Ляссе для мёртвого поэта. Глава 12. Переплётная крышка

Закрытая книга безупречна. Невинна. Недобитая опечатка ещё не бросилась встречать гостей, да и если какая глупость затесалась между страниц, спорить с ней пока некому. О закрытой книге говорят, как о покойнике, только хорошее, и говорят охотно — никто не проверит. Её ставят в пример, дарят к юбилеям и цитируют по памяти, которой нет. Издатели знают это лучше других. Самые тёплые чувства достаются книгам, которые так и не вышли.

Было без пяти одиннадцать. Успел.

У ворот стояла «газель» с чёрной лентой и надписью «Специальная» на борту. Слово было дурацкое — будто написать правильное постеснялись, как стеснялись называть правильным словом медведя. Возле газели стояло человек двадцать, больше старики, в тёмном, по-осеннему. Платон встал позади всех.

Двое рабочих в галошах, облепленных рыжей глиной, подошли к задней двери. Прежде чем лезть внутрь, тот, что постарше, вытер ноги о подножку. Второй зачем-то сделал то же самое.

Гроб поставили на тележку. Он и впрямь напоминал книгу — из некрашеных досок, светлый, с прямыми углами, и пах лесопилкой. Ни обивки, ни креста, ни кистей. Скромный переплёт без названия, какой бывает у старых изданий.

Гриневич, который коленкора в руки не брал и про ледерин говорил, что это клеёнка с претензией, уходил в голой сосне. Так, догадался Платон, у них полагалось. Он этого не знал. Он много чего, оказывается, не знал.

Платон подумал, что, будь Лев Соломонович тут, он постучал бы по крышке согнутым пальцем, послушал и сказал своё «приемлемо». Потом сообразил, что Лев Соломонович тут и есть. И представил, как тот мог бы постучать по крышке изнутри.

Старший покатил тележку, второй шёл следом и нёс колышек с табличкой, словно лопату, остриём назад. Платон читал её, как читают в трамвае чужую газету: не хотел, а читал. Буквы были набиты по трафарету, «С» в отчестве села ниже строки. «Неприемлемо!» — подумал Платон голосом учителя, будто и над гробом держал корректуру.

Процессия растянулась по аллее. В конце шли двое. Непросыхающее пальто с сумкой, которую, видимо, негде было оставить, и Северин — в хорошем плаще, со шляпой в руке. Платон пристроился между ними. Свешников грустно кивнул ему.

Когда все остановились, откуда-то появилась Вера Николаевна — какая-то особенно маленькая, в чёрном платке. Она задрала голову и оглядела Платона.

— Чего это вы чумазый? Как арапчонок.

Не дожидаясь ответа, она достала из рукава платок, поплевала на него и принялась тереть Платону щёку. Он нагнулся, чтобы ей было удобнее.

— Как мамочка, — сказал Свешников.

— Скорее, как нянечка, — отозвался Северин, не поворачивая головы.

Вера Николаевна сунула платок обратно в рукав и растворилась.

Гроб опустили на ремнях, неторопливо, в два приёма. Невысокий человек в кепке, которого Платон видел впервые, прочёл над ямой что-то на языке, которого Платон тоже не знал. Читал он быстро и буднично, как читают расписание, и никто не плакал.

Потом стали бросать землю. Бросивший втыкал лопату в отвал, и подходил следующий. Платон не знал, зачем так, но сделал так же. Земля стукнула о крышку.

Остальное доделали рабочие, быстро, в четыре руки.

Люди подходили к холмику по одному и почему-то клали на него камешки: кто доставал из кармана, кто из сумочки, а кто просто разжимал кулак, будто держал всю дорогу. Цветов не было ни у кого.

— Слышал, — сказал Северин.

Платон кивнул. Надо было что-то ответить, и он ответил то, что было правдой:

— Я хотел ему книгу принести. Положить.

— В гроб не кладут, — сказал Северин.

Он сунул руку в карман плаща и достал два камешка, серых, в розовую крапину, с острыми краями.

— Вот. Камень кладут. Приносят со своей земли, чтобы выложить ему дорогу. — Он протянул один Платону. — Держите.

— Откуда дровишки?

— С Литейного, вестимо. Наша земля — Литейный.

Камень был тяжелее, чем казался. Платон подержал его на ладони, нагнулся и положил на холмик, среди чужих. Северин положил свой рядом, встык, без зазора.

Свешников подошёл к холмику последним и тоже положил камешек. Постоял, вздохнул.

— Мне ехать, — сказал он, будто сам себе.

Потом хотел сказать ещё что-то, но вместо этого взял руку Платона обеими своими, маленькими и холодными, подержал, как держат книгу, перед тем как положить обратно, и пошёл к воротам, кособочась от сумки.

Люди стали расходиться — по двое, по трое, не оглядываясь, как расходятся после лекции. Платон стоял над холмиком и смотрел на камешки, думая, как мало он знал о Гриневиче. Кто-то взял его под локоть.

— Навряд ли мы нужны Лёвочке здесь, — сказала Вера Николаевна.

И повела его к воротам — мелко и быстро, так что ему, большому, приходилось укорачивать шаг. У ворот отпустила, молча прислонилась к нему, кивнула и пошла по улице одна. Платон долго смотрел вслед, пока крошечный человек не свернул за угол.

Вечером опять пошёл дождь.

Платон сидел дома, не сняв пиджака. Он достал из буфета водку, отвернул крышку и долго держал бутылку, не зная, что сказать. Поминать полагалось со словами, а слов у него за день не прибавилось.

— Выпьем, няня, — сказал он в пустую комнату.

Никто не ответил. Платон закрутил крышку и сунул бутылку в карман плаща.

Вышел на улицу. Пить одному не хотелось.