have it. But they sent Kurt and Courtney to the shop where Ana was working. It was a Portuguese antique shop, where she had about one customer a day, and at that exact moment she actually had that one customer at the shop! Such a tragedy, really. These two people came in, she didn’t know who they were, as they just identified themselves as The Raincoats fans. They asked for a copy, and Ana said that she might have a copy at home, and she’d try and get it for them. After they left, Judy from the shop was like: “Do you know who that was?!!” And Ana was like: “No” (laughs). She’s met Kurt, but she didn’t even know who he was at the time. But then we all wrote on this record and sent it to him. And then he wrote back, and he wrote the sleeve notes when eventually the CD came out, and invited us to go on tour, for just the UK dates. But then that didn’t happen because… (pauses) he had a really bad drug habit. Yeah. Don’t take drugs, kids.

But still, it sort of worked for you anyway, because you ended up making another record and playing some shows, is that right?

Yeah, Steve Shelley came and played for us, the drummer from Sonic Youth, and then we got Heather Dunn playing on the album. It did give us impetus; we may not have continued in the way that we have. But it put paid to my film career (laughs)! That’s just a joke — you do one thing, then you do another, and now I’m trying to do them all, which is kinda crazy.

And how do The Raincoats operate now? Do you just play select shows at certain events? Is there a touring schedule?

It’s very, very slim (laughs). Ana has a solo record out, a record she did with a Japanese woman called Phew. I’m making a record with a producer called Youth, it’s out in December. I do lots of solo things as well — I make films, I paint, I’m mostly a painter, full-time, big canvases, that’s my passion.

We’re doing 6 or 8 gigs for this re-release, and we may do some more in the spring. And then we’ll wait till it’s the anniversary of “Odyshape” (laughs)!

We don’t do masses, yeah, and when we do it, we try to make it as special as we can.

You mentioned your painting — in one interview you were talking about doing your autobiography in painting. Is the project still on?

I’m working in all sorts of ways. I mean, you know, it would be nice to have a book that is mostly paintings with a little bit of writing. I never thought I would want to write a book; and then imagine, writing a book about yourself, that takes two years, and then spending two more years going around talking about it. Four years talking about yourself! God! That would be enough to make anyone a very unpleasant person (laughs). Anyway, I would like to do something with my paintings. I’ve got a show coming up, a night of my films at the Institute of Contemporary Arts in November, and then a six-week show of my paintings. That’s quite exciting for me. I paint every day, I’m writing some songs as well. I’m still an art student, basically. A student of life!