Высшее образование в беде.

Любой сегодня согласится с тем, что отечественное образование давно не отвечает потребностям общества. Равный доступ к знаниям, трудоустройство по специальности, высокий статус учителей и ученых – все это не признаки современной России. Школа не воспитывает творческое мышление, а университет плохо справляется с выпуском квалифицированных кадров. И причина этого не в испорченной молодежи, не только в ЕГЭ или растущей цифровизации, как полагают некоторые.

Мы пообщались с преподавателем казанского вуза. Он рассказал, куда движется отечественная наука и как структурные изменения в высшем образовании угрожают ее будущему.

Многие сейчас жалуются на коммерциализацию вузов. В чем суть этого явления?

Проблема коммерциализации вузов тесно связана с их нацеленностью на рейтинг. Руководство институтов дает распоряжение подразделениям, то есть кафедрам, его повышать. Для рейтинга учитываются разные параметры: количество отличников и олимпиадников, заработок кафедры, объем выполненных работ. Все это упирается в новые и новые отчеты. Если кафедра приносит низкий доход, работает «вхолостую», то она объявляется менее значимой и подпадает под оптимизацию.

Вхолостую – это как?

Кафедра издает мало статей, туда не идут отличники. Короче, у направления нет престижа.

Поэтому кафедры заманивают олимпиадников. Так повышается проходной балл при поступлении, а более состоятельные родители стараются пристроить чадо на эту кафедру, попутно принося ей деньги.

Также подразделения стремятся заключить хоздоговоры с предприятиями, что тоже идёт в копилку “престижности” направления.

Поскольку кафедры по определению специализированы, в одиночку они крупные проекты не потянут, это факт. По идее, для их реализации кафедры должны объединяться и выполнять такие проекты в рамках всего факультета. Объединения же не происходит, так как есть конкурс между кафедрами. Разобщает он как целые направления, так и отдельных людей. Представьте, кафедру из-за низкого рейтинга оптимизировали, слили с другой, несокращенных специалистов перекинули. Как следствие, у преподавателя пропал энтузиазм, ведь его направление признали бесперспективным.

Такая стратегия неуклонно ведет к тому, что в институте выживает самая доходная кафедра, которая все делает. Из штата в тысячу человек остается тридцать – наиболее «эффективных». Это капиталистический принцип: важен лишь тот, кто приносит прибыль.

Как это сказывается на обучении? На студентах?

Студенты, которые учатся на самой доходной кафедре, чувствуют себя значимыми. У остальных также пропадает энтузиазм. Кроме того, есть и иная сторона такой политики института. Направления, конкурируя друг с другом, все дальше уходят в узкую специализацию. Из этого вытекает сужение кругозора и компетенций. Если раньше выпускник-инженер обладал глубокими знаниями в общих предметах, имел широкий кругозор, понимал инженерное письмо, то теперь таких навыков и умений у него нет. В результате рынок быстро насыщается узкопрофильными специалистами и растет безработица. Человеку элементарно некуда приложить знания, которые он получал шесть лет – нередко шесть лучших лет своей жизни.

Как быть с теми направлениями, которые не приносят прибыль и оптимизируются? Может, они и правда не нужны?

До поры до времени они не нужны: продать-то их нельзя. Возьмем частный случай. Было у нас космическое направление. С космосом в России сейчас туговато, поэтому по всей стране космические кафедры закрывают. Между тем ученые работают там десятилетиями, у них огромный опыт. Когда возникнет потребность в освоении космоса, этих людей уже не будет. Их разгонят, а накопленные ими знания пропадут. Собрать по щелчку пальцев разогнанных специалистов и научный персонал, по новой наладить работу не получится. Так и образуется технологическая отсталость.

Куда движется сама образовательная система?

Она перестраивается, а горизонта ее перестройки не видно. Есть ощущение, что есть две противоборствующие силы. Одна образовательную систему поддерживает, другая хочет ее реформировать. Вторая сила, конечно, мощнее.

Наука потихонечку загибается, потому что за нее не платят. Об этом молчать нельзя. Мы лишились своей компьютерной техники. Собственную электронику мы не создаем. Если и существуют отдельные производители, тот же «Байкал», продукцию его не покупают, потому что программного обеспечения к ней нет. Ликвидировать этот пробел не так просто. Программное обеспечение держится на операционных системах, разработчиков же операционных систем во всем мире мало.

Если на кафедрах не дадут проявлять творческую деятельность и сведут все к коммерции, развалятся целые научные школы. Человек, вынужденный постоянно отчитываться о значимости своего направления, не способен развивать школу.

За рубежом работа университетов выстроена эффективнее?

Приведу пример из войны в Ираке. Дело в том, что у американцев есть глобальная навигационная система – GPS. Это геостанционарные спутники. Если пользоваться ими в мирное время, движение объекта можно выверять с малой погрешностью, в пределах сантиметров. Американцы же координировали с помощью GPS полеты боевых ракет. Траектории ракет оказались зашифрованы, отчего иракские военные, не имеющие глобальных навигационных систем, не могли их перехватить. Технологическое отставание поставило под угрозу вопрос национальной безопасности.

У нас же в России три ГЛОНАССа, это отечественная спутниковая система, утопили, и три ГЛОНАССа, многомиллионных проекта, потеряли накануне сочинской Олимпиады. Не хочу говорить о руководстве, но, если у нас не будет собственного производства, рыночек порешает так, что мы и без страны можем остаться.

Почему тогда направления, которые, очевидно, должны развиваться, остаются без должного финансирования?

На текущий момент – в краткосрочной перспективе – рынок в них не заинтересован.

По идее, сейчас реализуется призыв известного государственного деятеля: «Хотите денег – идите в бизнес». Это четкий сигнал: хочешь лучше жить – ищи там, где больше платят. Поэтому в общем по стране и не нужно качественное образование, не нужны университеты.

Образование перешло на глобальную систему – на Болонскую. От этого есть и выгода. С дипломом российского вуза и знанием международного языка (скажем, английским или японским) достойный специалист с хорошим портфолио найдет себе работу за рубежом. В то же время с точки зрения госбезопасности налицо утечка кадров. Чтобы жить нормально, профессионал своего дела уедет за рубеж, если его не держат здесь особые обстоятельства. Конструируется представление, будто человек активный обязан срываться с места и искать лучшие условия, а неактивный сидит у себя и живет плохо. Формируется мнение, будто тот, кто трудится там, где ему нравится и предпочитает любовь к профессии личному достатку, жертвует счастьем семьи. Это неправильно.

Советская система образования уходит. Ее пытаются всячески переделать: под нынешний экономический строй она не заточена. Советские принципы медленно загибаются, процесс этот со стороны не так виден. Весь масштаб беды мы будем способны оценить лишь спустя время. Пока мы имеем дело с усиливающимися симптомами: оптимизация и убийство старой школы, свертывание проектов, уничтожение наработок.

Было бы интересно дожить до момента, когда все объявленное ненужным внезапно станет нужным. Государство спохватится, обнаружит исчезновение научных школ – и тут будет не до смеха.

Как обстоят дела с техническим оснащением университета?

Университеты, что обладают ресурсами, что поддерживаются правительством или серьезными индустриальными партнерами, оборудованы неплохо. Хорошо оборудованы могут быть и прибыльные кафедры. В целом же оснащенность средняя. Со стендами и вычислительными кластерами дела обстоят так себе.

Показательно, что студенты дистанционку поддержали. Нередко можно услышать такой довод: «Я лучше из дома позанимаюсь, у меня компьютер лучше».

Дополнительное оборудование подразделениям приходится выгрызать. При этом не учитывается, что ученые в большинстве своем не менеджеры и не бизнесмены. Если же на кафедре, напротив, обладают деловой хваткой и умеют привлечь средства, то науки, как правило, там нет.

Повторюсь, мы теряем школы, восстановлению они не подлежат. Можно по-разному относиться к Илону Маску, про него многое говорят, но видно, что в науку он вкладывается планомерно. Главное, что школу Маск собрал. Сколько ресурсов он потратил, сколько лет, сколько испытаний провел, чтобы его ракеты полетели. Притом до сих пор технологического совершенства, позволяющего совершать регулярные полеты, эти ракеты не достигли.

Вспомним о советских «Буране», «Ту-144». Это машины, построенные на костях испытателей, в них гигантские ресурсы вложены. Абсурдно надеяться, что подобных вершин достигнет одна кафедра какого-то института. Нелепо делать ставку на крутого бизнесмена-профессора, который совершит технологический рывок. Уж тут надо выбирать, бизнесмен или профессор. Мы снова упираемся в вывод, что наука должна иметь плановый характер, а не рыночный.

Как поменяла учебный процесс упомянутая дистанционка? Как сказалась на университете пандемия коронавируса?

Студенты и преподаватели привыкли сидеть дома. Возросшее количество отчетов повлияло на уровень знаний. В очном формате студенты получили бы их в большем объеме.

Как рассматриваешь идею перевести всю учебу на дистанционку? Такие мысли звучат в высоких кругах?

Для кого-то это удобный способ провести оптимизацию. Представьте, сколько персонала можно уволить, сколько расходов урезать!

Справедливо, кстати, что студенты МГУ написали петицию, чтобы им вернули часть платы за обучение. Они не попали в лаборатории, упустили что-то из программы.

В долгосрочной перспективе дистанционка нанесет большой вред. Абитуриенты ведь в массе своей получают образование ради статуса. Очное образование этот статус, этот престиж высшего образования поддерживает. Прибавим к этому небольшое число студентов, которое рассчитывает принести пользу – стране, науке, человечеству. Много они освоят на дистанте?

И это мы не упомянули техникумы. Как преподавателю, например, по Интернету обучать работе за станком? Как дистанционно обучаться наладке системы, когда под рукой у тебя системы нет?

Вспоминается случай, когда ребята, прошедшие ускоренные курсы сварщика (то ли пяти-, то ли шестимесячные), стали виновниками взрыва дома. Было холодно, и кислородный баллон замерз. Клапан, откуда выходит газ, заледенел, и «специалисты» решили его газовым паяльником нагреть. Выполнить, назовем это так, рабочую задачу.

А если медицинский вуз на дистанционку перейдет?

А что руководство вузов? Пытается повлиять на ситуацию?

Конечно! Беда в том, что общий курс на рейтинги диктует правила как для руководителей вузов, так и для заведующих кафедрами. Разумеется, далеко не все руководители заинтересованы в оптимизации. Ведь в конечном счете, если активно развиваются все направления, а не только прибыльные, институт расцветает. Туда стремятся отличники и олимпиадники, там функционирует научная школа.

Дело не в отдельных личностях, не в карьеристах, которые якобы хотят задавить всех прочих и губят науку. Дело в самой системе, в ее разрушительной природе.

Как складывается диалог с коллегами?

Я работаю в молодом подразделении. Кто-то из молодых даже мои бывшие студенты. Им многое интересно, они преисполнены энтузиазма, поэтому они особо не обращают внимание на техническую неоснащенность. Те, кто постарше, уже не тянут задачи, что тянули раньше, и уходят в узкую специализацию. Между молодыми и старыми пропасть, вот коллектив и разбивается на возрастные группы.

Идет разделение. Состязание кафедр, навязанная конкуренция – видно, что, хоть люди друг другу зла и не желают, все больше наблюдается принцип: «Своя рубашка ближе к телу, своя кафедра роднее».

Как воспринимают ситуацию остальные преподаватели?

В основном наши ощущения схожи. Есть, конечно, часть тех, что пеняют на руководителя, но в общем и целом преобладает недовольство именно системой.

Недовольные пытаются что-нибудь поменять?

Поменять качественно уже не надеются, все смирились с положением вещей. Все занимаются погоней за рейтингом, в основном. Выживают в рамках системы.

В профсоюз обращались?

Ох, не слышал, не видел, хотя сам в профсоюзе состою. Получаю ежемесячно матпомощь – две тысячи рублей.

Профсоюз, так понимаю, согласен с существующей системой. Его деятельность ограничивается выдачей билетов в театр – с детками сходить – и путевок в санаторий. Борьбы нет, да в институте и бороться-то не с кем. Там нет узурпатора, который творит какие-то непотребства. Нет какой-то инстанции, которой можно предъявить претензии.

Что скажешь о настроениях студентов?

Оно неоднородно. Часть хочет чему-нибудь научиться, часть ждет диплома. Видимо эта проблема относится преимущественно к России, потому что у нас нормальную работу без диплома не получить. Это, кстати, можно сравнить с проблемами индустрии в странах бывшего Советского Союза.

За шесть лет работы всего один студент сказал: «Хочу серьезно заниматься наукой». Много инертности.

Меняется сама аттестационная система – к лучшему ли, к худшему. Прошла новость, что научные советы теперь аккредитуются не ВАКом, а университетом. Возникает вопрос, что делать выпускникам, чьи университеты не признаны в других регионах. Закончил я, допустим, КФУ или Энергоуниверситет, а он за пределами республики не признан. Приехал в условные Чебоксары, а мне заявляют: «Твоя научная степень ничего не значит». Получается, контроль извне повысился, а престижность понизилась.

Сейчас существуют Министерство высшего образования и Министерство просвещения. Первое ведает вузами, второе – техникумами, и колледжами, и школами

Снова затронем студентов. Из политическая активность повышается или нет?

Все-таки аморфных больше. В головах у них сегодня побеждает тяга к элитарности. Политического образования и устойчивых взглядов им не хватает. Работаю с контингентом от 16 до 24 лет. У меня нет уверенности, что они, будь политически активны, не пали бы жертвой серого кардинала, который использовал бы их в своих целях.

Из родительского гнезда, со всего готового, студенты перебираются в новую среду. Их захлестывает поток информации: частично достоверной, частично ложной, хоть и обставленной как достоверная. Студенты легко подпадают под чужое влияние, поэтому у меня нет надежды на студентов как движущую силу.

В общем и в целом студенты неплохо живут, это тоже важно.

Конечно, стоило бы с ними пообщаться с ними на острополитические темы, да у меня и прав таких нет. Приходится разговоров этих избегать, тем более что хочу в первую очередь передать больше знаний. Хорошая уловка каждого преподавателя – сделать так, чтобы студент сам дошёл до этого. Знаете, то к чему дошёл сам, не заменить ни одним сокровищем. Для преподавателя и учителя – это, конечно, высший пилотаж.

Берут ли преподаватели взятки?

Какое-то время назад взятки были распространены, но сейчас они сводятся к минимуму. Многие преподаватели не участвуют в кафедральной деятельности и являются в университет, чтобы отчитать лекцию и поскорей уйти на свою вторую, третью и даже четвертую (есть у меня и такие знакомые) работу. Другие строят карьеру: повышают личный рейтинг, повышают престиж кафедры.

Да и что сейчас можно решить коррупционным способом? Экзамены сдать? Да их и так проставляют. Если студенты плохо сдают, отчисляются и тем самым перестают приносить вузу деньги, виноватым чаще всего объявляется преподаватель. Поэтому хотя бы до троечки почти любого дотянут. Чтобы тебя отчислили, нужно совсем забросить учебу, накопить двадцать долгов…

Так что либо коррупцию перехватили где-то повыше, либо она изживает себя, по крайней мере на этом уровне. Раньше действительно немало было случаев, когда экзамены покупались. Теперь же это в основном преимущественно остается на уровне слухов. А слухи – удобный повод надавить на преподавателя с хорошей репутацией.

Для тех, кто поступает исключительно ради диплома, система даже удобная.

Недавно у нас поменялось министерство. Оно должно сработаться, у его сотрудников может что-то не получится, прежде чем они достигнут оптимума. За это время многое сломается и придет в упадок.

Как прокомментируешь последние посадки ректоров? У КНИТУ ректора посадили, его сменщика тоже отдали под суд.

О, это известные истории.

Вспоминается случай с Александром Щербатюком, профессором из Владивостока, который занимался подводными лодками и дронами. Его ведь не за науку посадили, а за то, что не дал своему институту пройти в золотые рейтинги. Поставили стрелочником за прибыль, которую недополучили. Этот человек – носитель технологии.

Ректор – это, как правило, человек, который принимает заключительные решения по образовательному процессу. По идее, он должен быть занят вопросами образования, но денежные вопросы тоже проходят через него.

Помнится, было у нас конструкторское бюро «Сокол», которое разрабатывало тяжелый беспилотник – такой же, как «Байрактар» турецкий. Сейчас руководителя этого бюро судят.

Институты дергают, перетряхивают. Такие пертурбации связаны с деньгами, а там, где водятся деньги, есть и посадки. Не знаю, коррупция тому виной или осуществляется обычный раздел зон влияния. В любом случае это последствия коммерциализации науки.

Вернемся к истории с Щербатюком. Подводные роботы, например, могли бы подойти к атомной подводной лодке «Курск» или раньше сообщить об аварии. Это серьезные разработки. Даже крутые, я бы сказал. Как только появляется инновация, способная творить серьезные дела, запускаются проверки, начинаются суды и разборки. Эту тенденцию не все замечают. Или замечают, но не говорят – это же не с нами происходит, а с ними.

Все громче раздается призыв: «Давайте что-нибудь придумаем и выйдем с этим проектом на мировую арену!» Как правило, когда кто-то что-то придумывает, его сажают.

Ученым необходимо собираться в свое сообщество. Все мы так или иначе контактируем, надо общаться побольше. Люди отчуждены от других людей. К сожалению, нет силы, которая собрала бы ученых воедино.

Я бы вместо всех конкурсов лучше бы поработал над системой контроля, но не в сторону контроля над оптимизацией, а в сторону сохранения кафедр, смежных проектов, жизнеспособности подразделения. Конструкторское бюро надо учреждать, где все кафедры в рамках одного института или нескольких работают над общими задачами. Тогда бы и гранты пошли, и хоздоговора. А вместо этого сейчас только усиливают разделение, разрывают связи. «Divide et impera» – этот принцип в ходу.

Тяжело добавить что-то более конструктивное к этому исчерпывающему рассказу.

Из статьи следуют прежде всего два вывода.

Во-первых, системно развиваться наука может лишь в плановом режиме. Рынок подрывает основы научного знания и швыряет высшее образование в водоем с акулами. Кто-то и выживет – за счет других.

Во-вторых, марксистам стоит активнее работать с профессорско-преподавательским состава и студентами. Как следует из интервью, неолиберальные реформы их не устраивают, но альтернативу им сотрудники вузов в большинстве своем не видят. Исследователи вынуждены наступать на горло своим творческим устремлениям и встраиваться в погоню за рейтингами, ненавидя их. Наша задача – убедить преподавателей и студентов, что в действительности они хотят не просто добиться выхода из Болонской системы образования и добиться абстрактного уважения к науке. Они желают, чтобы в образовании воплотились социалистические принципы, пусть пока и не умеют выразить это на своем языке. И марксистским агитаторам придется не только помогать студентам и преподавателям в их самоорганизации, но и вооружать их марксистской терминологией.