Дело решил простой…
Следователь уснул, не отъехав от Воскресенска и версты. Чехов сидел от него справа и всю дорогу видел седой затылок, стриженный коротко, и розовую складку над воротником мундира. На ухабах затылок кивал.
Тройку дали лихую, с чужой конюшни, и ямщик гнал так, будто ему приплачивали за каждую сбережённую минуту. Уездный врач ехал следом в собственной таратайке и отстал ещё в поле, когда под ним что-то заскрипело; догонять он, похоже, не собирался. До места было десять вёрст.
Проснулся следователь оттого, что на подъёме смолк колокольчик. Первым делом он посмотрел на небо. С запада шла туча, тяжёлая, как мокрый войлок, и следователь сказал, что будет дождь, а в дождь протокол писать негде, и что так было всегда.
— Двадцать пять лет, — сказал он без всякой связи. — Мне ведь членом суда обещали. Ещё при покойном председателе.
Кто обещал и почему не сделал, он не объяснил. Чехов подождал, не дождался и стал смотреть на рожь. Рожь стояла сизая, под цвет туче, и ходила волнами, хотя внизу, у дороги, ветра не было вовсе.
Покойник был фабричный, не здешний. Нашли его у просёлка манехинские мужики.
Мужики встретили тройку за версту до деревни. Стояли поперёк дороги, человек шесть, без шапок. Рыжий, с бородой клином, шагнул вперёд и повалился на колени прямо в пыль, и следователь испугался его, кажется, больше, чем тучи.
Просили не везти мёртвого в деревню и не резать его там. Просили Христом-богом. Рыжий плакал, не вытирая лица, и между словами крестился.
— Бабы и ребята спать не будут, ваше благородие. Он же не тутошний.
Бабы и ребята были доводом для начальства, это Чехов понял сразу. Главное было в «не тутошнем». Свой покойник полежал бы в своей избе под образами, и никто бы не боялся: свой обмыт, отпет, свой уйдёт куда положено. Чужой, да ещё убитый, никуда не уйдёт. Такой ходит. Чехов знал это с детства, из кухонных разговоров, которые взрослые заводили, когда думали, что дети спят, и знание это лежало в нём рядом с учебником анатомии, не мешая ему и нисколько им не опровергаясь.
Следователь ломался долго. Где писать, если хлынет? В телеге? На колене? Он смотрел то на рыжего, то на тучу, и всё-таки туча пугала его больше. Потом лицо его прояснилось: он сообразил, что протокол можно набросать начерно, карандашом, а набело переписать дома, при лампе. От облегчения он даже засмеялся и полез за карандашом, хотя писать было ещё нечего.
Так дело решил карандаш. Чехов это запомнил.
