Крепкие узы

Я боюсь каждого телефонного звонка.

Это может быть очередная реклама. Или старая подруга, решившая вспомнить обо мне. Но, возможно, звонят из школы, чтобы сказать мне:

— Ваша дочь превратила кабинет биологии в джунгли.

— Ваша дочь вырастила рога учительнице, которая поставила ей «три».

— Ваша дочь убила надоедливую одноклассницу.

— Мы сожгли вашу дочь на костре.

Я знала, что рожу девочку. Не спрашивала врачей, просто знала. Гладила живот, ждала, когда она появится на свет. Мечтала, как я назову её Эльвира, Эля, и буду любить.

Момент, который я представляла самым счастливым, вышел не таким гладким. Было много, очень много крови. Но когда мне протянули дочь, мою Элю, – я сразу прижала её к груди.

Она плакала, на нежной коже осталась моя кровь. А я обнимала её, чувствуя, будто кто-то разорвал меня изнутри, и думала только о ней.

Моя боль больше не имела значения.

Я занимаюсь работой по дому, поглядывая то на часы, то на телефон. Первый урок уже закончился. Второй – химия и её самая нелюбимая учительница. Всё ли пройдёт нормально?

Телефон не звонит.

Убравшись в квартире, я достаю клубнику из холодильника. Эля обожает клубнику, а я часто готовлю из неё десерты. Сама не пробую – у меня аллергия на клубнику. Дочь это знает.

Чего она не знает – что я с удовольствием съедаю несколько ягод, прежде чем сделать клубничный мусс.

В моей аптечке есть слабые транквилизаторы, спрятанные в пачке женских витаминов. Родительский комитет этого бы не одобрил. Никто бы этого не одобрил. Но я лучше знаю, как защитить своего ребёнка.

И я размалываю две таблетки, чтобы смешать их с муссом.

Ещё у меня «аллергия» на апельсиновый сок, мёд и фруктовые фреши. Я готовлю для Эли десерты с мёдом, даю ей с собой в школу фреш из апельсина, бананов и мяты. Надеюсь, она не делится ими с подругами. Не хочу, чтобы моя дочь росла жадиной, но ещё больше не хочу, чтобы она, вспылив, сожгла преподавательницу.

Однажды она устроила взрыв в кабинете химии, когда узнала, что провалила контрольную.

И ужасную метель, когда не хотела идти в школу.

После этого я начала добавлять транквилизаторы ещё и в утренний чай или какао.

Телефон не звонит. Я просматриваю счета за коммуналку, пишу список продуктов для следующего похода в магазин. Смотрю на часы – уроки закончились полчаса назад. Только бы она пошла домой. Здесь безопасно. Здесь никто не заметит, что когда Эля слишком сильно смеётся, перегорают лампочки. Здесь она не сможет никому навредить – без капли злого умысла, просто по неосторожности.

Когда она появляется, покрасневшая с мороза, счастливая и разгорячённая, я и радуюсь, и боюсь услышать очередную страшную новость. А потом она снимает капюшон и шапку – и показывает огромный синяк на лбу.

Я не паникую. Я делаю всё, чтобы не паниковать. Просто тянусь к её маленькой, белокурой голове, чтобы понять, просто ли это синяк, нет ли там крови, трещины… Но Эля дёргается.

— Мам, всё нормально.

— Дай я посмотрю? Кто это сделал? Скажи!

— Игорь из параллельного. Да всё нормально, правда. Лучше скажи, что на обед, я жутко есть хочу, — меня будто толкают в сторону кухни несколько невидимых рук. И я пытаюсь сопротивляться, прижать её к себе, но Эля уже захлопывает дверь своей комнаты.

Она появляется на кухне через несколько минут. Я разливаю суп по тарелкам, но не могу есть: только смотрю на неё. Я жду объяснений, я даже готова бежать за доктором.

А Эля неожиданно смеётся. Будто жуткое красно-синее пятно не расплывается на её лице.

— Мы ходили погулять после школы. Я, и девчонки…

— С Лерой и Кристиной?

— Да. И с мальчиками. Они обкидывали нас снежками, и Игорь попал прямо в меня.

Я не могу отвести взгляд от синяка на её красивом лице.

— Он же мог попасть в глаз! Или…

— Не попал же!

— Я позвоню его матери. И вашей классной, мы разберёмся. Он больше никогда не…

— Мам, хватит.

Я слышу слабый перезвон столовых приборов в шкафу, чувствую невидимое напряжение, будто меня вжимает в стул. Пока дочка училась говорить, я, в свою очередь, училась различать её настроение. Каждое слово может отдаваться особенной силой.

— Я снежком сбила с него шапку. А потом он упал, порвал штаны и разбил телефон. Его родители и так накажут. Хватит с него, — она поизносит это легко и улыбаясь.

— Но вдруг он сделает так снова?

И моя дочь улыбается ещё шире.

— Тогда я ещё что-нибудь придумаю.

Когда вечером Эля выходит из своей комнаты, я делаю вид, что читаю. Она направляется в ванную, где раскладывает перед зеркалом весь свой набор косметики. Дверь приоткрыта, и я могу боковым зрением наблюдать за тем, как дочь смотрит на синяк.

Эля медленно водит кончиками пальцев по краю потемневшей кожи. Закрывает и открывает глаза. Она так сосредоточена, будто пытается решить сложный пример по математике.

И синяк растворяется.

Он медленно бледнеет. Эля сжимает пальцы в кулак, щурится — я вижу это в отражении. А синяк исчезает, будто не было Игоря и глупой игры в снежки. Не остаётся ни следа.

Моя дочь выдыхает и довольно улыбается, а я утыкаюсь в книгу. Но буквы плывут перед глазами.

Это уже не пожар от вспыхнувших эмоций. Не взрыв от некстати сказанного слова.

Это нечто большее.

Утром я бросаю в фреш не четвертинку таблетки, а половинку. Она забирает его в школу, и убегает в школу. Я кошусь на телефон и временами спрашиваю себя: может, я делаю что-то не так?

Может, я не могу справиться со своей дочерью-подростком?

Может, было бы лучше воспитывать её с отцом?

Мой муж оказался слабым, пусть и честным человеком. Он ушёл, когда Эле было два года, сказав, что не готов отдать свою жизнь ребёнку. И он продолжает обеспечивать нас. Я могу не работать, а уделять всё внимание только дочери.

Но почему-то она не торопится домой.

Когда наконец в двери поворачивается ключ, я понимаю, что дочь привела гостью. Я знаю Леру, одну из её близких подружек. Она милая, вежливая и из хорошей семьи. Но часто мне хочется, чтобы у Эли не было ни одной подруги, кроме меня.

Только бог знает, что она может им рассказать. Какими секретами поделиться. Вдруг они захотят использовать мою дочь? Вдруг расскажут всем, сделают ей больно? Я стою на кухне, слушаю доносящийся через створку двери смех. Что они там делают?

Я должна знать.

Когда я, постучавшись, распахиваю дверь, они сидят на кровати, окружённые косметикой. У Эльвиры веки пяти разных цветов, её подружка красит ногти.

Открытые палетки с тенями валяются на кровати, на полу вперемешку тушь и тюбики с кремами, десяток помад разложен на покрывале.

Эльвира и раньше приносила домой сладости, косметику или игрушки. Но никогда – целый магазин.

— Мы это не украли! – тут же вскидывается Лера.

— Я и не думала…

— Представьте, в торговом центре к нам подходит директор магазина и говорит, что мы — миллионные посетители! Можно брать всё, что угодно, бесплатно! Я ещё маме взяла шампунь и помаду… — она говорит громко и возбуждённо.

А Эля подмигивает мне накрашенным глазом.

— Миллионные посетители… Даже поверить трудно, — я заставляю себя улыбнуться. – Какие вы везучие!

Лера смущённо улыбается, будто она украла косметику… Хотя, так и есть. Почему она повела мою дочь в торговый центр, в этот магазин, где всё такое соблазнительное, где она просто не могла удержаться…

— Хотите бутербродов? И какао?

— Да! – они с улыбками переглядываются.

— Я сделаю!

В любимую кружку моей дочери отправляется целая таблетка. За закрытой дверью снова слышится смех.

Я стою о плиты и пытаюсь понять, что, если таблетки перестанут действовать.

Или моя дочь научится чувствовать ложь.

Через некоторое время Лера выходит из комнаты. Она шепчет мне, что Эля очень захотела спать. И просится в ванную, смыть макияж.

— Мама будет ругаться, если я так выйду на улицу.

Я снова наблюдаю через приоткрытую дверь, как она долго трёт глаза и губы. Они с Элей похожи, обе блондинки и голубоглазые. Но, держу пари, её глаза не темнеют до цвета грозовых облаков, кода она злится.

— А Эля пойдёт на фейерверки?

— Прости? – я слишком задумалась.

Она милая без косметики, только лицо слишком бледное и скучное. А на зубах осталась помада.

— На выходных, на фейерверки. Мы договорились идти вместе, а потом поехать к Кристине с ночёвкой. Эля сказала, что тоже пойдёт.

Я не знаю, что и ответить.

Темнота и пугающие взрывы фейерверков, целая ночь в окружении чужих людей. Может произойти всё, что угодно. Об этом даже думать нельзя.

Лера всё смотрит на меня, и приходится изобразить улыбку.

— Я подумаю.

Она уходит, и мы наконец остаёмся вдвоём.

Приоткрыв дверь, я смотрю, как дочь мирно спит в окружении косметики. Может, стоит снизить дозу? Так она не сделает уроки; учителя на каждом собрании выговаривают, что Эля ленится с домашним заданием.

Но, простите меня, я предпочту, чтобы дочь не успевала по нескольким предметам, чем убила кого-нибудь.

Муж звонит редко и скорее вымученно, чем по желанию. У нас есть негласное правило: говорить о чём-то нейтральном. Погоде. Учёбе дочери. Планах на лето.

Эля уже проснулась и, когда я стучусь в дверь, сидит за компьютером, немного сгорбившись. Я прижимаю трубку к груди.

— Папа звонит. Будешь разговаривать?

Она не отрывает взгляда от экрана.

— Нет!

— Точно? Вы уже несколько недель не…

В трубке взрываются помехи. Я скорее знаю, чем вижу, как Эля недовольно поджимает губы.

— Я не хочу!

Мне приходится уйти в другую комнату, чтобы связь восстановилась. Муж реагирует на отказ вполне спокойно.

— Подростки, они такие. Ты помягче с ней. Не дай никому её обидеть.

Видит бог, я пытаюсь.

Я каждый день жду, когда Эля заговорит про ночёвку и фейерверки. Пытаюсь заранее придумать запрет: мягкий и одновременно строгий. Но тема ни разу не появляется в разговоре. Телефон не звонит. Эля не задерживается после школы. Я перехожу с половинок таблеток на четвертинки, жду новостей, но их нет.

Запрет ускользает из головы, его заменяют другие мысли. Скоро закончится четверть, у Эли плохо с химией и математикой. Я хочу завести об этом разговор, даже радуюсь, когда в пятницу вечером дочь отрывается от компьютера и приходит ко мне на кухню.

Но она начинает первая:

— Мы с девочками договорились сходить на площадь и посмотреть фейерверки. А потом все переночуем у Кристины. Можно?

Она уже одета для выхода: в чёрные джинсы и вязаный свитер. За плечом рюкзак, губы подкрашены, даже стрелки нарисовала.

Нет.

Нет-нет-нет. Я не могу отпустить её

— Давай ты останешься дома. Фейерверки будут запускать и у нас, посмотрим вместе, с балкона…

Я пытаюсь говорить спокойно. Не кричите, объясняйте, пишут в книгах по воспитанию. Покажите детям, что вы не просто запрещаете всё подряд, что у вас есть причина.

— Но я уже пообещала!

— Тебе нельзя туда идти.

— Почему?

— Ты знаешь, почему.

Потому что ты можешь сорваться и сделать что-то странное. Тогда все узнают, какой ты необычный ребёнок и захотят схватить тебя, оторвать от меня!

Такого в книгах по воспитанию нет.

— А я сказала, что пойду! Я не ненормальная, я могу делать всё, что угодно! – и она вылетает с кухни хлопнув дверью.

Я бросаюсь вслед, хватаюсь за ручку двери, но та не поддаётся. Толкаю створку – ещё и ещё. В двери даже нет замка, но я не могу её открыть.

Я не знаю, как справиться с собственной дочерью.

Когда дверь открывается, может быть уже поздно. Я накидываю одежду, забыв шапку и натянув рваные колготки. Уже стемнело. Ночь опасное место для любого подростка, а для моей дочери она в тысячи, в миллионы раз опаснее.

Ловлю такси, прошу водителя поторопиться, подрезать, даже сбить кого-нибудь, а в голове крутится: моя дочь там совсем одна.

Вдруг её напугают фейерверки, и она устроит землетрясение?

Вдруг над ней начнут смеяться другие девочки, и она превратит их в лягушек?

Когда я подъезжаю к площади, руки трясутся. Дверь машины не захлопывается с первого раза, без разницы, я уже бегу через толпу. Народу много, можно потеряться, но кто найдёт Элю, если не я.

Она моя дочь! Между нами должна быть особая связь, такая, чтобы я смогла её найти, защитить… Бегу на взрывы детского смеха. Девочки подростки, они всегда держатся группами, такие похожие, хотя Эля должна выделяться. А я…

Я замечаю её куртку в толпе.

С ней рядом четыре подруги, все лица мельком знакомы. У них подкрашены губы, шапки сняты, а в глазах весёлый огонь. Но только у Эли он может выплеснуться наружу, затопить всю площадь…

И это почти происходит, когда я хватаю её за плечо.

— Эля! – я запыхалась, дыхание сбивается. – Пошли домой.

Этого она не ожидала. Я чувствую всполохи её злости, давление в груди. Глаза потемнели до цвета грозового неба, но я не разжимаю пальцы.

— Мама… — тихо говорит дочь, и я понимаю.

Она пытается сдержаться.

— Уходи. Не трогай меня!

Земля мелко дрожит, но больше никто не замечает.

Эля делает глубокий вдох.

— Пожалуйста!

Я не могу.

Пальцы свело судорогой. Не могу отпустить.

И сзади раздаётся смешок.

Эля резко оборачивается, я поднимаю голову. Её подруги сбились в небольшую группу и смотрят на нас. Кристина, кажется, та самая, у которой она собралась ночевать, улыбается.

— Тебе смешно? – это не голос девочки подростка. Эля показывает, что её нельзя, ни в коем случае нельзя злить.

Но они не замечают.

— Иди домой. За тобой же мама пришла!

— А ты разрешения спросила?

— Она ещё водит тебя в школу?

Я хочу помочь дочери: зажать уши, закрыть глаза, всё, что угодно. Ведь этого я и боялась. Что кто-то начнёт смеяться над ней или…

В небе взрывается первый фейерверк.

Эля взмахивает рукой, будто отвешивая пощёчину кому-то невидимому. И девочки разлетаются в стороны. Кто-то падает в снег, Кристина, вскрикнув, хватается за щёку.

Взрывается вторая ракета, озаряя небо золотистым светом. Моя дочь поднимает руку и снег взлетает в воздух. Мы в эпицентре урагана, который устроила она. Но, закрыв глаза, тяжело вздохнув, она успокаивается.

Снег опускается на землю.

Тогда я понимаю – все смотрят на нас. На небе блестят разноцветные всполохи, но стоящие рядом люди разглядывают мою дочь.

У меня ничего не получилось.

Теперь они всё знают.

Колени подкашиваются, но я заставляю себя прийти в норму. Спокойно. Я ещё могу что-то придумать, отвлечь внимание. Чтобы они перестали пялиться на Элю! Чтобы никто её не тронул.

Пусть они решат, что это я! Пусть сделают что-то со мной, только не с ней. Убьют меня, сожгут, распнут, но не тронут мою дочь!

Я открываю рот, а Эля хватает меня за запястье. И говорит:

— Мама, не бойся.

И улыбается. Это не милая улыбка пай-девочки. Это лёгкая, свободная улыбка человека, который знает, что делает.

У меня в голове уже была целая речь. У вас галлюцинации. Вам показалось! Это был розыгрыш, просто невинная шутка. Она этого не сделала, это всё я!

Но никто не успевает заговорить. Эля начинает первой.

— Я ничего не делала.

Я снова чувствую, как что-то тяжёлое давит на грудь.

Кто-то из стоящих вокруг открывает рот и осекается. Взгляд Кристины, которая всё ещё держится за щёку, становится стеклянным.

— Я ничего не делала, — повторяет Эльвира. – Вы ошиблись. Это не я.

Дочь не смотрит на меня. В небе вспыхивают разноцветные всполохи. По подбородку Леры стекает ниточка красной от помады слюны.

— Это всё они, — она показывает пальцем на своих подруг. — Я тут не при чём, я просто стояла рядом.

Люди вокруг что-то бормочут. Взрываются фейерверки. Только я понимаю, что происходит.

И Эля говорит:

— Мне надоело. Пойдём домой.

Заготовленная речь, моя уверенность, всё осталось позади.

Мы идём пешком, и я только сейчас начинаю мёрзнуть. Эля неожиданно смеётся.

— Завтра в школе так попробую! Мне нужна пятёрка в четверти по химии. И по математике, и литерату…

Я больше не могу сдерживаться.

— Перестань! Зачем ты этого сделала? Я хотела тебе помочь!

Я хотела спасти её от гнева толпы. Я была готова отдать себя за неё! Но ничего не нужно.

Ей ничего от меня не нужно!

— Мам, ты что!? – она удивлённо смотрит на меня. – У меня получилось, ты же видела!

Ветер холодит лицо, успокаивает. И я наконец-то нахожу силы сказать:

— Так нельзя.

— Почему? Они же ничего не поймут. Я химичку заставлю себя лучшей ученицей назвать, легко!

— Это… — в голову приходит самый банальный из всех ответов. – Это нечестно!

— Зато удобно! – она тыкает пальцем в витрину магазина. – Хочешь что-нибудь отсюда? Что угодно? Я могу дать тебе всё, что ты хочешь, я всё для тебя сделаю!

У меня кружится голова.

Я хочу свою дочь назад. Хочу снова прижать к своей груди маленького, окровавленного младенца, хочу промывать ей царапины на коленках, защищать от насмешек…

Небо бросается на меня, воздуха не хватает. Но я могу выговорить:

— Идём быстрее.

Дома Эля закрывается в комнате. Я предлагаю ей чашку какао – чтобы согреться. И она кричит:

— Давай!

Я бросаю в кружку таблетки, одну за другой. И сахар, много сахара. Моя дочь может быть нормальной. Нужно просто постараться. Я снова сделаю её своей девочкой и смогу уберечь от всего мира.

А потом, отдав дочери кружку, я пытаюсь уснуть. Но не могу. Я лежу и прислушиваюсь к звукам в ночи. За окном проезжают машины, фейерверки отдаются вдали.

В горле пересыхает, и я выбираюсь на кухню за водой. На столе забыта коробка с таблетками. Может, здесь хватит и мне?

Позади раздаются тихие, неловкие шаги.

Я оборачиваюсь и встречаюсь глазами с дочерью.

Она стоит на пороге. Худое тельце в ночной рубашке, угловатая фигура подростка.

— Ты что-то со мной сделала, – это даже не звучит так вопрос.

— Я не…

— Я знаю!

Дом содрогается. Звенит посуда, фотографии со стен летят на пол.

— Ты… Ты меня отравила!

Я не могу объяснить. Её тёмные, почти чёрные глаза видят меня насквозь.

Эльвира поднимает руку, и в воздух взлетают ножи. Лампочка бешено мерцает. Я вжимаюсь в стену и понимаю — это всё.

Я пыталась, видят боги. Я пыталась. Но не смогла.

Я заслужила всё, что она сейчас со мной сделает.

Но раздаётся лишь стук упавших ножей. Когда я открываю глаза, Эля тяжело дышит, прислонившись к стене.

— Я… Ухожу, — с трудом выговаривает она. И скрывается в прихожей.

Мне остаётся только сползти вниз по стене. Я жду хлопка двери, взрыва, уничтожающего дом. Вместо этого всё затихает.

И в прихожей падает тело.

Мне нужно время, чтобы прийти в себя, подняться с колен и медленно обойти все ножи.

Эльвира лежит около двери.

Она не дышит. Последняя доза, которую я подмешала в какао, всё же подействовала.

Я обнимаю ещё теплое тело. Она смотрит в пустоту нежными, голубыми глазами. И это больше не демон, не ведьма, не нечто. Это моя маленькая Эля.

Я смогла вернуть свою дочь.