Есть женщины в русских издательствах: что сделали для книжного мира Анна Достоевская и Софья Толстая

Толстой не проигрывал дом в карты.

Он продал дом, чтобы отдать карточный долг. Разница есть, и она не в пользу графа: проиграть можно сгоряча, за одну ночь, спьяну; а продать — значит на трезвую голову сесть, написать распоряжение и отправить его в имение почтой, точно понимая, что делаешь и чего лишаешься.

В 1854 году главный яснополянский дом, тот самый, в котором он родился, ушёл к соседнему помещику Горохову — по разным пересказам, тысяч за пять. Покупатель разобрал постройку по брёвнам и перевёз к себе в Долгое, за тридцать с лишним вёрст.

Пять тысяч.

Запомним эту цифру и пойдём дальше.

Играл он много и плохо, и дом был не первой его потерей — просто самой заметной. К той же поре относится и первый его издательский опыт: в Севастополе Толстой с офицерами затеял солдатский журнал «Военный листок», вложился и разрешения сверху не получил. Так что издательская биография Льва Николаевича открывается убытком, а первая его типографская строка — это расписка.

Вернувшись в 1856 году, он поселился во флигеле и прожил там остальные полвека, показывая гостям пустое место, где стоял дом. Туда же, во флигель, он через шесть лет привёз молодую жену. Все тринадцать её родов, вся «Война и мир», все ночные переписывания черновиков — всё это происходило в служебной постройке, потому что господская была продана и увезена.

Роман «Игрок» написал не он.

Его написал человек, который к тому времени успел похоронить два собственных журнала и остаться должным за оба. Игроком в этой паре был граф, а книгу про игрока сочинил банкрот. С разделением ролей у русской литературы всегда было неважно.

Из этого следует вещь, которую нужно уложить в основание, как кладут первый венец.

Оба они были никудышными издателями. Мало того: оба были никудышными в обращении с деньгами вообще. Один играл и проигрывал, другой к старости объявил всякую литературную собственность безнравственной и раздал написанное даром. Ни один за долгую жизнь не научился сводить приход с расходом.

И оба были гениями.

Это не оправдание и не совпадение. Это одно и то же устройство головы: человек, способный держать в уме четыреста персонажей и не спутать, кто кому кем приходится, обыкновенно не в состоянии удержать в уме вексель на двести рублей со сроком в марте. Мощность уходит туда, куда уходит, и распределить её по своему желанию нельзя.

Сегодня на это смотрят иначе. Сегодня в порядке вещей обсуждать, сколько мужчина обязан зарабатывать, и мерить этой цифрой человека целиком, как аршином меряют сукно. По такой мерке оба героя этой статьи — неудачники: сорокалетние должники без собственного дома, один живёт во флигеле рядом с пустым местом, другой заложил всё, что ещё напишет, на девять лет вперёд. Ни того, ни другого сегодня не стали бы слушать.

Гений — не заслуга и не профессия. Это инструмент, выданный человеку без его согласия и без инструкции. А инструменту нужен мастер: тот, кто держит рукоять, точит, убирает в футляр и следит, чтобы никто не порезался. Мастерство — тоже дар, но из другого ведомства, и путать их не следует: скрипка не умеет себя продавать, и это не порок скрипки.

Мастера в обоих домах нашлись. Дело поставили жёны — обе, причём одна научила другую.

Двадцать пять тысяч чужих денег

У Достоевского история та же, только дороже.

Журнал «Время» братья Достоевские вели вдвоём: Михаил Михайлович — по хозяйственной части, Фёдор Михайлович — по литературной. В 1863 году журнал закрыли по цензурному поводу. Взамен завели «Эпоху», и она пошла ко дну. Десятого июля 1864 года Михаил умер, оставив долги по журналу, по типографии и по табачной фабрике, которой тоже занимался.

Фёдор Михайлович принял эти долги на себя. Не по закону — по закону он не был обязан ничем. По совести.

Дальше цифры даёт сама Анна Григорьевна, а её счёту можно верить: долгов было около двадцати тысяч, а с наросшими процентами к их возвращению из-за границы — около двадцати пяти. Расплачивались тринадцать лет и рассчитались за год до его смерти.

Тринадцать лет.

Первого июля 1865 года, придавленный этими векселями, он подписал с Фёдором Стелловским тот самый договор, по которому в случае просрочки издатель девять лет печатал бы его даром. Про эту историю я недавно писал отдельно, с секундомером в руках; здесь она нужна другим боком. Человек, которого мы знаем как автора пяти великих романов, в тридцать девять лет был издателем-банкротом, а в сорок четыре заложил себя целиком, потому что иначе было не расплатиться за чужую табачную фабрику.

Оба они умели написать книгу. Ни один не умел её продать.

Замечу на полях, что редактором Фёдор Михайлович был как раз первоклассным: «Время» он собрал быстро, авторов чувствовал, полемику вёл блестяще, подписка росла. Погубила журнал не редактура, а арифметика. Подписные деньги приходят раз в год вперёд, а бумага, набор и гонорары платятся каждую неделю; если между этими двумя потоками нет человека, который день за днём сводит одно с другим, предприятие валится независимо от того, кто в нём печатается.

Такого человека у братьев Достоевских не было. Он появился через восемь лет.

Январь 1873 года

«Бесы» печатались в «Русском вестнике» у Каткова, и по договору право на отдельное издание оставалось за автором. Обычный порядок был такой: автор либо продавал это право книгопродавцу оптом, либо отдавал тираж на комиссию — и в обоих случаях получал остатки. Посредник забирал уступку, доходившую до трети цены, а то и больше, и при этом ничем не рисковал: не продалось — вернул.

Тут стоит объяснить, за что посредник берёт свою треть, потому что объяснение это не изменилось за полтора века и я его повторяю каждый год. Книгопродавец берёт на себя склад, витрину, доставку, деньги вперёд и риск непроданного. Всё перечисленное стоит денег, и треть цены — не грабёж, а тариф. Грабёж начинается там, где посредник получает свою треть, но риска не берёт: товар лежит у него на комиссии, деньги приходят по факту продажи, а непроданное едет обратно к издателю. Вот это и был обычный порядок 1873 года. И, если вам интересно, обычный порядок 2026-го.

Анна Григорьевна посчитала и решила издавать сама.

Ей было двадцать шесть лет. Образования по этой части — никакого; из ремесла за плечами только стенография и шесть лет разбора мужниных черновиков. Она обошла типографии, сравнила цены на бумагу и набор, выяснила, что почём и кто кому сколько должен уступать, — и завела дело.

Тираж — три с половиной тысячи экземпляров. Склад — собственная квартира: книги стояли в прихожей и в детской, и покупатели приходили туда же. Объявление она дала в «Голос», обыкновенное, в несколько строк: продаётся, столько-то, обращаться по адресу.

Книгопродавцы, разумеется, явились и предложили взять оптом с обычной уступкой. Она отказалась и продавала сама, уступая ровно столько, сколько считала нужным, и только тем, кто платил наличными. Комиссии — то есть «возьмём, а рассчитаемся, когда продадим» — она не давала никому и никогда.

Муж, по её собственному признанию, в успех не верил и в затею не вмешивался.

Отдельная её работа — кредиторы. Векселя покойного Михаила Михайловича гуляли по рукам, скупались за бесценок, предъявлялись внезапно и, как водится, в самый неподходящий день. Она научилась разговаривать с этими людьми: узнавала, за сколько вексель куплен, предлагала частичное погашение живыми деньгами и добивалась рассрочки. Двадцатилетняя стенографистка за несколько лет выучилась вексельному праву — не потому, что интересовалась, а потому, что иначе описали бы мебель.

За год ушёл почти весь тираж. По её собственному счёту дело дало семье около пяти тысяч рублей чистыми.

Пять тысяч.

Оговорюсь честно: рубль 1854 года и рубль 1873 года — не один и тот же рубль, и складывать их в столбик нельзя. Но цифра стоит рядом с той, за которую увезли в Долгое дом, где родился Толстой, и я не вижу причины делать вид, что не заметил.

Муж голова, жена шея

Дальше было то, что в производстве называется отладкой.

Она наладила прямую почтовую торговлю — контору с длинным и очень честным названием: «Книжная торговля Ф. М. Достоевского (исключительно для иногородних)». Смысл названия прямой: с петербургскими лавками не связываемся принципиально, работаем напрямую с читателем в Вятке, в Перми, в Иркутске. Заказ письмом, книга посылкой, деньги наложенным платежом. Об этом будет отдельный разговор — механика там красивая и обидно современная.

Обидно — потому что так можно и сегодня, и это делают. Двадцать лет ровно этим занимается Юлия Зайцева, продюсер Алексея Иванова: с 2006 года собственный продюсерский центр, свой юрист, свой бухгалтер, все права автора в одних руках и ни одного агентства между автором и деньгами. Она первой в стране открыла на маркетплейсе магазин одного писателя и превратила его в читательский клуб — то есть отдала посреднику полку, но оставила себе покупателя и разговор с ним. Иванов в это время пишет романы и в переговорах не участвует.

Разница с 1873 годом при этом куда мельче, чем кажется. Анна Григорьевна нанималась стенографисткой на двадцать шесть дней подённой работы. Юлию Зайцеву звали на один краеведческий проект. Ни одна из них не шла в издатели, и ни одной этого не предлагали.

Такие должности не открывают и на них не нанимают. Они нарастают сами, слой за слоем, в той пустоте, которую гений оставляет за собой, — и занимает их тот, кто оказался рядом и умеет считать.

Считать и любить. Потому что иначе никак: на одном расчёте эту работу не выдержать, а на одной любви — не поднять.

Достоевский в дело не лез. Он писал «Дневник писателя», а она его же и издавала, и это, пожалуй, единственный в русской литературе случай, когда автор, редактор, издатель и книготорговец умещались в одной квартире и один из них носил передник.

Разделение труда вышло исчерпывающее: он придумывал, как устроен человек, она — как устроен оборот.

И вторая

Через двенадцать лет в Ясной Поляне сложилась та же задача.

Толстой к середине восьмидесятых шёл к тому, чтобы отказаться от литературной собственности вообще; в 1891 году он это и объявил публично, отдав всё написанное после 1881 года в общее пользование, кому угодно и бесплатно. Позиция была честная и цельная. Детей у Софьи Андреевны было тринадцать, выжило восемь, и кормить их следовало не позицией.

Она взяла издание сочинений мужа на себя: многотомные собрания, подписка, договоры с типографиями, корректуры, склад, рассылка. Права на всё написанное до 1881 года остались за семьёй, и на них она эту семью и содержала — годами, при живом и здоровом авторе, который в это время публично объяснял, что литературная собственность безнравственна. Ссорились они из-за этого до конца, и обе стороны были по-своему правы, что в семейных делах и есть худший вариант. И, по свидетельствам, ездила советоваться о том, как это делается, к вдове — нет, тогда ещё не к вдове: к жене Достоевского.

Одна женщина, разобравшаяся в бумаге, наборе и отпускной цене, передала это знание другой женщине, у которой была ровно та же беда: гений в доме и счета на столе. Никаких курсов, никакого цеха, никакой гильдии. Личная передача ремесла из рук в руки, как передают инструмент.

Некрасов тут напрашивается, и я его позову, но не в том виде, в каком он обычно приходит.

Останавливали они не коня.

Так кто же заработал

Вопрос, ради которого всё это и рассказывалось: кто заработал эти деньги — гениальный муж или расчётливая жена?

Ответ скучный и единственно возможный: оба, и разделить нельзя даже приблизительно. Рукопись без оборота — это стопка бумаги в сундуке, её находят через сто лет и умиляются. Оборот без рукописи — торговля пустотой. Ни одна половина сама по себе не стоит ничего, и вопрос «чей вклад больше» имеет ровно столько же смысла, сколько вопрос, какое из полушарий думает.

Муж да жена — одна сатана.

Правая рука пишет, левая придерживает лист. Спросите у правой, кто написал письмо, — она ответит уверенно, и она соврёт.

Отсюда, кстати, и общее правило, которое писатели и издатели наблюдают веками: писатель, взявшийся сам себя издавать, почти всегда садится в два кресла и в обоих сидит плохо. Это разные профессии — разный склад, разный ритм, разное отношение к риску. Литератор, ставший хорошим издателем, — редкость вроде хирурга, который сам себе удачно вырезал аппендикс.

Быть гением — крест, и несёт его не тот, на ком он висит, а весь дом. Это, вопреки распространённому убеждению, вовсе не означает, что дом обречён быть несчастным и нищим. Обе эти семьи были в итоге вполне благополучны. Просто благополучие в них добывал не тот, чьё имя стоит на обложке.

Чего нет в учебниках

Я держал в руках несколько историй русского книжного дела. Сытин там есть, и он заслужил. Смирдин есть. Суворин, Маркс, Вольф, Павленков — все на месте, все с портретами.

Двух женщин, которые первыми в России поставили независимое авторское издательство с прямыми продажами, там нет. Есть жёны писателей — в главах про писателей, отдельной строкой, обыкновенно со словом «преданность».

Между тем в сухом остатке дело выглядит так. Мужья создали литературу и не создали предприятия. Жёны создали предприятия и тем оставили литературу в семье, а не у кредиторов. Первое считается судьбой, второе — бытом.

Долги по «Времени» и по табачной фабрике покойного брата были закрыты в 1880 году. Достоевский умер двадцать восьмого января 1881-го — свободным человеком, ничего не должным никому, впервые за семнадцать лет.

Успел на год.

Как-нибудт напишу о том, как работала «Книжная торговля Ф. М. Достоевского (исключительно для иногородних)»: заказ письмом, посылка почтой, наложенный платёж и вся арифметика прямых продаж за сто с лишним лет до маркетплейсов.