«Бумажная работа»: рабочие записи о Дале, Ушакове, Ожегове и разном кринже
Даль собирал «живой, дикий, разноголосый» язык империи. Его словарь — это хаотичная, пёстрая, народная «выползина», свободная рубаха, из которой новая советская власть пытается вылезти.
Ушаков (по воле Ленина) шьёт новый государственный френч. Язык Даля для большевиков — это «змеиная шкура» царизма, которую нужно сбросить. Ленинский наряд Ушакову — это приказ укоротить язык целому народу (на деле — огромному количеству «братских народов», братских народов язык вековой), «укротить» стихию, обрезать крестьянские диалекты, региональные говоры и религиозные пласты, загнав язык в строгие рамки пролетарской нормы.
Ушаков с задачей справляется, но его словарь из четырёх томов всё равно похож на словарь Даля — пусть лишь внешне, но ведь похож. Ушаков садится за малый толковый словарь, но умирает, и малый словарь становится Словарём Ожегова.
Живой великорусский язык — Пушкин — Даль — Ушаков — Ожегов — Толковый малосоветский язык.
Была жизнь — стал толк.
Ожегов, вероятно, лучше многих «ведает, что творит», ведь Даль — эталон в его профессии. Это и есть ожог. Он сам режет слова, чтобы никто другой не резал (или даже чтобы не резал кто-то другой). Это змея, которая пытается выползти из кожи вон неполностью.
Иван Грозный основал Печатный двор, чтобы богослужебные книги стали одинаковыми, избавились от местечковых искажений, то есть всё от тех же «крестьянских диалектов и региональных говоров». Ленину Даль мешает тем же — мешает тотальной унификации, пропаганде и ликбезу.
И у Ивана Грозного, и у Владимира Ленина одна проблема. Это «кризис разнобоя».
И печатный станок Фёдорова, и словарь Ушакова — орудия не просвещения, а централизации власти. Они нужны, чтобы народ понимал приказы центра одинаково «от Москвы до самых до окраин».
Иван Фёдоров и Дмитрий Ушаков тоже виновны, так как хорошо делали свою работу. Как и все в «Бумажной работе».
Иван Фёдоров бежит от бунта переписчиков. Над Ушаковым и Ожеговым висит цензура и госбезопасность, готовые обвинить в буржуазном толковании или чём-то таком. Это то же самое. Трагедия Демиургов.
Суть послания и одной власти, и другой — «слишком много разных, сделай одного».
Словарь Даля был абсолютной выползиной — просторной, хаотичной, сброшенной кожей дикой живой империи. Он пах трактирами, псковскими болотами, сибирскими приисками и местными говорами. Это был язык молитв, суеверий и дикого хохота. Он был прекрасен, но совершенно непригоден для расстрельной команды. Невозможно издать центральную директиву или приказ о мобилизации на языке, который знает сорок разных слов для обозначения метели.
Чтобы построить Новый Мир, власть должна была выйти из далевской выползины. Владимир Даль оставил после себя дремучий лес; Дмитрию Ушакову приказали высадить алюминиевые огурцы на брезентовом поле.
Иван Фёдоров собрал разбегающиеся перья переписчиков в единообразный свинцовый шрифт Московского печатного двора, чтобы выжечь ересь. Дмитрий Ушаков загнал буйный, орущий лексикон улиц в строгие клетки картотек, чтобы выжечь буржуазную стихию.
Печатный станок XVI века и советский четырёхтомник XX века — это одно и то же оружие: железный гребень государства, призванный расчесать спутанные бороды народных говоров. Власть велит печатнику и лексикографу бороды брить и обрядить всех в мундир нового образца. Единого. И как только словарь напечатан, язык перестаёт быть живой рекой. Отныне он — официальный канал, где каждое слово на границе обязано предъявить паспорт. Был словарь живого языка, стал словарь толка (толковый словарь). В случае с Ожеговым — ещё и малого толка (малый толковый).
Языку Пушкина не просто сделали обрезание, но и объявили главной ту часть, которую отрезали, а не от которой. От слона отрезали Моську и провозгласили слонихой.
Впрочем, ошибочно полагать Ушакова и Ожегова вредителями и палачами языка. Они и впрямь виноваты, но снова тем, что хорошо сделали свою работу (как и Дубельт, как и Бельтов, как в принципе и Пушкин). Ушаков и Ожегов укрывали останки языка от полного уничтожения.
В язык выплеснулся большевистский новояз, блатная феня, лагерный жаргон и конторский канцелярит. Важно было не пустить всё это в словарь, не дать стать лексической нормой.
Нужно было чем-то ответить на появившийся марразм — «новое учение о языках» академика Николая Марра, считавшего язык Даля «языком классовых угнетателей и буржуев», который нужно было уничтожить, создав новый «пролетарский язык мировой революции».
Ушаков был профессором старой московской школы. Ожегов — его учеником, отец которого стоял у чана. Они попросту должны были создать новый словарь, чтобы русский язык не разорвало между циркулярами и дворовым матом.
Ушаков писал, что Даль зафиксировал крестьянский, доиндустриальный, диалектный язык середины XIX века. Но к тридцатым годам миллионы людей переехали в города, появились радио, авиация, заводы, изменилась базовая грамотность. В 1935 году говорить языком Даля было уже невозможно.
Ожегов писал, что стране был нужен рабочий инструмент ликбеза. Огромная крестьянская страна училась читать и писать. Словарь Даля не давал ни норм, ни ударений и мог запутать полуграмотную массу людей.
Словарь Ушакова рождался в муках и под страшным давлением. Пресса громила первый том за «политическую близорукость авторов». Им было страшно.
Коллега Ушакова, великий лингвист Виктор Виноградов, был в ходе работы арестован и сослан. Живые слова приходилось помечать как устаревшие, церковные и даже предосудительные. И наоборот — вводить в словарь плакатные термины.
Живая стихия языка Пушкина и Даля подменилась толкованием Ушакова–Ожегова и нормой. Но для самих лингвистов — Виноградова, Ушакова, Ожегова, Ларина и других — эта кастрация была меньшей из зол.
Оставленный диким и нерегулируемым, язык неизбежно наполнился бы советским суррогатом и погиб бы в адских муках.
Филологи решили принять огонь на себя, самим очертив границы «литературной нормы», сохранив в ней язык Пушкина, Толстого и Тургенева, пусть и очищенный от архаизмов и диалектизмов.
По сути, они создали корсет для раненого языка. Он ограничивал движения и превращал вольную выползину в грубую униформу. Но без этого корсета переломанный хребет русской культуры мог и вообще не удержаться.
Сокращение Ожеговым словаря Ушакова и вовсе выглядело прагматическим решением послевоенного времени. Бумага была в дефиците, нужен был один компактный настольный словарь. Справочник — как правильно писать. Ожегов убрал из словаря огромное количество синонимов.
Это не предательство, а военно-полевая медицина — циничная и решительная. Моську объявили слонихой от безысходности. Издать всё было невозможно, и общество согласилось ограничиться тем, что влезло в один том.
Уверен, Виноградов, Ушаков и Ожегов понимали, что режут по живому. Но они верили, что консервируют ядро языка, его семя. Чтобы оно перезимовало, а после холодов могло быть посеяно заново.
И оно перезимовало.
Это не значит, что язык Даля теперь восстанет из пепла. Великий лексический материк ушёл под воду — за минувшие 150 лет мы безвозвратно потеряли около 40 процентов далевских слов.
Но язык не умер. Некоторые слова вернулись с другими смыслами:
- двач был предметом, состоящим из сросшихся близнецов;
- порно означало «крепко» и «надёжно»;
- прикол назывался колышек для привязывания лодки.
Язык натягивает старые формы на новую реальность, полностью стирая и замещая изначальные смыслы.
«Малый толк» Ожегова долгое время правил бал. Но сейчас происходит подлинная филологическая революция. Сдерживающий корсет лопнул, и освободившийся язык побежал, но не назад, к Далю, а вперёд — в Интернет.
Новый Даль известен как ГИКРЯ — Генеральный Интернет-корпус русского языка. Он в реальном времени фиксирует миллиарды словоупотреблений из соцсетей. Язык снова стал живым, диким, нерегулируемым и орущим — как во времена Даля. Только вместо псковских пахарей и сибирских ямщиков теперь блогеры, геймеры и подростки.
Сбросив тесный малосоветский мундир Ушакова и Ожегова, язык сшил себе новую, абсолютно безумную цифровую выползину.
Да, корневую магию держат теперь лишь избранные мудрецы старой школы. Зато язык стал невероятно силён в своей новой, пугающей многих пластичности. На смену лаконичному толку минувшей зимы пробился тот же дремучий хаос, который описал когда-то Владимир Иванович Даль.
Лайк, если флексит, мои закадычные наперсники.
#БумажнаяРабота